Глава 12
Глава 12
— А еще раньше, — сказал Финн во время очередного монолога за стойкой бара, — произошло одно ужасное событие, которое лучше помнить, чем видеть.
— Когда это было? — спросил мой режиссер.
— В 1916 году во время Пасхального восстания, — сказал Финн. — Тогда дотла сгорели огромные здания. Вы видели развалины?
— Видел, — сказал Джон.
— Это делали патриоты, когда собирались толпами, — сказал Финн. — Среди них был и мой отец.
— И мой, — сказал Дун.
— И мой, и мой, — сказали все.
— Печальное время.
— Слава Богу, не все было так печально. Ибо время от времени Господь позволял себе посмеяться. А с ним смеялись и мой отец, и отец нашего лорда Килготтена. Рассказать вам все по порядку от начала до конца?
— Расскажи, — сказал я.
— Итак, — начал Финн, — в разгар восстания, в холодных снегах поздней зимы, внезапно нагрянувшей на Пасху, моему отцу и отцам всех прочих недоумков, что торчат здесь, подпирая стойку бара, пришла в голову мысль, от которой зажегся, нет, возгорелся некий план…
— Какой план, Финн, что это был за план? — заговорили все наперебой, хотя слыхали эту историю и раньше.
— А план был такой… — прошептал Финн и облокотился на стойку бара, чтобы поделиться своим зимним секретом.
Они с полчаса прятались возле сторожки у ворот, передавая по кругу бутылку, а потом, в шесть вечера, когда сторож отправился почивать, крадучись двинулись по дорожке, поглядывая на огромный дом, в котором каждое окно излучало теплый свет.
— Вот та самая усадьба, — сказал Риордан.
— Черт, что значит «та самая усадьба»? — возмутился Кейси и тихонько добавил: — Она всю жизнь нам глаза мозолит.
— Конечно, — сказал Келли, — но теперь, во время восстания, и усадьба вдруг стала выглядеть иначе. Совсем как игрушка на снегу.
Так всем четырнадцати и казалось — огромный кукольный дом стоял под тихо кружащими пушинками весеннего вечера.
— Спички принес? — спросил Келли.
— Принес ли я… да за кого ты меня принимаешь?
— Так принес или нет, тебя спрашивают?
Кейси принялся шарить по карманам и, вывернув все наизнанку, ругнулся и сказал:
— Нет, не принес.
— Какого черта, — сказал Нолан. — Что там, спичек нет? Позаимствуем у хозяев. Идем.
Когда они вышли на дорожку, Тималти споткнулся и упал.
— Ну что ж ты, Тималти, — сказал Нолан, — куда улетучился твой романтический дух? Великое Пасхальное восстание в разгаре — мы должны все сработать как надо. Чтобы многие годы спустя мы могли зайти в паб и рассказать про Страшно Большой Пожар в Усадьбе, ведь так? А смотреть, как ты шмякаешься задницей в снег, недостойно восстания, в котором мы участвуем, разве нет?
Тималти встал, чтобы не портить общую картину, и кивнул.
— Я буду вести себя как подобает.
— Тс-с! Мы пришли! — закричал Риордан.
— Черт, да что ты заладил — «эта усадьба» и «мы и пришли», — сказал Кейси. — А то мы сами не видим! Что дальше-то делать?
— Уничтожить? — неуверенно предложил Мерфи.
— Ну, ты просто чудовищно глуп, — сказал Кейси. — Конечно, мы его уничтожим, но сперва… чертежи и планы.
— В пабе «У Хикки» все казалось легко и просто, — сказал Мерфи. — Приходим, и от чертовой усадьбы не остается камня на камне. Моя жена настолько превосходит меня в весе, что мне просто необходимо что-нибудь разрушить.
— По-моему, надо постучаться в дверь, — сказал Тималти, хлебнув из бутылки, — и попросить разрешения.
— Разрешения! — сказал Мерфи. — Не хотел бы я, чтобы ты заправлял делами ада — падшие души так никогда и не попали бы на сковородку! Мы…
Но тут распахнулась входная дверь, оборвав его речи.
Кто-то вглядывался в темноту.
— Послушайте, — раздался негромкий урезонивающий голос, — не могли бы вы говорить потише? Хозяйка дома прилегла отдохнуть перед вечерней поездкой в Дублин, и…
Теплый отсвет из-за открытой двери выхватил из темноты мужчин; они пришли в замешательство, отступили на несколько шагов и сняли шапки.
— Это вы, лорд Килготтен?
— Он самый, — ответил человек, стоявший в дверях.
— Мы не будем шуметь, — сказал Тималти, улыбаясь, как сама любезность.
— Извините нас, ваша светлость, — сказал Кейси.
— Как мило с вашей стороны, — ответил его светлость, и дверь аккуратно закрылась.
Все опешили.
— «Извините нас, ваша светлость», «мы не будем шуметь, ваша светлость»!.. — Кейси хлопнул себя по лбу. — Что мы тут все несли? Почему никто не схватился за дверь, пока он стоял перед нами?
— Мы были ошеломлены, он застал нас врасплох, как все сильные мира сего, будь им пусто. Но ведь мы не делали ничего такого, правда?
— Говорили мы действительно громковато, — признал Тималти.
— Громковато, черт побери! — возмутился Кейси. — Чертов лорд высунулся и улизнул из наших лап!
— Тс-с-с, не так громко, — сказал Тималти.
Кейси перешел на шепот:
— Давайте подкрадемся к двери и…
— Бесполезно, — заметил Нолан. — Он уже знает, что мы здесь.
— Подкрадемся к двери, — повторил Кейси, заскрежетав зубами, — и взломаем…
Дверь снова отворилась.
Лорд тенью вынырнул из-за двери и, оглядев стоявших, осведомился тихим, терпеливым и хрупким старческим голосом:
— Послушайте, а что вы тут делаете?
— Видите ли, ваша светлость… — начал Кейси и, побледнев, осекся.
— Мы пришли, — ляпнул Мерфи, — мы пришли… сжечь вашу усадьбу!
Лорд постоял немного, глядя на это сборище, на снег; его рука покоилась на дверной ручке. Потом прикрыл на мгновение глаза, задумался, справился с тиком после безмолвной борьбы, и сказал:
— Гм, тогда вам надо войти.
Все сказали — да, конечно, вот прямо сейчас, и собрались было войти, как вдруг Кейси крикнул:
— Погодите! — а затем сказал, обращаясь к стоявшему в дверях старику: — Мы войдем, как только будем готовы.
— Отлично, — ответил старик. — Дверь будет не заперта, когда решите, что время настало, — входите. Я в библиотеке.
Оставив дверь на полдюйма приоткрытой, старик удалился, и тут Тималти воскликнул:
— Когда будем готовы? Господи, неужели мы будем готовее, чем сейчас? Кейси, отвали!
И все взбежали на крыльцо.
При этих словах его светлость обернулся и взглянул на них спокойно и беззлобно — так смотрит старая гончая, видевшая множество затравленных лисиц и столько же спасшихся, которая быстро бегала, но на старости лет перешла на медленную, шаркающую походку.
— Пожалуйста, вытирайте ноги, джентльмены.
— Вытерли. — И каждый старательно очистил свои башмаки от грязи и снега.
— Сюда, — сказал его светлость и повел их за собой. Лицо лорда было покрыто сетью морщинок, под поблекшими, прозрачными глазами набухли мешки от чрезмерно долгого употребления бренди, а щеки зарумянились, как вишневое вино. — Я принесу вам выпить, и мы подумаем, что можно сделать насчет… как вы изволили выразиться… сожжения усадьбы?
— Вы само благоразумие, — признал Тималти, следуя за лордом Килготтеном в библиотеку, где тот налил всем по стакану виски.
— Джентльмены, — его светлость бережно погрузил свои кости в кресло с выгнутой спинкой, — выпьем.
— Мы не будем, — заявил Кейси.
— Не будем? — вырвалось у всех. Выпивка уже была почти у них в руках.
— То, за чем мы пришли, делается на трезвую голову, — сказал Кейси, содрогнувшись от взглядов, которые метнули в него приятели.
— Кого мы здесь слушаем? — сказал Риордан. — Его светлость или Кейси?
В ответ все залпом осушили свои стаканы и прокашлялись. Храбрость немедля заалела на их лицах, они выразительно взглянули на Кейси, чтобы тот почувствовал разницу. Не желая отставать, Кейси мгновенно опрокинул и свой стакан.
А тем временем старик продолжал потягивать виски, и его спокойствие и непринужденность зашвырнули поджигателей в Дублинский залив и утопили в его пучине. Тут Кейси сказал:
— Ваша светлость, вы слыхали о Бедствиях? Я имею в виду не только войну с кайзером за морем, но наше собственное великое Бедствие и Мятеж, которые докатились и до нас, до нашего городка, нашего паба, а теперь и до вашей усадьбы?
— Многочисленные тревожные события свидетельствуют, что настали тяжелые времена, — сказал его светлость. — Я полагаю, чему быть, того не миновать. Я знаю вас всех. Вы на меня работаете. Кажется, я вам неплохо плачу.
— Несомненно, ваша светлость. — Кейси шагнул вперед. — Просто меняются старые порядки, мы слышали, что большие дома в Таре и особняки в Киллашандре были сожжены в ознаменование освобождения и…
— Чьего освобождения? — кротко спросил старик. — Моего? От тягот содержания этого дома, в котором мы с женой болтаемся, как игральные кости в стакане, или… Ладно, продолжайте. Когда вы хотели бы сжечь усадьбу?
— Если это вас не слишком затруднит, — ответил Тималти, — то сейчас.
Старик, казалось, еще глубже погрузился в кресло.
— О Боже, — пробормотал он.
— Разумеется, — поспешил вставить Нолан, — если вам неудобно, мы зайдем попозже…
— Попозже? Это еще что за разговоры! — сказал Кейси.
— Мне ужасно жаль, — сказал старик. — Пожалуйста, позвольте объяснить. Леди Килготтен сейчас спит, скоро за нами приедут гости, чтобы отвезти нас в Дублин на премьеру пьесы Синга…1
— Отменный писатель, — сказал Риордан.
— Смотрел его пьесу в прошлом году, — сказал Нолан, — и…
— Разговорчики! — сказал Кейси.
Все прикусили языки. Его светлость продолжал говорить хрупким голосом:
— В полночь мы собирались дать у нас званый ужин на десять персон… Нельзя ли… отложить поджог до завтрашнего вечера, чтобы мы могли подготовиться?
— Нет, — сказал Кейси.
— Отложим, — сказали остальные.
— Поджог — это одно, — сказал Тималти, — билеты — другое. Раз уж решили идти в театр, было бы обидно пропустить пьесу, и еду жалко — пропадет зазря, пусть уж лучше ее кто-нибудь съест. А приглашенные гости? Их же не предупредишь.
— Вот именно, — сказал его светлость.
— Да знаю я! — вскричал Кейси. Закрыв глаза, он провел ладонями по щекам, подбородку и губам, а потом сжал кулаки и разочарованно отвернулся. — Нельзя откладывать поджог, такие дела не переносят, как чаепития, черт возьми, а берут и делают!
— Делают, если не забывают принести спички, — пробормотал Риордан.
Кейси подскочил, — казалось, он сейчас ударит Риордана, но под напором неопровержимых фактов немного поостыл.
— Не говоря уже о том, — добавил Нолан, — что хозяйка дома — замечательная леди и ей нужен последний вечер развлечений и отдыха.
— Вы очень любезны, — сказал лорд Килготтен и наполнил его стаканчик.
— Давайте проголосуем, — сказал Нолан.
— Черт! — Кейси мрачно озирался по сторонам. — Я как посмотрю, голоса уже подсчитаны. Ну завтра так завтра, черт вас подери.
— Да благословит вас Господь, — сказал старый лорд Килготтен. — На кухне будут оставлены холодные закуски, вы можете зайти сначала туда, вы наверняка проголодаетесь, поджог — тяжелый труд. Скажем, к восьми часам завтра вечером вас устроит? К тому времени я поселю леди Килготтен в отеле в Дублине. Я не хочу, чтобы она раньше времени узнала, что ее дом перестал существовать.
— Боже, вы истинный христианин, — пробормотал Риордан.
— Ладно, не будем об этом, — сказал старик. — Это уже прошлое, а я никогда не задумываюсь о прошлом. Джентльмены…
Он встал. И, как незрячий святой пастырь, вышел в коридор вместе со стадом, которое побрело за ним, слегка подталкивая друг друга.
Пройдя до середины коридора, почти у двери, лорд Килготтен увидел что-то своим помутившимся боковым зрением и остановился. Повернул назад и в задумчивости остановился перед большим портретом итальянского дворянина.
И чем пристальнее он вглядывался в него, тем сильнее тик заставлял дрожать его веки, губы шевелились.
Наконец Нолан спросил:
— Ваша светлость, в чем дело?
— Я вот думаю, — наконец сказал лорд, — ведь вы любите Ирландию, правда?
— Бог ты мой, конечно! — сказали все. — К чему спрашивать?
— Как и я, — мягко сказал старик. — А любите ли вы все то, что есть в Ирландии, на ее земле, — ее наследие?
— Это тоже, — сказали все, — несомненно!
— Меня волнуют такие вещи, — сказал его светлость. — Это портрет кисти Ван Дейка. Старинный, очень изысканный, очень важный и очень дорогой. Это, джентльмены, национальное художественное сокровище.
— А-а, вот оно что! — сказали все нестройным хором и столпились вокруг посмотреть.
— Боже, — сказал Тималти, — какая работа!
— Как живой, — добавил Нолан.
— Обратите внимание, — сказал Риордан, — его глаза поворачиваются вслед за тобой, откуда бы ты ни смотрел.
— Жуть, — сказали все.
И собрались уже двинуться дальше, но его светлость сказал:
— Вы отдаете себе отчет в том, что это сокровище в действительности принадлежит не мне одному, не вам, а всему народу, как драгоценнее достояние, и завтра вечером оно сгинет навечно?
Все разинули рты. Как же они не догадались!
— Спаси нас Господь, — сказал Тималти. — Как можно!
— Сначала мы вынесем ее из дома, — сказал Риордан.
— Постойте! — закричал Кейси.
— Благодарю вас, — сказал его светлость, — но куда вы ее денете? Под открытым небом ветер изорвет картину в клочья, дождь вымочит, град исхлещет. Нет, нет, может быть, лучше ее сжечь побыстрее…
— Ни в коем случае! — воскликнул Тималти. — Я сам отнесу ее домой.
— А когда великое противостояние закончится, — сказал его светлость, — вы передадите этот бесценный дар Искусства и Красоты, пришедший к нам из прошлого, новому правительству?
— Э-э… все картины до единой, — сказал Тималти.
Но Кейси, не сводивший глаз с исполинского холста, поинтересовался:
— А сколько весит эта махина?
— Полагаю, — слабым голосом ответил старик, — от семидесяти до ста фунтов.
— Ну и как, черт возьми, мы дотащим ее к Тималти? — полюбопытствовал Кейси.
— Мы с Брэннэхемом отнесем это сокровище, — ответил Тималти, — а если потребуется, ты нам поможешь, Нолан.
— Благодарные потомки вас не забудут, — заверил его светлость.
Они двинулись дальше по коридору, и тут его светлость остановился перед двумя картинами.
— Здесь изображения двух обнаженных женщин…
— Да уж! — сказали все.
— …работы Ренуара, — закончил старик.
— Значит, их автор — французский джентльмен? — спросил Руни. — Извините за выражение.
— Сразу видать, француз, — сказали все.
Тут все начали толкать друг друга локтями под ребра.
— Стоят они несколько тысяч фунтов, — сказал старик.
— Не спорю, — заявил Нолан, тыча в картину пальцем, по которому хлопнул Кейси.
— Я… — начал Моргунчик Уаттс, чьи рыбьи глаза под толстыми стеклами очков вечно плавали в слезах. — Я забираю этих французских дам с собой. Возьму под каждую руку по одному произведению искусства и отнесу в свой домишко.
— Договорились, — сказал с благодарностью лорд.
Они подошли к большому полотну, на котором многочисленные звероподобные люди скакали, топтали фрукты и тискали роскошных, как летние дыни, женщин. Все наклонились, чтобы прочитать надпись на медной табличке: «Сумерки богов».
— Ничего себе сумерки, — проворчал Руни, — а по мне, так это начало многообещающего денька!
— Я полагаю, — сказал пожилой джентльмен, — здесь кроется некая ирония — как в названии, так и в теме. Обратите внимание на сверкающее небо и на страшные фигуры, что прячутся в облаках. Занятые своей вакханалией, боги не замечают, что им грозит Страшный суд.
— Я не вижу в облаках, — заявил Моргунчик Уаттс, — ни Церкви, ни ее женоподобных ангелов.
— В те времена со Страшным судом обстояло иначе, — заверил его Нолан. — Это все знают.
— Я и Туи, — сказал Флэннери, — отнесем этих демонических богов ко мне. Так, Туи?
— Так!
И они зашагали по коридору, останавливаясь то тут, то там, словно экскурсанты в музее, вызываясь унести домой в снежную ночь рисунок Дега, набросок Рембрандта или большой писанный маслом холст голландского мастера, пока не очутились перед весьма скверно написанным мужским портретом, висевшим в мрачной нише.
— Это я, — пробормотал старик, — работа ее светлости. Оставьте его здесь, пожалуйста.
— Вы хотите, чтобы он сгорел при пожаре? — изумился Нолан.
— Так, следующая картина… — сказал старик, проходя вперед.
Наконец экскурсия подошла к концу.
— Конечно, — сказал лорд Килготтен, — если вы в самом деле намерены все спасти, то в доме еще есть дюжина изысканных ваз эпохи Мин…
— Они стоят того, — сказал Нолан.
— Персидский ковер на лестничной площадке…
— Мы свернем его и отнесем в Дублинский музей.
— И изящная люстра в большой гостиной…
— Припрячем ее, пока не уляжется восстание, — вздохнул Кейси, которому все это уже здорово надоело.
— Ну что ж, — сказал старик, пожимая каждому руку. — Может, прямо сейчас и начнете? Спасение национального достояния, скажу я вам, тяжелая работа. А мне нужно минут на пять вздремнуть перед тем, как переодеться.
И старик удалился на второй этаж, оставив поджигателей в коридоре озадаченно наблюдать за тем, как он уходит.
— Кейси, — сказал Моргунчик Уаттс, — в твой умишко не забредала мысль, что если б ты не забыл спички, то теперь нам не пришлось бы всю ночь вкалывать?
— Где же твое эстетическое чувство? — воскликнул Риордан.
— Заткнись! — сказал Кейси. — Ладно, Флэннери, берись за этот конец «Сумерек богов», а ты, Туи, — за дальний, где девица прохлаждается. Ну! Взяли!
И боги, безумно кувыркаясь, взлетели в воздух.
К семи часам часть картин вынесли из дома и, прислонив друг к другу, поставили на снег; вскоре им было суждено отправиться по разным направлениям в разные хижины. В четверть восьмого лорд и леди Килготтен вышли и направились к машине, а Кейси быстро выстроил своих людей так, чтобы утонченная пожилая дама не увидела, чем они занимаются. Парни отсалютовали отъезжающему автомобилю. Леди Килготтен слабо помахала им в ответ.
С семи тридцати до десяти оставшиеся сокровища по одному или по два были вынесены.
Когда разобрали все картины, кроме одной, Келли остановился в темной нише, обеспокоенный судьбой парадного портрета старика лорда, кисти леди Килготтен. Он задрожал, решился на высшую гуманность и унес картину в ночь.
В полночь лорд и леди Килготтен, вернувшись домой с гостями, обнаружили лишь глубокие борозды, оставленные на снегу в том направлении, куда Флэннери и Туи уволокли милую их сердцу вакханалию, куда Кейси, проклиная все на свете, прошествовал с Ван Дейком, Рембрандтом, Бушаром и Пиронезе. Последним скрылся в лесу довольный Моргунчик Уаттс с двумя обнаженными Ренуарами.
Обед закончился к двум часам. Леди Килготтен отправилась почивать, довольная тем, что все картины разом отправлены на чистку.
В три часа ночи лорд Килготтен все еще не спал, он сидел в библиотеке, в одиночестве, окруженный голыми стенами, перед погасшим камином, с шарфом на тощей шее и стаканом бренди в дрожащей руке.
Примерно в три пятнадцать тихо заскрипел паркет, крадучись задвигались тени, и вскоре в дверях библиотеки возник Кейси с шапкой в руках.
— Тс-с-с! — прошептал он. Задремавший было лорд встрепенулся, вытаращив глаза.
— Боже, — сказал он, — неужели нам пора уходить?
— Это завтрашним вечером, — сказал Кейси. — К тому же не вы должны уходить, а они — возвращаться.
— Они? Ваши друзья?
— Нет, ваши. — И Кейси увлек его светлость за собой.
Старик пошел за ним по коридору, чтобы выглянуть из-за двери в бездонный колодец ночи.
Там, как замерзшая на собачьем холоде, обессилевшая наполеоновская армия, нерешительная и деморализованная, стояла в темноте знакомая толпа, в руках у каждого были картины — некоторые несли их на спине или прислонили к ногам; усталые, дрожавшие, побелевшие руки с трудом удерживали произведения искусства под медленно падающим снегом. Ужасающая тишина опустилась на растерянных мужчин. Они оказались в затруднительном положении, словно один враг ушел, чтобы вести иные, более славные войны, а другой, безымянный, бесшумно подкрался с тылу, не оставляя следов. Они озирались на холмы и город, будто сам Хаос вот-вот спустит на них свору своих псов. Одиноко стояли они, окруженные всепронизывающей ночью, и внимали далеким колдовским завываниям отчаяния и беды.
— Это ты, Риордан? — нервно спросил Кейси.
— А кто же еще, черт возьми? — раздался крик из темноты.
— Чего они хотят? — спросил старик.
— Дело не в том, чего мы хотим, а скорее чего вы теперь хотите от нас, — послышался чей-то голос.
— Видите ли, — заговорил другой, подходя все ближе, пока на свету все не признали в нем Ханнагана, — мы все взвесили, ваша светлость, и решили, что вы такой замечательный джентльмен, и мы…
— Мы не станем сжигать ваш дом! — выкрикнул Моргунчик Уаттс.
— Заткнись и дай человеку сказать! — раздалось сразу несколько голосов.
Хэинеман кивнул:
— Именно. Мы не станем сжигать вашу усадьбу.
— Но послушайте, — сказал лорд, — я вполне готов. Все можно легко вынести из дому.
— Извините, ваша светлость, вы слишком упрощенно подходите к этому делу, — сказал Келли. — Вам легко, а нам совсем нелегко.
— Понимаю, — сказал старик, ничего не понимая.
— Похоже, — сказал Туи, — за последние несколько часов мы все столкнулись с затруднениями — у кого-то с домом, у кого-то с транспортом и платой за перевозку, вы понимаете, куда я клоню. Кто объяснит первым? Келли? Нет? Кейси? Риордан?
Все молчали.
Наконец, с тяжким вздохом, вперед вышел Флэннери.
— Дело в том… — начал он.
— Да? — любезно сказал старик.
— Ну, — продолжал Флэннери, — мы с Туи прошли половину пути через рощу как два последних дурака и отмахали две трети болота с этой огромной картиной «Сумерки богов»… и тут мы начали увязать.
— Вы устали? — участливо спросил лорд Килготтен.
— Нет, мы просто проваливались, ваша светлость, в землю, — добавил Туи.
— Боже милосердный, — сказал лорд.
— Вот уж действительно, ваша светлость, — сказал Туи. — Я, Флэннери, с демоническими богами в придачу, весим фунтов шестьсот, болото топкое, — а каким ему еще быть? — и чем дальше мы заходили, тем глубже проваливались, и крик застрял у меня в горле, когда я вспомнил, как собака Баскервилей или какое-нибудь еще страшилище гоняется за героиней по болотам, и представил, как она попадает в трясину, жалея, что не соблюдала диету, но уже слишком поздно, и булькают пузыри. Вот какие картины пронеслись в моей голове, ваша честь.
— Ну и…? — воскликнул лорд Килготтен, догадываясь, что от него ждут вопроса.
— Ну и, — ответил Флэннери, — мы ушли восвояси и бросили треклятых богов в их сумерках.
— Посреди болота? — спросил старик с нотками беспокойства в голосе.
— Мы их прикрыли. Я хочу сказать, мы постелили сверху свои шарфы. Богам не пришлось помирать дважды, ваша честь. Эй, ребята, вы слышали? Боги…
— Да помолчи ты! — рявкнул Келли. — Дураки, почему вы не принесли чертову картину с болота?
— Мы подумали, возьмем еще двоих ребят на помощь…
— Еще двоих! — вскричал Нолан. — Четыре человека и целое сонмище богов — да вы провалитесь вдвое быстрее, и над вами забулькают пузыри, недоумки!
— А! — сказал Туи. — Я и не подумал.
— Мне вот сейчас пришло в голову, — сказал старик. — Может, составим спасательную команду из нескольких человек…
— Уже составили, ваша честь, — сказал Кейси. — Боб, вы с Тимом отправляйтесь спасать языческие божества.
— А отцу Лири не проболтаетесь?
— В задницу отца Лири. Идите!
Тим с Бобом спешно удалились.
Его светлость обратился к Нолану и Келли:
— Я вижу, вы тоже принесли свою большую картину обратно.
— Мы сумели оттащить ее от вашей двери ярдов на сто, сэр, — сказал Келли. — Полагаю, вам интересно, почему мы ее возвращаем, ваша честь?
— Учитывая, что совпадения так и налезают одно на другое, — сказал старик, возвращаясь в дом надеть пальто и твидовое кепи, чтобы можно было стоять на холоде и закончить разговор, обещавший затянуться, — мне действительно любопытно.
— Все дело в моей спине, — продолжал Келли. — Она меня подвела, мы и пятьсот ярдов не прошли по главной дороге. Позвонок то выскочит, то встает на место, уже лет пять я испытываю христовы муки. Стоит мне чихнуть, как я грохаюсь на колени, ваша честь.
— Я тоже страдаю от этого недуга, — сказал старик. — Такая боль, словно шилом тычут в позвоночник. — Старик осторожно коснулся спины, припоминая, и все закивали.
— Мучения Христа, как я говорил, — сказал Келли.
— Вполне понятно, что вы не могли завершить свое путешествие с такой тяжеленной рамой, — сказал старик. — И весьма похвально, что вы сумели дотащить такую неподъемную ношу обратно.
Келли моментально стал выше ростом, услышав оценку своих деяний, и просиял.
— Пустяки. И я сделал бы это еще раз, если бы не эта связка костей над моей задницей. Прошу прошения, ваша честь.
Однако его светлость уже перевел взгляд своих добрых, затуманенных серо-голубых глаз на Моргунчика Уаттса, который держал под каждой рукой по персиковой ренуаровской красотке и переминался на месте.
— О Господи, я не топ в болотах и не надрывал спины, — заявил Уаттс и прошелся с двумя картинами, чтобы показать, как он шел с ними домой. — Я добрался до дому ровно за десять минут и принялся вешать картины на стену. И тут у меня за спиной возникла жена. Вам когда-нибудь случалось испытывать такое: стоит ваша жена сзади и ни гугу?
— Пожалуй, могу припомнить похожие обстоятельства, — сказал старик, пытаясь вспомнить, потом кивнул, — действительно, подобные эпизоды промелькнули в его старческом сознании.
— Ну, ваша светлость, вы согласны со мной, только женщина может так безмолвствовать? И торчать как идол из Стоунхенджа. В комнате так похолодало, что у меня зуб на зуб не попадал. Я боялся, что повернусь и окажусь лицом к лицу с Чудовищем или с дочерью Чудовища, как я ее называю, чтобы отличать от тещи. Наконец я услышал, как она делает глубокий вдох, а потом очень спокойный выдох, будто прусский генерал.
— Эта женщина голая, как сойка. А та — оголилась, как раскрытая раковина с устрицей во время отлива.
— Но, — возразил я, — это же этюды знаменитого художника-француза, изучавшего человеческое тело.
— Француза! Разрази меня Господь! — возопила она. — Юбки задраны чуть не до задницы! Платья — до пупка! Чавкают и причмокивают губами в своих грязных романах! Вот что такое французы! А теперь ты заявился домой и развешиваешь мазню своего француза по стенам! Раз уж на то пошло, почему бы тебе не снять распятие и не прибить вместо него толстую голую девку?
— Ну, ваша честь, я просто зажмурился, и мне захотелось, чтобы у меня отвалились уши.
— И ты хочешь, чтобы на это глазели наши мальчики перед сном? — говорит она.
— Дальше помню только, что бреду по дороге с двумя голыми, как мидии, красотками, прошу прощения, ваша честь, и премного благодарен.
— Они и в самом деле кажутся раздетыми, — сказал старик, держа в каждой руке по картине, словно пытался найти в них все то, о чем говорила жена этого человека. — Когда я смотрю на них, то всегда думаю о лете.
— Это с тех пор, как вам исполнилось семьдесят, ваша светлость, может быть. Но до того?
— Гм, да, да, — сказал старик. — Перед его блуждающим взглядом проплыли видения полузабытого распутства.
Потом его взгляд перестал блуждать и уперся в Бэннока и Тулери. Они стояли с дальнего края с подавленным видом, у каждого за спиной высилась огромная картина, рядом с которой они казались коротышками.
Бэннок приволок свою картину домой и тут только обнаружил, что она не пролезает ни в дверь, ни в окна.
Тулери картину в дом затащил, и тогда его жена заметила, что в селе их все на смех поднимут, когда выяснится, что у них есть Рубенс стоимостью полмиллиона фунтов, но нет дойной коровы!
Вот и все, чем, собственно, закончилась эта долгая ночь. Каждый поделился своей похожей ужасающей, страшноватой и жутковатой историей, и когда, наконец, все было рассказано, на отважных бойцов из местной ИРА посыпался холодный снег.
Старик молчал, потому что не мог сказать ничего такого, что не было бы очевидным, а тем временем ветер уносил белесые призраки выдыхаемого пара. Потом, очень спокойно, лорд Килготтен распахнул парадную дверь; у него хватило сообразительности не кивать и не указывать.
Медленно, не проронив ни слова, они проходили мимо старика, словно мимо знакомого учителя в старой школе, но потом прибавили шагу. Казалось, повернула вспять река, Ковчег опустел до Потопа, а не после; вереница животных, ангелов, обжигающе знойных обнаженных дев, благородных богов, гарцующих, как кони, или парящих, как птицы, прошествовала перед глазами старика, провожавшего их ласковыми взглядами и беззвучно называвшего каждую картину по имени — вот Ренуары, Ван Дейки, Лотрек и так далее, пока проходящий мимо Келли не почувствовал на своем плече прикосновение руки лорда.
Удивленный, Келли оглянулся.
И увидел, что старик пристально смотрит на маленькое полотно, которое он нес под мышкой.
— Мой портрет? Произведение моей жены?
— Так точно, — сказал Келли.
Старик уставился на Келли и на картину, а потом кивнул в сторону снежной ночи.
Келли улыбнулся.
Двигаясь бесшумно, точно домушник, он исчез вместе с портретом во тьме. Мгновение спустя раздался его смех, и он вернулся обратно с пустыми руками.
Старик пожал ладонь Келли своей дрожащей рукой, а потом запер дверь.
Он повернулся, словно воспоминание о прошедшей ночи уже выветрилось из его старческой головы, и заковылял по коридору с шарфом, накинутым на худые плечи, как легкая усталость. Все проследовали за ним в библиотеку. Там в своих огромных руках они обнаружили выпивку и увидели, как лорд Килготтен разглядывает картину над камином, словно припоминая, висело ли там раньше «Разграбление Рима» или «Падение Трои»? Затем старик почувствовал на себе взгляды и посмотрел в упор на попавшую в окружение армию.
— Ну, за что мы выпьем теперь?
Все стали переминаться с ноги на ногу.
Потом Флэннери воскликнул:
— За его светлость, конечно!
— За его светлость! — горячо воскликнули все, выпили, закашлялись, поперхнулись и зачихали, а старик вдруг почувствовал, как некая странная влага наворачивается на глаза. Он подождал, пока не уляжется шум, и только после этого произнес:
— За нашу Ирландию!
И выпил.
Все сказали: «О Господи! Аминь».
А старик посмотрел на картину над камином и наконец робко заметил:
— Не хотелось об этом упоминать… вот эта картина…
— Сэр?
— По-моему, она висит немного криво, — сказал старик извиняющимся тоном. — Не могли бы вы…
— Не могли бы мы, ребята! — воскликнул Кейси. И четырнадцать мужчин бросились поправлять картину…
— … и поправили, — сказал Финн в конце своего рассказа.
Стояла тишина.
Почти одновременно Джон и я подались вперед и сказали:
— Так все и было на самом деле?
— Ну, — сказал Финн, — это яблочная кожура, если не сердцевина.