VII
Между тем на балконе у Субботиных собралось целое маленькое общество: Милочка Назимова, Кокочка и ещё несколько молодых людей и девушек, знакомых Лизы.
Кокочка стоял в дверях балкона и, сильно жестикулируя, что-то напевал своим красивым баритоном, должно быть, что-то смешное, так как голос его то и дело заглушался взрывами весёлого хохота.
«Ах как скучно!» — подумал Лёва, подходя к даче вместе с Иринкой.
Юноша надеялся, что Назимовы из деликатности долго не останутся и к тому времени, как он вернется, их уже не будет, а между тем оказывалось, что ещё и новые гости подоспели.
— Иринка, пойдем ко мне! — предложил он. — Нужно наши цветы в воду поставить!
Они прошли в его комнату задним крыльцом, минуя гостей.
Лёва достал в кухне большую кружку воды, сам подровнял и подрезал букет и затем торжественно поставил его у себя на письменном столе, под картиною Иринки.
— А я-то и не поблагодарил тебя за нее! — проговорил Лёва с улыбкой, нагибаясь к девочке.
Иринка подняла к нему свое счастливое личико, и Субботину в первый раз бросилось в глаза, как прелестно было оно — смуглое, тонкое, с такими большими лучистыми глазами.
«Какой красавицей, однако, обещает сделаться со временем моя Чернушка! — с гордостью подумал юноша, и ему вдруг стало досадно, что она и на самом деле не его родная сестра. — Вот ведь уедем теперь… расстанемся навсегда, быть может… что-то с нею будет потом?..» — Чёрный Жук, ты скорее учись, — проговорил он совсем неожиданно. — Зимою мы переписываться будем! Хорошо?
Но девочка не слыхала его вопроса, она была занята другим.
— Цветок, какой чудный цветок! Кто тебе дал?! — с удивлением воскликнула Иринка, увидев на ковре пунцовую розу Милочки и теперь бережно поднимая её с пола.
— Ах, это Назимова вздумала награждать меня, когда я давеча проезжал мимо их сада… — равнодушно ответил Лева. — Сунь его в воду, голубка, и пойдем, мама и бабушка ждут нас.
— Мил… — начала было Иринка и вдруг остановилась.
— Ну да, Милочка, оставь это, идём же!
Но девочка не двигалась с места и, опустив ресницы, продолжала мрачно вертеть цветок.
— Поставь же в воду, говорят тебе, Иринка, и идем скорей!
— Я не стану! — проговорила она наконец, сердито швыряя розу на стол.
— Чёрный Жук, а Чёрный Жук, да никак ты сердишься?! — расхохотался юноша. — Ну о чём тут говорить, не хочешь опускать в воду цветок — и не надо, и я не хочу, значит, брось его опять на пол, если желаешь, и пойдем. — Лёва направился к двери.
— Тебе не жаль его? — спросила Иринка.
— Ни чуточки даже, ты ведь видишь, он валялся на полу, я совсем и забыл о нём; должно быть, давеча из петлицы выпал, когда я к обеду переодевался!
— Из петлицы? Значит, она тебе в петлицу вдела его?
— Ну да, в петлицу, так что же? Чудачка ты этакая, право!
— А если так, то и я в петлицу хочу! — быстро проговорила девочка и, выдернув из своего букета одну ромашку и немного куриной слепоты, приподнялась на цыпочки и начала старательно продевать их в петлицу Лёвы.
— Мне не достать, ты такой высокий, сядь на стул, — приказала Иринка.
— Извольте, извольте, сударыня, могу и сесть и даже на колени встать, если желаете! — смеялся юноша и шутя опустился на одно колено.
Иринка с большой важностью засунула в петлицу пучок куриной слепоты и затем, видимо очень довольная, объявила, что теперь они могут идти к бабушке.
На балконе гости уже давно поджидали Субботина. — А вот и наш принц-невидимка, mesdames! — весело проговорила Лиза, увидев брата.
— Где это вы так долго пропадали, принц-невидимка? — напустилась на него Милочка. — Нечего сказать, хорош тоже, не успел приехать, как и сбежал сейчас!
— Где пропадал, ещё спрашиваешь, — дразнила Лиза, — известно где, разве не видишь Чернушку, даму сердца его?!
— Это она, должно быть, наградила вас такой изящной бутоньеркой? — насмешливо кинула Назимова.
— А где же пунцовая роза Милочки? — недовольным тоном спросила Лиза.
— Моя дама сердца не разрешает мне носить других цветов, кроме тех, которые она сама собирает для меня! — с напускной важностью ответил Лёва. — А потому, как видите mesdames, я, вероятно, буду вынужден в течение всего лета носить куриную слепоту! — И, тихонько обняв Иринку, Лёва ласково притянул её к себе.
Девочка с гордостью смотрела на окружающих, и счастливая, торжествующая улыбка не сходила с её лица.
Зато Милочка вся вспыхнула от досады, и на минуту хорошенькое личико девушки утратило свое обычно выражение вербного херувима.
«Однако и неземные создания, по-видимому, тоже умеют злиться!» — внутренне радовался Лёва, очень довольный, что ему удалось рассердить Назимову.
— Аи, аи, аи! Кузиночка! — принялся дразнить её Замятин… — А я и не подозревал, что у вас такая хорошенькая соперница!
Кокочка в первый раз видел Иринку.
— Скажите, пожалуйста, где это наш принц-невидимка такую красавицу выискал? Настоящая цыганочка, да и только. Глазищи-то, глазищи одни чего стоят, у-у-у-у какие! — восторгался Кокочка и, наклоняясь к девочке, старался насильно притянуть её к себе. — Цыганочка, вы позволите мне расцеловать ваши прелестные глазки, надеюсь, что ваш принц будет менее строг, чем вы на этот раз, и не вызовет меня на дуэль?!
Жесткие рыжие усики уже касались нежной её щеки, но Иринка так резко и с таким явным отвращением вырвалась от него, что Кокочка даже опешил немного, а окружающие невольно расхохотались, глядя на его смущенный и раздосадованный вид.
— Ну, на этот раз вам не повезло, Замятин! — не без злорадства усмехнулся Лёва.
— Фиаско полное!!
— Что ж это ты, Иринка, право, так немилостиво отнеслась к молодому человеку? — шутил Субботин. — Разве он не нравится тебе? Смотри, какие у него красивые усики!
— Как у рыжего таракана… — сердито пробормотала девочка и, увидав входившую на балкон бабушку, со всех ног кинулась ей навстречу, уткнулась в её платье и вдруг громко заплакала.
— Противный, противный… как он смел… — всхлипывала она, полная негодования. — Таракан рыжий, противный, я ненавижу его, противный!!.
— Да что с тобою, кто посмел обидеть мою Иринку? — заволновалась бабушка, крепко прижимая к себе чёрную головку ребёнка. — Кто посмел, уж я его, я ж его!.. — Бабушка обвела недовольным взглядом присутствующих. — Что случилось? — спросила она, обращаясь к Лёве. — В чем дело?
Лёва казался смущенным и не знал, что сказать.
Он злился и на Кокочку, и на себя. Ему было досадно теперь, что он сразу же не оборвал его, но ведь кто же мог подумать, что Иринка так обидится и так близко примет к сердцу глупую выходку этого болвана.
Кокочка также казался сконфуженным и смущенно покручивал свои рыжие усики.
Скорее всех нашлась Лиза:
— Ах, бабушка, что случилось, да ничего особенного. Не понимаю, как вы можете придавать такое значение капризам этой девчонки. Просто Николай Александрович немного пошутил и хотел поцеловать её — вот и всё, а ваша недотрога, видите ли, обиделась и нашла нужным разреветься! Её не жалеть, а выбранить следует!
— Может быть, и следует, да только не её! — сухо ответила бабушка и, обняв девочку, увела её с балкона к себе в комнату.
— Господа, не будем больше думать об этой глупой истории и поедемте лучше кататься на лодках, — быстро предложила Лиза, желая изменить немного общее настроение. — Смотрите, какой чудный вечер!
Предложение хозяйки было принято с большим воодушевлением, и маленькое общество начало оживленно собираться на прогулку.
— Вы с нами теперь или опять исчезнете, принц-невидимка? — спросила Милочка, кокетливо наклоняясь к Лёве.
Она решила на первый раз быть великодушной и простить ему маленький инцидент с её розою. Не станет же она в самом деле соперничать с какой-нибудь глупенькой девчонкой.
— Неужели опять исчезнете?
— Опять исчезну! — спокойно ответил Лёва. — Я должен Ирину отвести домой.
— Ну, это глупости! — вмешалась Лиза. — Это может сделать и Аннушка!
— Нет, я обещал Дарье Михайловне и должен сам отвести её! Впрочем, вы идите вперед на пристань, господа, я постараюсь нагнать вас! — нарочно хитрил Субботин, чтобы как-нибудь отделаться и отлично понимая, что иначе от него не отстанут.
Лёва поднял соломенную шляпу Иринки, которую она оставила на стуле около него, и отправился разыскивать девочку.
Она сидела в столовой и вместе с бабушкой внимательно рассматривала его новые ботанические атласы.
— Мне нужно сказать тебе пару слов! — несколько сухо проговорила Прасковья Андреевна. — Пойдем в мою комнату!
— Вы, разумеется, меня бранить будете? — сейчас же начал Лёва, как только они остались одни.
— Да, разумеется! Скажи, пожалуйста, как это могло случиться, чтобы при тебе так обидели ребенка? — с укором проговорила бабушка.
— Ах, вы только не сердитесь, не сердитесь, я и сам на себя злюсь теперь! — искренне сознался Лёва. — Но, право же, мне и в голову не могло прийти, что Иринка так странно отнесется к этой глупой шутке Кокочки!
— Иринка очень чуткая и чистая натура, — серьёзно проговорила Прасковья Андреевна. — Её инстинктивно отталкивает и возмущает всякая пошлость, а тебе, как старшему другу и нареченному брату её, следовало бы ограждать девочку от таких впечатлений. Этот ребенок так трогательно и безоговорочно предан тебе, что, право, заслуживает немного большего к себе внимания!
Юноша молча и почтительно поцеловал руку бабушки, и оба почувствовали, что они поняли друг друга и что между ними снова заключен мир.
Лёва пошёл провожать Иринку. Девочка уже успела позабыть свои недавние слезы и теперь, следуя за ним по дороге, без умолку болтала.
— Ах какие чудные картинки тебе купила бабушка! — говорила она с восторгом. — И столько цветов там! И такие все красивые! Я таких никогда и не видала ещё, верно, не растут у нас. Ты мне должен всё прочесть о них, и я ещё хочу знать, как они называются! Хорошо?
— Хорошо, хорошо…
Юноша почти не слушал, что она говорила. Он все ещё находился под впечатлением последнего разговора с бабушкой и чувствовал свою вину перед девочкой.
Иринка вдруг замолкла и остановилась.
— Лёва, ты о чём думаешь? — спросила она неожиданно. — Ты отчего такой?
Большие тёмные глаза с тревогою устремились на юношу.
— Какой такой?
— Да вот такой… ну, такой скучный, знаешь! — не умея выразиться, пояснила девочка, разводя руками — Ты может быть, сердишься, Лёва?
И она тихонько потянула его за рукав.
— Я сержусь на тебя, Жучок мой, — да за что же, за что? — удивился Лёва.
— А вот за то, что я плакала тогда… Ты не любишь, когда я плачу…
Девочка покраснела и опустила ресницы; но вдруг, сразу изменив тон, она заговорила быстро, горячо, с негодованием:
— Ты не сердись, Лёва, я не могла, не могла, ах, он такой противный, противный… И потом, как он смел, ведь я не его невеста, не его ведь, правда? Как он смел?..
Но Лёва молчал, не зная, что сказать, и его снова и ещё с большей силой охватило прежнее неприятное чувство вины.
— Ты сердишься, Лёва? — спросила она, и в голосе девочки послышались слезы; Иринка робко подняла к нему свое опечаленное личико. — Ну, если ты сердишься, Лёва, то в другой раз объясню… в другой раз… — Она не договорила.
— В другой раз я шею сломаю тому, кто осмелится тебя обидеть при мне! — неожиданно вырвалось у Лёвы, и при этом он так крепко сжал ручку Иринки, что ей даже немного больно сделалось; но она ничего не сказала, только слегка потерла покрасневшие пальцы и сейчас же опять вложила руку в большую сильную ладонь своего друга.
Лёва свернул с большой дороги на соседнее поле, откуда узенькая межа спускалась вниз, прямо к речке; после пыльной дороги тут было прохладно и хорошо.
Легкий туман белою дымкой стоял над полем, и во влажном воздухе пахло свежей травою, кашкой и медом.
Иринка почему-то замолкла.
Лёва тоже молчал, и всё молчало кругом; и лес, и зелёное поле, и тихое небо над ними с бирюзовою далью… всё, всё смолкло…
Даже речка перестала журчать, словно утомленная дневным жаром, и теперь, неподвижная и прозрачная, сверкала как зеркало среди густой зелени.
Местами в ней всё ещё отражались багровые облака, но вечерняя заря медленно угасала, и вдали у леса речка уже бледнела, постепенно совсем теряясь в синеватом тумане вечерних сумерек.
Охваченные прелестью наступающей ночи, Лёва и Иринка невольно замедляли шаги, подходя к оврагу. Девочка задумчиво любовалась догорающим небом.
А над опушкой деревьев уже выступал молодой месяц, и вдруг целая сеть золотистых нитей заискрилась и засверкала у леса, покрывая блестящей рябью почерневшую речку…
— Лёва, как ты думаешь, — тихонько спросила девочка, — у месяца серебряные или золотые лучи?..
— Право, уж не знаю, какие лучи у месяца, — ответил Лева, — но я знаю одно, что ты у меня золотой, золотой Жучок!
И, приподняв девочку, юноша горячо и крепко прижал её к себе…
В этот вечер Субботин не пошел кататься на лодках, и молодежь напрасно прождала его у пристани.
Проводив Иринку, он сейчас же вернулся домой. Когда Лёва входил к себе, то в открытое окно к нему смотрел тот же молодой месяц и в комнате пахло полевыми цветами…
«Милый, милый Жучок!» — ещё раз подумал юноша, уже засыпая, ему казалось, что чей-то нежный голосок тихонько спрашивает: «Как ты думаешь, у месяца серебряные или золотые лучи?»