Грубиянка.

  BONES – CRACKER (Full Album)  

        На конверте черным по белому написаны адрес отправителя и получателя, страна, город, имя получателя. Конверт белый и гладкий. На нем красная и синяя марки, на них что-то нарисовано. Я беру карандаш и аккуратно вскрываю конверт. В нем лежит белый лист свернутый в три раза. Мама и Костя стоят за моей спиной и смотрят сверху вниз на мои руки и действия. Это немного напрягает, и я прошу их отойти хоть на шаг. Они отходят. Я запускаю руку в бумагу и достаю из нее другую бумагу, но эта бумага важнее. Сердце колотится. Листик, что я вытащила, листик свернутый в три раза, листик завернутый в листик и присланный мне по моему адресу может сказать мне, чего же ждать в будущем. Ну, что же, я разворачиваю. Я пробегаю глазами по печатным буквам. В конце печатных букв стоит круглая голубая печать. Я сворачиваю листик в три раза, кладу обратно в конверт и оставляю на столе. Конечно же, как только я вышла из комнаты, мама ринулась к моему столу, вытащила из конверта листик, сложенный в три раза, и прочитала. Дата моего отъезда из родного города не была там написана, но было написано, что я должна явиться двадцать четвертого июня со всеми необходимыми документами для зачисления в школу.

«УВАЖАЕМАЯ СЕРЕБРЯКОВА ЛИЛИЯ АНДРЕЕВНА,
МЫ РАДЫ ВАМ СООБЩИТЬ
О ЗАЧИСЛЕНИИ В НАШУ ШКОЛУ.
ПРОСИМ ВАС ЯВИТЬСЯ В НАЗНАЧЕННУЮ ДАТУ».

И далее по всем правилам. На листике расписано перечень документов, что необходимо пройти медицинский осмотр, сразу по зачислению заказать форму и комплект учебников на весь последующий год. Расписание занятий также было уже предоставлено, номер моей комнаты в школьном общежитии тоже. Буква класса осталась та же, только номер поменялся. Отныне я буду учиться в 11 «А», а не в десятом. Последний год своей школьной жизни я проведу среди умных людей в самом красивом городе страны. Что может быть лучше. И плюс ко всему эта школа при университете, а это значит, что нужно будет лишь выбрать желаемый профиль и сдать необходимые для него экзамены. Но вроде так и во всех ВУЗах. Да плевать.

Список нынешней школьной элиты вывесили у расписания, но смотреть было почти некому, так как девятые и одиннадцатые классы пишут первый экзамен по ГИА и ЕГЭ. У остальных же уже началось лето. Поступили я и два человека из математического класса. Моя последняя линейка в этой школе проводилась под палящим солнцем. Старшеклассницы истекали потом в своих платьях и фартуках, по лицу их текла тушь. Только некоторые додумались использовать водостойкую. В общем мрак полнейший. Я тихонько отошла в сторону в тенечек и простояла там всю линейку. Я видела, как третий пытался найти меня в толпе школьников — вытягивал свою шею подобно жирафу и вертел ее по шеренге десятых классов. Тогда мне уже пришло письмо. Тогда я его уже открыла и прочла, но ему и слова не сказала. Он даже еще не видел список поступивших. Вот я стою возле расписания и думаю, как же он отреагирует на все это. Скорее всего он узнает после экзамена, когда вернется в школу. Он вернется, потому что забыл в своем классе пиджак. Придет, чтобы забрать его и увидит мое имя в этом списке из трех человек. Его это не должно удивить, ведь я говорила ему, что собираюсь поступать. Короче, я не знаю, как он на это отреагирует — это его дело.

Кто-то слева от меня говорит: «Привет», но я просто разворачиваюсь и ухожу, делая вид, что не услышала.

На следующий день Дима заявил, что будет готовиться к следующему экзамену самостоятельно. Он, якобы, не хочет меня напрягать его учебой, ведь мне и так хватает стресса от ожидания ответа. Это точно. Чего-чего мне хватает так это ожидания. В школу он за пиджаком не приходил — забыл, что забыл. А раз он не был в школе, значит и списка не видел. Гениальнейшее умозаключение.

В отличие от всех остальных — нормальных! — учеников я торчу в школе каждый день и пялюсь в этот чертов список поступивших. Еще я уже начала потихоньку складывать свои вещи — нашла чемодан в шкафу для хлама. Да, такие есть.

Если Дима сам не узнает о моем скором отъезде, то я понятия не имею как сказать ему об этом. Мне уже тошно думать об этом. Я начинаю день с наматывания кругов по комнате, размышляя на тему третьего, прихожу в школу, торчу в ней несколько часов, а к вечеру я снова нарезаю круги. Кажется, что я скорее помру, чем уеду куда-нибудь уже. Вся эта фигня отнимает у меня больше сил, чем эссе, будь оно проклято.

Я опять слегла в постель с температурой. Как это на меня похоже. Если я такая болезненная, то как же быть с этой элитной школой. Пропускать там уроки будет, как сказать, не прилично или не красиво, или не культурно, что ли. О, Боже, это еще одна проблема в кучу к другим проблемам. Не очень-то хочется стать прогульщицей по вине физических недостатков. Знание программы одиннадцатого класса моей школы не прокатит, ведь там, в Питере, идет более углубленное изучение и требовать к ответу будут больше. Черт! Еще одна проблема в кучу к другим проблемам. Когда же эта куча начнет становиться меньше, а не наоборот, как она это делает сейчас?

День второго экзамена наступил. Я снова стою перед расписанием, точнее перед списком. Я понятия не имею, почему меня вообще сюда пускают, ведь и в нашей школе проводят ЕГЭ. И, по ходу, не меня одну. Кто-то снова со мной поздоровался. На этот раз я решила не игнорировать. Рядом со мной стоял парень, высокий, — не такой как Дима, конечно, но высокий — светловолосый, русый, если точнее. Одет этот светловолосый-русый в белую рубашку и джинсы. Я отвечаю ему: привет.

— Ты, как я понимаю, Лиля, — говорит он. — Из десятого «А».
Какой смышленый мальчик.

Я лишь киваю в ответ.

— Я Артур Земинов, — представился светловолосый-русый. — Я из десятого «В». И тот, третий из списка тоже.

Вот и завела знакомых в новой школе из старой школы.

Я говорю: «Приятно познакомиться. А где же твой одноклассник?»

— У директора, — отвечает светловолосый-русый Артур.

Ну, того, как я понимаю, зовут Влад. Владислав Бондарь. С ним мне тоже очень приятно познакомиться, хоть мы еще и не знакомы.

— Ты тут каждый день торчишь, что ли? — спросил светловолосый-русый Артур.

Да, наверное, отвечаю я. Почему твой друг у директора, он что-то натворил, спрашиваю я.

— Он ничего не делал. Просто забыл забрать документы из школы.

— А их разве не отправят?

— Нет, — ответил светловолосый-русый Артур. — Всю необходимую документацию мы подаем самостоятельно.

Вот же чертов черт! Я ведь тоже не забрала документы. Я извинилась перед светловолосым-русым Артуром Земиным и пошла в кабинет директора. Там уже не было одноклассника моего нового знакомого в новой школе из старой школы. Все нужные мне документы мне дала секретарша директора, сам он, якобы, очень занят. Мне все равно. Я поблагодарила ее и вышла. У расписания уже никто не стоял. Да и самой мне нужно домой. Я больше не буду приходить сюда и гипнотизировать тот листочек с именами. Я буду сидеть дома и считать дни до отъезда в Питер.

На пороге школы, под козырьком, под тем самым козырьком, под которым я пряталась от дождя, под которым Дима надел на меня свою серую толстовку, под которым я чуть не умерла от смущения, стояли мой новый знакомый в новой школе из старой школы, и его друг Владислав Бондарь. Они о чем-то говорили и смеялись. Друг моего нового знакомого не очень походил на одного из самых умных учеников школы. Он был похож скорее на пляжного мальчика с Майями-бич: такой загорелый, шумный, одетый в яркую майку и цветастые шорты до колен. Ему только доски для серфинга не хватало. По сравнению с светловолосым-русым Артуром Зиминым Владислав Бондарь походил на раздолбая. Ну, это лично мое мнение. Я хотела пройти мимо них, но меня заметили. Мой новый знакомый окликнул меня, и я вынуждена была подойти. Он представил своего друга мне, а меня — своему другу.

— Теперь главные зубрилы собрались вместе, — сказал пляжный мальчик.

Я только натянуто улыбнулась.

Пляжный мальчик спросил:

— Лилия, а не хочешь ли ты сходить с нами перекусить куда-нибудь?

Куда-нибудь, очень многообещающее и интригующе, говорю я.

Пляжный мальчик рассмеялся. Кажется, он смеется надо всем. Он назвал меня прикольной и сказал, что я ему нравлюсь. Это должно было быть мило, но у него не получилось. Мой новый знакомый светловолосый-русый Артур Земинов поддержал своего друга. И еще добавил, что они угощают. Тут-то я и растаяла, как сыр на пицце, которую я собираюсь съесть.

Я больше не приходила в школу и не стояла, пялясь на листик с именами. Я сидела дома и считала дни до отъезда, как и планировала. Собирала чемодан, от скуки каждый день убирала квартиру и готовила ужин. Читала то, что уже читала несколько раз, а потом еще раз. Помогала Косте с подготовкой. День третьего экзамена прошел. День четвертого экзамена прошел. А потом экзамены кончились и началась подготовка к выпускному балу. День моего отбытия из родного города был указан на билете, билете в один конец. Я уезжаю за день до бала. Как я и хотела. Дима еще ничего не знает. Мой брат покорно хранит молчание. Вот черт! Черт! Я уже не могу так. Я должна все сказать Диме. Сказать, что уезжаю и не вернусь. Да, я не хочу возвращаться в этот маленький городишко. Не хочу. Хотя, возможно, я и изменю свое решение в дальнейшем, но сейчас я говорю то, что говорю.

***

Восемнадцатое июня. Я иду в школу ближе к вечеру и забираю из класса истории всеми забытый черный пиджак третьего. Нет, я не смотрела на тот листик, я прошла мимо. Я уже и забыла про него. В день знакомства с моими новыми знакомыми в новой школе из старой школы мы договорились поехать в Питер вместе. Договорились и в тот же день купили на вокзале три билета на поезд в одно купе на один день и на одно время. Мы встретимся на железнодорожном вокзале за час до отбытия и посидим в тамошнем кафе за чашкой кофе. И будем смеяться с глупых шуток пляжного мальчика. А пока я еду в новый, недавно построенный район, где дома похожи друг на друга и отличаются только табличками с номерами. Я иду в нужный мне дом, поднимаюсь на нужный этаж. Я долго стою под его дверью. Долго не решаюсь постучать. Мне так не хочется ему ничего говорить. Хочется просто отдать пиджак и убежать. Хочется сделать так, чтобы мы вообще не знали друг друга. Чтобы он никогда не подходил ко мне и не просил о помощи в учебе. Мне было бы на много легче сейчас, если бы он тогда не остался в медкабинете. Лучше бы он ушел тогда.

«Я не жалею о нашем знакомстве», — шепчу я.

Дверь распахивается и на пороге стоит Дима. Он одет и явно куда-то торопится. Но, видимо, там, куда он торопится могут и подождать, потому что он замер. Он также удивлен, как и я. Я, точнее, не удивлена, а испугана. Дверь открылась так неожиданно и резко, что я аж подскочила.

— Как это ты завтра уезжаешь?! — крикнул Дима.

Я молчу.

— Почему ты ничего мне не сказала? — крикнул Дима.

Я молчу.

— Почему я узнал это от твоего пьяного брата, а не от тебя? — крикнул Дима.

Я молчу.

— Что ты молчишь? — спросил Дима уже спокойнее.

Я молчу, потому что мне нечего сказать, кричу я.

Я кричу, что получила письмо еще перед последним звонком и ничего не сказала. Не сказала, потому что не хотела тебя расстраивать. У тебя были экзамены, и ты бы не смог сдать их так хорошо, если бы думал о том, что я скоро уеду. Не сказала, потому что думала, что ты расстроишься.

Я сама не заметила, что заливаюсь слезами. Мой голос уже перешел на хрип, но я все говорила и говорила, и говорила. Все время повторяла, что не хотела его огорчать и просила брата каждый день, чтобы он ничего не говорил. Не говорил, чтобы я сама все рассказала.

Потом я замолчала и только плакала. Плакала навзрыд. Дима не смог ничего сделать, чтобы успокоить меня. Он схватил меня в охапку и прижал к себе. А я все плакала и плакала. Потом начала извиняться, что не сказала сразу, а третий душевно просил меня заткнуться. Дима подхватил меня и занес в квартиру, усадил меня к себе на колени и начал вытирать слезы с моего лица. «Замолчи. Замолчи. Замолчи. Перестань поливать», — говорил третий, но я никак не могла успокоиться. Мне уже самой надоело плакать. Уже голова разболелась. Дима встал, посадил меня на стул и поставил чайник. Поняв, что успокаивать меня нет смысла, он пошел переодеться в домашнее. Чайник вскипел, а его все не было и не было. Я встала, сама залила водой чашки. Руки трясутся, так что я свою чашку поднимать не решилась — еще могу кипяток на себя вылить.

Так, чтобы успокоиться нужно делать дыхательные упражнения: вдох — выдох. Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Дима появился в дверном проеме кухни в одних трусах, и вдохнуть я больше не смогла. Реветь я перестала это точно. Дима сел передо мной на корточки и начал пристально смотреть мне в глаза. Меня кинуло в жар, и я не знала куда себя деть. Я спросила, чего он так смотрит. Парень растянул губы в улыбке, положил одну руку мне на бедро, другую завел мне за ухо и прильнул к моим губам. О, Боже! Как давно я не чувствовала этих губ и как давно тепло не разливалось в животе томящей негой. Я обвила шею третьего своими руками и приоткрыла рот. Дима сразу углубил поцелуй. Он пытался быть нежным, но страстные и грубые порывы становились чаще. Он переместил обе руки мне на попу и поднял меня со стула. Я обхватила его оголенный торс ногами. Боже, как я хочу его! Хочу, как еще никогда не хотела. Дима несет меня в свою спальню. Я там уже была, когда он пригласил меня на отмечание победы команды, и я напилась. Но тогда между нами были только поцелуи, а сейчас я хочу намного большего. По дороге я снимаю с себя футболку и бросаю ее на пол вместе с очками. За ними и лифчик.

Как я поняла, нежности сегодня не будет. Дима бросил меня на свою кровать и просто содрал с меня шорты. Блин, скорее! Но нет, этот парень решил подразнить меня. Он целовал мои губы грубо и страстно, и ласкал меня через трусики. Я выгибалась под ним и стонала. Я терлась об него, как кошка. Я шептала, что хочу его, но он только продолжал дразнить. Дима оторвался от моих губ и начал целовать шею, ключицы, обвел языком ореолу соска, отчего я выгнулась и застонала как никогда прежде. Третий остался этим доволен и продолжил путешествовать своими губами по моему животу и ниже. И ниже. И ниже, медленно снимая мои трусики. И снова ниже. Бо-о-оже! Когда Дима коснулся своим языком клитора, я просто закричала. Да так, что ему пришлось закрыть мне рот ладонью. «Если ты будешь так кричать, я не смогу сделать тебе приятно, поняла?» — сказал он. Я лишь покорно кивнула, и Дима продолжил. Его руки держали мою талию, а сам он был там, внизу. И то, что он делал мне однозначно нравилось. Чтобы не кричать я положила одну руку себе на рот, а второй вцепилась в смоляные волосы Димы. Я выгибалась под ним, извивалась. Покусала все пальцы на руке, что заглушали мои крики и стоны. И в момент я просто не могла. Я закричала намного громче, чем в прошлый раз. А затем упала на простыню, не в силах сделать вдох.

Дима навис надо мной, рассматривал меня. Меня изнеможенную, обессиленную. Он сделал мне приятно, но сам остался неудовлетворенным. Дима накрыл мои губы поцелуем, мягким. Одна его рука медленно бродила по моему телу, снова возбуждая меня. Я обняла его, провела пальцами по спине и запустила их под боксеры. В этот момент третий укусил меня за губу. Дима быстро избавился от трусов. Он перевернул меня на живот и задрал мои бедра выше моей головы. Сначала он ввел в меня один палец, затем второй. Третий двигал ими во мне, ласкал меня изнутри. Решив, что я уже готова, он медленно вошел в меня сам, подождал, чтобы я привыкла и начал двигаться. Начал двигаться медленно, постепенно ускоряя темп и делая рывки все грубее и грубее. Я выгибалась и подмахивала бедрами. На этот раз стоны я уже сдерживать не могла никак, да и Дима был не против. Его это возбуждало еще сильнее. Третий провел рукой по моей спине и запустил пальцы мне в волосы. Он двигался во мне. Он будто чувствовал, что я уже на краю и тогда замедлялся, становился нежнее.

Он делал это со мной много раз. Он делал это со мной почти всю ночь. Когда мы уже обессиленные засыпали, за окном уже светало.

Я проснулась раньше Димы. На часах, что стояли у кровати было половина десятого, а встретиться со своими новыми знакомыми в новой школе из старой школы мы договорились в час дня. У меня еще есть достаточно времени, чтобы поехать домой, принять душ, переодеться, послушать мамин плачь и наставления, и доехать до вокзала. Небольшую проблему составило вылезание из-под спящего Димы, который решил, что я мягче подушки. Но я все сделала максимально аккуратно, так что он не проснулся. Первым делом я пошла в ванную, чтобы умыться. В зеркало глядеться не стоило. На голове гнездо. Десять минут в руках с расческой я помучалась, но привела все в порядок. Затем я умылась, собрала свои вещи по комнате и коридору, — оделась, естественно — и стала обуваться.

Полные чашки с нетронутым чаем так и остались стоять на кухонном столе.

— Вот так и уйдешь, не попрощавшись? — сказал Дима.

Я стою уже обутая. Я не хочу поворачиваться к нему. Я не хочу видеть его снова. Не хочу снова расплакаться.

Мне нужно поторопиться, вру я, у меня скоро поезд. Вру, вру без зазрения совести. Поезд у меня еще не скоро, но он этого не знает. Он говорит, что не придет провожать меня. А я отвечаю, не надо. Весь разговор я так и стою спиной к Диме, а он не подходит ко мне.

— Обещай мне, что ты вернешься, — просит Дима.

Я молчу. Как я могу обещать такое. Не могу, Боже. Глаза снова застилают слезы. Я стою к нему спиной. Вот я открываю дверь и делаю шаг.

— Обещай мне! — кричит Дима. Его голос перебивает дрожь.

Я делаю еще шаг.

— Обещай! Прошу!

— Обещаю, — говорю я и закрываю дверь.

Это была ложь.