тремор и травмы

- Ты серьезно?! Это математика?! Да это, блин, формулы для корабля космического, а не для какого-то там графика!

    Антон участливо кивает с самым, что ни на есть, страдальческим видом, и активно трясет передо мной разноцветными книжками для подготовки к экзаменам.

- Вот-вот! Так это еще только первая часть! А задачи какие! Пиздец!

Надо признать, данное слово как нельзя точнее характеризует степень готовности Шастуна к ЕГЭ. Как бы мне не было жаль Антона, про себя я отчаянно радуюсь, что для меня весь этот кошмар под названием «экзамены» остался далеко позади. Шастун же, как ученик с весьма и весьма скорбными познаниями в царице наук математике, с начала недели начал очень обеспокоенно штудировать онлайн-тесты по подготовке к ЕГЭ, все более явственно ощущая «запах жареного» при наступлении горячей весенней экзаменационной поры. Однако сегодня им в школе выдали новейшие сборники, задания в которых разительно отличались от тех, что он решал накануне. Это его и подкосило окончательно.

- Неужели кто-то реально разбирается во всем этом?

В его голосе столько страдания, что волей-неволей начинаю сопереживать, хотя отлично понимаю, что помочь ему в математике-то я точно не смогу. Все мои школьные знания уже давно запылились и восстановлению не подлежат, кроме разве что элементарных задач и таблицы умножения. Глядя же сейчас на невыговариваемые формулировки и засилье синусов и логарифмов, мне остается лишь искренне посочувствовать Антону.

    - Мне конец. Я ни за что не сдам эту хрень.

    - Время еще есть. Сейчас вас начнут очень активно готовить, может, факультативы какие введут. Все получится.

     Ответом мне становится его тягостное молчание и полный невыразимой боли взгляд.

    Антон живет у меня уже почти два месяца.

Сразу же по окончании терапии, я отвез его в свою квартиру, несмотря на все уговоры заехать в приют за оставшимися немногочисленными вещами. В этот ад больше не вернемся ни я, ни он, и пара забытых толстовок этого точно не стоят.

    В первые дни было немного неловко. Если не сказать – очень. Все, начиная от входа в подъезд и заканчивая дверью в квартиру и лестничной площадкой, вызывало слишком яркие и очень противоречивые воспоминания. Мы оба отлично помнили наше совместное пребывание здесь в прошлый раз. И обстоятельства, сопутствующие этому тоже. В проклятом лифте вдруг оказалось настолько тесно, что Антон едва ли не полностью вжался в противоположную от меня стену, а я еле-еле дождался нужного этажа, отчаянно не зная, куда деть глаза от нахлынувшего стыда. Несмотря на прошедшее время, воспоминания были слишком свежи.

И слишком заманчивы до сих пор.

    Я отдал Антону в распоряжение комнату, предварительно освободив несколько полок в шкафу и комод. Сам же переехал в гостиную, благо, что диван раскладывался, и спать на нем было вполне себе сносно. Сначала Шастун походил на загадочного, симпатичного, но очень пугливого зверька. С интересом осматривался, но больше молчал, настороженно кивая на мои редкие высказывания и предложения. Мы вроде бы были знакомы уже полгода, но неловкость и непонятное стеснение встало вдруг между нами непробиваемой стеной. Оно и понятно, в общем-то. За эти полгода между нами произошло столько всего, что теперь, оказавшись в замкнутом пространстве, мы вдруг словно увидели друг друга впервые. Натыкались друг на друга при каждом неосторожном шаге, умудрялись постоянно сталкиваться на поворотах и углах. Особенно неудобно было разойтись на крохотной кухне, где для того, чтобы прошел один, в то время как у плиты или раковины находился другой, необходимо было пройти слишком близко друг к другу.

    Утром мы по обыкновению сталкивались именно там. Антон завтракал редко и мало, иногда и вовсе убегал из дома на пустой желудок, уверяя, что не голоден. Для меня же завтрак был настоящим ритуалом с неторопливым распитием горячего кофе.

    - Я хотел воды попить, - глаза у него огромные, зеленущие и сверкающие, словно внутри полыхает пожар, не иначе, - сейчас уйду.

    - Не торопись. И почему воды? Может, чаю лучше? Или кофе?

    Протискиваюсь к холодильнику, стараясь буквально распластаться вдоль стола, чтобы ни миллиметром не задеть стоящего ко мне спиной Антона. Он такой домашний в этой белой футболке, в которую вполне могли бы поместиться еще трое таких же Антонов, и в синих шортах. В квартире прохладно, за окном еще далеко не весенняя погода, но Шастун упрямо шлепает по полу босыми ногами, несмотря на все мои тщетные призывы к тапкам или хотя бы носкам.

    - А вы... ты будешь? - он оборачивается через плечо, в то время как я сжимаюсь в точку, стоя у холодильника, и стараюсь отлепить взгляд от голых рук Антона.

    С обращениями – история отдельная. Шастун даже пытался протестовать поначалу, но теперь, когда я больше не был его педагогом, «выкания» слушать не хотелось. Не такой уж я и старый, чтобы ко мне на «вы». Это неудобно, да смешно, учитывая, что мы уже дважды целовались.

    - Буду. Только кофе. А ты?

    Антон молчит несколько секунд, напряженно выбирая между напитками, пока я, абсолютно бесстыже, рассматриваю его ровную спину и плечи. Он, наконец, начал немного набирать вес, потому что после больницы и долгой реабилитации, Шастун очень явно напоминал живой скелет, особенно учитывая обритую голову. Сейчас, когда волосы уже порядочно отросли, его лицо перестало казаться восковой маской, а шрамы после операции стали незаметны в густом русом «ежике».

    - Чай, - наконец определяется Антон и поворачивается ко мне с двумя кружками в руках и теплой улыбкой, - с печеньем?

    - Еще бы, - печеньем мы запаслись основательно и серьезно, так как выяснилось, что оба неравнодушны к данному виду лакомства, - и с бутербродами. Садись, я налью.

    - Давай лучше я? - он предлагает осторожно, даже опасливо, словно боясь, что меня это разозлит. Он выше меня почти на целую голову, но сейчас нерешительно смотрит исподлобья, ссутулив плечи, а мне начинает казаться, что это я смотрю на него свысока.

    - Конечно, - с удовольствием присаживаюсь на стул, в предвкушении горячего напитка.

    Антон долго возится с кофейной банкой, постоянно консультируясь со мной насчет пропорций, уточняет количество сахара и только сейчас вспоминает, что чайник пуст. Пока вода закипает, он садится напротив меня, складывая длинные руки перед собой, и мечется взглядом по маленькой кухне.

    - Я сегодня в ночь, так что завтра не проспи школу.

    - Я помню. Заведу будильник.

    Ночные смены на работе – это новшество для меня не совсем удобное, если не сказать хуже. Я полностью дневной человек, и монотонная работа ночью утомляет меня хуже всякого аврала днем. Однако если учесть, что я две недели тщетно промотался по всему городу в поисках хоть чего-нибудь подходящего, судьбу мне нужно благодарить, а не гневить. Вернее, не судьбу, а незабвенного Алексея Михайловича. Перед выпиской Антона мы долго говорили с ним. Щербаков старательно и кропотливо объяснял мне все тонкости восстановления Шастуна, а когда разговор перешел на отвлеченные темы, я неосторожно проговорился ему о моих трудностях с работой. Нужно отдать Щербакову должное – он не стал допытываться о причинах моего ухода из приюта, зато тут же вспомнил, что в больнице есть вакансия ночного сторожа. Сперва это прозвучало довольно дико для меня, однако, затолкав гордость поглубже, я с радостью согласился на предложение. Вариантов на тот момент, равно как и сейчас, все равно никаких не было и нет, а и без того крошечные запасы средств к существованию иссякали. Радовал сменный удобный график и довольно приличная для сторожа зарплата, а также наличие частых, небольших, но очень приятных премий, о чем со мной любезно поделились новые «сослуживцы»

    Пока Антон занимается напитками, я неторопливо режу хлеб для бутербродов. Такая обыденность для кого-то - совместные завтраки - для нас стали способом узнать друг друга, словно с самого начала. Заново, с чистого листа, по-новому. Как соседи в коммуналке, которым волей-неволей приходится контактировать и общаться.

Ну, и один из них еще влюблен в другого. Настолько, что теперь каждый неосторожный взгляд или мимолетное касание стало для меня настоящим испытанием.

Сначала, я честно и старательно пытался игнорировать это. Отворачивался, отводил глаза, пытался заняться чем-нибудь другим. Но в двухкомнатной, небольшой квартире абстрагироваться полностью не получится, как ни старайся.

Антон теперь был везде.

    В ванной, где после него надолго сохранялся устойчивый аромат геля для душа. В спальне, где весь стол теперь был завален учебниками и тетрадями. На кухне, где рядом с моим любимым кофе теперь гордо сверкала алая упаковка его любимого чая с бергамотом. В прихожей, где вешалка на стене теперь полностью скрылась с глаз под необъятной черной курткой Шастуна.

    - Ничего себе, - удивленно пробормотал я, как-то рассматривая сию любопытную деталь скромного гардероба Антона, - в ней, в принципе, можно поместиться и впятером. Зато никакая палатка не нужна в походе.

    Конечно, было нелегко. И если у меня уже был опыт совместного проживания с Аленой, то для Антона, с рождения жившего в общей комнате с несколькими ребятами, наше «сожительство» стало почти испытанием. Однако он справлялся с ним достаточно успешно для подростка, недавно пережившего настоящий кошмар. Каждый раз он старательно перешагивал через себя. Не отгораживался, а открывался. Я не давил на него, но с удовольствием наблюдал, как постепенно напряженность между нами сходит на нет. Вопреки моему страху, что после последнего «усыновления» Антон замкнется окончательно. Он мог бы замкнуться. Может быть, ему даже иногда хотелось этого. Он мог подолгу сидеть в комнате и слушать музыку. Иногда я заставал его просто сидящим в тишине за столом на кухне. О чем он думал в такие моменты – неизвестно. Я никогда не лез в душу, не засыпал расспросами, хотя и было очень любопытно временами. Все, чем я мог помочь ему – это поддержка.

    И Антон, на мое счастье, с радостью принимал ее. Все больше разворачивался ко мне, открывался, подпускал ближе. Спустя три недели он уже не был запуганным зверьком. Теперь он часто говорил без умолку, рассказывал мне все, что случалось в школе, включая подробности новой выволочки от завуча. Иногда на секунду я чувствовал себя его родителем. И это пугало меня до чертиков, потому в голове, гребаной неоновой вывеской, моментально вспыхивали мерзкие слова Шеминова.

    «ты для него очередной опекун»

    - Арсений?

    - М?

    - Говорю, я не съем столько.

    Когда пелена воспоминаний и размышлений перед глазами рассеивается, я с удивлением обнаруживаю, что на автомате доделываю уже четвертый бутерброд.

    - Придется поднапрячься.

    - Задумался?

    Антон улыбается в чашку и протягивает мне мою. Принимая ее, я вскользь касаюсь его холодных пальцев и тут же вспоминаю о тапках.

    - Руки у тебя ледяные.

    - Сейчас нагреются, - он прижимает ладони к обжигающим бокам кружки и довольно прищуривается, словно огромный кот.

    Это ли не счастье, Арс?

    Смотри. И впитывай в себя до последней секунды.

    - Ну как? Вкусно?

    Он смотрит с ожиданием и, кажется, даже с легким волнением, пока я делаю первый глоток. Однако как бы мелодраматично и сопливо это не звучало, но из его рук мне покажется сладким даже уксус. Что уж говорить о заботливо приготовленном отменном кофе?

    - Очень. Спасибо.

    Господи, неужели не сон?

    - Я вчера еще одно объявление видел. Курьер. Работа на полдня, после обеда.

    - Антон, - кофе, действительно, у него вышел прекрасным, - мы ведь уже говорили об этом.

    Вопрос трудоустройства Шастуна мы с ним, и впрямь, уже обсуждали. И даже не единожды. Антон порывался устроиться на подработку после школы, но я был категорически против этой идеи. Конечно, зарплата сторожа невелика, но нам вполне хватало. Антону же следовало полностью сосредоточиться на учебе и предстоящих экзаменах, тем более, что учеником он был далеко не самым прилежным.

    - Мне не хочется сидеть у тебя на шее.

    - Я это уже слышал. Ты и не сидишь. Ты - мой гость. Так звучит лучше?

    - Я смогу совмещать учебу и работу. В детдоме так многие делают. Деньги никогда не помешают.

    - Согласен. Но в данный момент тебе нужно все силы бросить на подготовку к экзаменам. Иначе, если не сдашь, потом твоя подработка встанет нам комком в горле.

    Похоже, сдаваться он не собирается. Тянет носом воздух, беспокойно ерзает на стуле и снова бросается в атаку.

    - Я могу работать по вечерам. После уроков и подготовки. Ну не могу я вот так...

    - Антон, давай договоримся? – я склоняюсь к нему через стол и касаюсь раскрытой ладони. Этот жест не несет в себе никакой интимности, лишь желание стать чуточку ближе, убедить, что его нахождение здесь не обуза для меня, а награда, которая далась нам обоим так нелегко, - до окончания учебного года я, так и быть, потерплю тебя на своей шее. И прекрати, наконец, думать об этом. Я рад, что ты здесь. Давай подождем до лета. А там – будет видно. Хорошо?

    Его улыбка становится мне ответом и согласием одновременно. Антон бросает мимолетный взгляд на мою руку, все еще накрывающую его ладонь, кивает мне, но в следующий момент запинается на полуслове. Снова кивает и принимается за бутерброд.

    Конечно, я не дурак. До окончания учебного года. А дальше? Что будет потом? Этот вопрос уже успел хорошенько сформироваться и зависнуть в воздухе между нами. Словно и без него было мало противоречий и сложностей. Но я не мог не думать об этом. Как и Антон. Готов об заклад побиться, но сейчас в его голове эти же мысли. Это закономерно и вполне логично. После экзаменов встанет вопрос о поступлении, выборе профессии, дальнейшей учебе.

Но сейчас думать об этом совсем не хочется. Хочется насладиться моментом и допить-таки свой кофе.

    Пока я торопливо собираюсь, попутно упаковывая обед в пластмассовый контейнер, Антон ходит за мной по пятам. Ворчит из-за предстоящих экзаменов, рассказывает о последних событиях в школе и в красках описывает предстоящий футбольный матч, который они договорились посмотреть с Журавлевым.

    - Ух, я надеюсь «Барса» не подведет! Для них это последний шанс выбиться в лидеры! Месси сейчас на волне, так что он должен отыграть все, как надо!

    Я пытаюсь отвечать впопад, но выходит далеко не всегда. От футбола я все еще недостижимо далек. Глазами отыскиваю вчера постиранные джинсы, находя их на батарее, и пытаюсь не забыть положить с собой свитер, потому что ночи даже в марте остаются очень холодными.

    Антон скрывается в комнате, когда на часах уже половина восьмого. Мне нужно поторопиться, если не хочу получить нагоняй от грозного начальника дежурной службы. Порыскав по гостиной в поисках свитера, уже отчаиваюсь и почти ухожу без него, когда внезапно вспоминаю, что вчера на автомате положил его в шкаф в спальне.

    - Антон? – стучать в дверь собственной спальни довольно странно, однако зайти без предупреждения я не решаюсь, - можно? Мне нужно свитер взять.

    Дверь открывается так быстро и неожиданно, что я слегка отшатываюсь назад.

    - А что стучишься? Заходи, бери, конечно.

    Вот тут-то и зарыта бедная собака.

Камень преткновения, который, честно признаться, начинает волновать меня куда больше всех моральных метаний, бесчисленных сомнений, по поводу нашего совместного проживания, грязных игр Шеминова и всего, всего прочего.

    Антон, открыв дверь, возвращается к столу, а я пытаюсь справиться с собой и вспомнить, зачем я вообще сюда приперся. Шастун торопливо впихивает в свой рюкзак несчастные учебники и тетради, которые временами отказываются помещаться туда, складываются пополам, однако в следующее мгновение скрываются внутри под тяжелой ладонью сосредоточенного Антона.

И все бы ничего, но делает он это с обнаженным торсом, ничуть не смущаясь передо мной собственной наготы.

    Несчастный свитер, действительно, оказывается в шкафу. Стоил ли он подобного испытания для меня – сказать сложно, пока я еще нахожусь в комнате. Скомкав несчастную тряпицу в руках, я, уткнув взгляд в пол, торопливо устремляюсь к дверям, когда Антон вдруг обращается ко мне.

    - Если хочешь, можешь взять мою толстовку. Она очень теплая, почти пуленепробиваемая. В ней ночью точно не замерзнешь.

    Повернись, Арс. И не забудь, что глаза находятся у него на лице, а не ниже.

    Однако подобное я, естественно, предвидел. Когда вез Антона из больницы, знал, что такие моменты будут иметь место. Отношения между нами запутались до критического нельзя, и теперь, кто мы друг для друга сказать никто из нас не смог бы, наверное. Но мое влечение к нему никуда не делось. Оно притупилось за то время, пока я не видел его. Раньше же, когда мы встречались только в приюте, контролировать себя было куда проще. Антон был колючим, неразговорчивым кактусом, и лишь потом начал понемногу оттаивать в мою сторону. Я же считал мои ощущения чем-то несерьезным. Проходящей, мимолетной симпатией, не больше. Естественно, Шастун очень красивый парень, и никто не смог бы осудить меня за мое тайное восхищение им. Если забыть о том, что он был и остается несовершеннолетним семнадцатилетним юношей.

Но сейчас, когда Антон стоит передо мной наполовину обнаженный, я чувствую, что неизбежно проигрываю по всем фронтам. После всего пережитого ему только моего домогательства не хватает.

- Возьмешь? – Антон протягивает мне свернутую вышеупомянутую синюю толстовку с такой надеждой в глазах, что не принять ее было бы настоящим преступлением с моей стороны.

- Конечно, - в горле стоит такой комок, что я успеваю удивиться, как слова вообще находят выход, - спасибо. Ночами бывает прохладно.

- Сегодня точно не замерзнешь, - со знанием дела отвечает Шастун, застегивая, наконец, рюкзак, - в школе тоже прохладно.

- Так может, оставишь ее себе?

- Нет, я пойду в другой. Не переживай, бери. Голым я точно не останусь.

С этими словами он стреляет в мою сторону таким взглядом, что меня накрывает зверское чувство дежавю.

Именно так он смотрел на меня, когда мы целовались у входа. Да, он был пьян тогда, и изрядно. Я же вообще не спал всю ночь, но его взгляд, такой расслабленный и, в тоже время, вызывающий, я запомнил хорошо. Еще бы не запомнить, когда потом прокручивал его в голове много сотен раз.

Он поворачивается ко мне спиной, увлеченно роясь в шкафу. Я даю себе несколько мысленных приказов съебывать наконец-таки из комнаты, но мозг реагирует только на четвертую или пятую попытку. Последний раз скользнув взглядом по ровной, бледной коже на острых лопатках Антона, я разворачиваюсь и поспешно ухожу.

Готов поклясться, что мне не показалось.

Антон видел мою реакцию и расценил ее абсолютно верно. Что неудивительно, ведь он не ребенок. И знает, как люди реагируют друг на друга при разных обстоятельствах. Хотя, не заметить мой совершенно поплывший взгляд и слишком явное замешательство было невозможно.

Я взрослый мужчина. Педагог. Пусть и бывший. Наставник, сука. Но почему же сейчас я словно прирастаю к полу, стоит мне только зацепиться глазами за Антона? Ведь мне не пятнадцать. Я не сгораю от болезненного недотраха при виде случайного обнаженного тела. Так было когда-то, но теперь я считал, что перерос все это. Однако Шастун, в который раз за последние полгода, не спрашивая и не извиняясь, одним своим видом сносит к херам все мои устоявшиеся системы и модели поведения.

    Наверное, это все-таки любовь. Та самая, блять, о которой пишут бульварные романы и прочие печатные издания. Иначе как вообще можно объяснить то, что творится со мной? Не приворот, не магия, не долголетняя дружба, вдруг переросшая во что-то большее. У меня была Алена, и мне казалось тогда, что я любил ее. Мы жили вместе достаточно долгое время. Возможно, я женился бы на ней однажды. Она родила бы мне кучу детей, мы завели бы большую собаку и далее, далее, далее. Как по писанному. История известная, таких - миллионы. Однако появление в моей жизни Шастуна изменило все и вся. Не сразу, постепенно. Но он вытеснил из моей головы абсолютно всех, по-королевски расположившись там, как у себя дома.

    И теперь мы живем в одной квартире, я стою посреди гостиной с двумя кофтами в руках и неприятным покалыванием в штанах.

    Утро началось, блять.

     - Я пошел, - Антон вырывается из своей комнаты вихрем, едва не зацепив меня на повороте.

    - До завтра, - пока он одевается в прихожей, где, как и в кухне, помещается только один человек, я терпеливо жду в дверях, наблюдая за торжественной церемонией шнуровки огромных шастуновских кроссовок, - не забудь завести будильник.

    - Не забуду, - пыхтит он, старательно заправляя шнурки, а затем, запрыгнув в свой безразмерный пуховик, оборачивается ко мне в дверях с тем самым взглядом, - не замерзай сегодня. Возьми мою толстовку.

    Я в который раз за утро теряю связь с реальностью, а он невозмутимо покидает квартиру. Это так странно и приятно одновременно, что не успеваю понять, какое из чувств перевешивает.

***

    - Ого! Так день рождения завтра же вроде, нет?

    - Завтра. Но сегодня у нас другой маленький повод.

    - Совсем маленький? – ухмыляется Антон, по-детски заглядывая в принесенные мною пакеты.

    - Не сказать, чтобы прям очень. Но и не большой. Но вполне себе достойный отмечания!

    Премия за сверхурочные часы стала первой приятной неожиданностью на новой работе. Сумма хоть и невелика, но настроение мне подняла мгновенно, и решение разделить эту радость с Антоном пришло само собой. Ведь теперь мы, вроде как, соседи. Даже друзья, может быть. А с друзьями принято делиться хорошими моментами наподобие этого.

    - Это курица? Готовая уже? И салаты? О, яблоки!

    Готовая копченая курица попалась мне на глаза совершенно случайно, но на редкость удачно. Помня мои потуги по приготовлению угощения для Позова в прошлый раз, когда я знатно закоптил всю кухню, сегодня мой выбор бесповоротно пал на полуфабрикаты. Как и на готовые салаты, которые, кстати, были в этом магазине очень и очень неплохи.

    - Зато руки не надо пачкать, - раскладывая салаты по тарелкам, глубокомысленно рассуждает Шастун, пока я копошусь с курицей.

    Мы за пару минут собираем небогатый стол, и горящие глаза Антона лишь подтверждают правильность всех моих действий. Ему хочется всего этого: эдаких тихих посиделок, горячих ужинов, разговоров и почти семейного тепла. Хочется настолько сильно, что это желание почти плещется из него через край. Сколько бы раз он не обжигался, как бы ни пытался спрятаться за глухой маской безразличия и отчужденности, как это было раньше. Его истинное лицо здесь и сейчас, прямо сейчас хитро щурясь, извлекает из пакета бутылку красного вина.

    - Нифига себе!

    - Стоп. Тебе, наверное, не...

- Ни слова больше! Это же твоя первая премия!

- Дай Бог, не последняя...

- Вот именно!

Он размахивает своими длинными худющими руками, и улыбается так ярко, что я кажется, не прочь ослепнуть прямо сейчас.

    Время пролетает незаметно. И слишком быстро. Я не успеваю заметить, когда тарелки неизбежно пустеют, а мы, немного повеселевшие от вина, уже до слез хохочем над какой-то дурацкой подростковой комедией. Никто так и не смог найти пульт, чтобы переключить ее, и в итоге оба незаметно втянулись. Антон перебирается со стулом на мою сторону, чтобы лучше видеть происходящее на экране, а меня с этого момента как раз и перестает волновать кино. И вообще все на свете. Кроме теплого тела, прижавшегося к моему левому боку и голой коленки Антона, касающейся моей ноги под столом.

    Ну точно, извращенец.

    Это клиника. Психоз. Какая-то шизофреническая хрень, когда снаружи я, вроде бы, нормальный, взрослый, адекватный человек, а внутри у меня черти лихо пляшут на мелких обломках здравого смысла и выдержки, стоит только Антону оказаться рядом.

    Так близко, что если слегка наклониться вперед, можно коснуться губами коротких волос на его затылке.

    Когда титры, наконец, начинают медленно ползти по экрану, Шастун, довольно улыбаясь, поворачивается ко мне.

    - Классный фильм! И старый такой, а я никогда не видел его нигде. Тебе понравился?

    Ага. Учитывая, что я уже минут сорок летаю в легкой полупьяной прострации от тебя и вина, то да. Очень понравился.

    - Очень, - голос едва поддается мне, охрипший и странно осевший, и мне приходится прочистить горло, чтобы не раскашляться.

    - Посмотрим еще что-нибудь?

    - Мне ведь завтра на работу, Антон. А тебе в школу. Оставим до выходных?

    Он строит слегка обиженную рожицу, но потом согласно кивает. Допивает остатки вина из своего бокала, а я, забывая выдохнуть, слежу за острым кадыком, двигающимся по его ровной, длинной шее. В полумраке комнаты черты сглаживаются, становятся мягче и еще притягательнее.

    Знаешь ли ты, как действуешь на меня?

    Я одержим тобой. Мне тебя всегда мало. Всегда нужно еще, больше взглядов, касаний.

    Поцелуев.

    - Во сколько ты вернешься завтра?

    Полоска загрузки в моей голове снова не успевает за Антоном, и мне приходится затормозить с ответом на несколько секунд, прежде чем сформировать буквы в слова.

    - Э-э-э, думаю, часа в три. Утром отпрошусь и сразу приеду. В это время ты будешь уже дома, и к четырем часам мы вместе поедем в кафе. Будем ждать всех там.

    Решив долго не морочиться с выбором места для празднования своего дня рождения, я остановился на незабвенном «У очага». Кухня там отменная, музыка отличная и, самое главное, очень адекватные цены. Неделю назад я зарезервировал уютную, отдельную кабинку. Матвиенко клятвенно пообещал приехать, Позов с женой Катей также с радостью приняли приглашение, как и Оксана, та самая медсестра, которую теперь я видел достаточно часто и с которой успел сдружиться. Даже Дима Журавлев, знакомство с которым у нас началось с не самой лучшей ноты, хоть и был удивлен приглашением, но тоже обещал быть. И Алексей. Я пригласил его, скорее из вежливости, потому что, по всем законам подлости, именно в тот момент, когда мы говорили об этом с Оксаной, к нам подошел Щербаков. Менять тему было уже поздно, он все слышал. Смерив меня своим коронным, проницательным взглядом, Алексей тоже обещался прийти. К неудачному свиданию мы больше ни разу не возвращались, поэтому неловкостей, связанных с этой уже прошлой темой, возникнуть, в принципе, не должно.

    - Завтра в это время будешь уже на столе танцевать? – хихикает Антон, подпирая подбородок ладонью, - Журавль с тебя не слезет, пока не напоит до кондиции. Он в этом мастер.

    - Неужели? Значит, телефоны у всех придется изъять. Потому что танцор я еще тот.

    Мы смеемся, а потом Антон невесомо касается моей руки.

    - Я прослежу за тобой, - он мягко улыбается, так близко, что мне становится немного страшно.

    Это другой уровень. Не пьяные зажималки в подъезде или полные отчаяния поцелуи на прощание. Сейчас мы на равных. И гораздо ближе, чем были когда-либо. Не физически, а эмоционально. Антон открыт сейчас полностью, не скрывается, не таится. Обаятельный, уютный, теплый. И я готов под землю провалиться, но в его взгляде светится понимание.

    он все знает

    Читает между строк, проникает внутрь и видит меня настоящего. Это не сложно.

    Для него – нет.

    Когда он склоняется к моему лицу, я не отстраняюсь ни на миллиметр. Замираю, жду прикосновения каждой клеточкой, но Антон лишь скользит губами по щеке. Сглатывает, вздыхает глубоко, а затем утыкается лицом мне в шею. Щекочет дыханием, прижимается и согревает.

    мы близко

    Это не секс. Это нечто, что выше в тысячи раз. Интимнее. Реальнее.

    Обнимаю его, прижимаясь всем телом.

    он все знает

***

    Сон не идет.

    Что, в принципе, вполне ожидаемо. Организм слишком разгорячен яркими впечатлениями и долгими объятиями.

    В комнате почему-то жутко душно. Хотя только сегодня в обед я, игнорируя недоуменный и насмешливый взгляд Шастуна, которому, несмотря на худобу, никогда не холодно, демонстративно облачился в его толстовку прямо дома. Не март, а январь какой-то, честное слово.

    Я засыпаю на несколько минут. Проваливаюсь в легкую дрему, но тут же выныриваю из нее из-за оглушительной сирены за окном. Когда раздражающее гудение проезжает мимо, сон уже улетучивается, оставляя меня наедине с тишиной и светящимися цифрами электронных часов.

    23:45

С двух с половиной бокалов вина сушит, словно с бутылки паленой водки. Во рту пересыхает так сильно и мерзко, что даже языком повернуть не могу. Остается только мысленно посочувствовать самому себе и решить, стоит ли стакан воды того, чтобы вылезти из кокона одеяла и дойти до кухни. Вода перевешивает через пару минут. Пить хочется зверски. Мысленно делаю себе пометку - это вино больше не брать. Удивляюсь мирно спящему Шастуну, которого жажда, похоже, нисколько не мучает и, наконец, двигаюсь в путь. Свет не включаю, ибо стакан и кран могу нащупать и в темноте. Громкое журчание воды режет тишину слишком резко, но для меня сейчас сии звуки просто прекрасны. Одним махом осушаю сразу два стакана и, блаженно откинув голову назад, выдыхаю.

Однако нужно обязательно уточнить завтра утром название этого красного яда. Чтобы больше точно уже не купить. Сделав еще пару глотков, наливаю полный стакан с собой, во избежание повторений сушняка ночью, как вдруг слышу шаги.

- Не спится? – Антон заходит на кухню под аккомпанемент шлепанья босых ног и останавливается в проходе, - я тоже пить хочу, умираю.

Пока он повторяет все мои действия, произведенные минуту назад, я почему-то не возвращаюсь в гостиную. Смотрю за окно, где сейчас царит такое спокойствие и тишина, и рассеянно прислушиваюсь к шороху за спиной.

- Кайф какой, - с выдохом произносит Шастун, и я понимаю его как никогда, - а то прям как кошки во рту...

- Именно так. А на вкус было ничего.

- Ничего. Согласен.

Мы разворачиваемся друг к другу одновременно. В который раз то ли проклинаю, то ли благодарю проектировщиков моей квартиры, создавших такую крохотную кухню – мы стоим так близко, что почти соприкасаемся. Антон не сводит внимательного взгляда, отсвечивает темными глазами и улыбается. Улыбается маняще, с вызовом, смотрит исподлобья, пристально и смело. Слишком смело.

- Я тоже не мог уснуть.

Оставляет стакан, переминается с ноги на ногу и делает шаг навстречу. Внутри меня загорается и тут же гаснет предупреждающая лампочка.

другой уровень

подумай сто раз, Арс

- Мы вроде как не закончили... - смущение мелькает на его лице всего секунду, но я слишком хорошо успел изучить его, поэтому отмечаю каждую мимолетную эмоцию. Он не боится, и я даже чуть-чуть завидую ему. Меня же какой-то липкий страх почти приковывает к месту.

дороги назад уже не будет

Мир словно прекращает свое движение и замирает между нами, когда Антон протягивает руку. Тянет носом загустевший воздух и медленно ведет ладонями по моим рукам выше, к плечам.

сгораю прямо здесь

в эту ебанную секунду

Это уже не Рубиконы. Это клятые лестницы, бесконечные ступени, через которые мы раз за разом размашисто перешагиваем, не замечая отсутствия перил и клубящейся бездонной пропасти под ногами. Антон ведет ладонями по коже, и я с радостью лечу навстречу пропасти, вниз головой, не задерживая дыхание.

Как и всегда.

потому что х о ч у его

В голове ворохом вертится миллион сомнений, предостережений и опасений в дикой, яркой перемешке с сумасшедшим желанием. Антон приближается, сантиметр за сантиметром, такой красивый сейчас, что я едва могу держать себя в руках. А его, кажется, словно забавляет все это. Демон из древних легенд с прекрасным ангельским лицом, который давно взял меня в плен. Им я одержим. Он точно знает, что не могу противиться. Знает, что сдамся. Как и всегда. Вопрос времени и продолжительности редких теплых объятий. Он владеет мной, полностью держит под своим контролем. Я тону каждый раз, как смотрю на него, погружаюсь глубже с каждым касанием и поцелуем.

Барахтаться поздно, дна уже не нащупать.

поцелуй его

Не сопротивляться. Поддаться этому течению сейчас. Такому теплому, такому манящему и давно желанному.

Демон не отступает. Обвивает своим горячим дыханием, которое словно привязывает нас друг к другу, оплетает по рукам и ногам, связывая крепче, до кровавых ссадин на коже. Кончиками пальцев Антон проводит по моему лицу, обводит скулу, касается линии подбородка, дотрагивается до уголка губ.

не смей останавливаться

потому что я уже не смогу

Точка невозврата пройдена, и мне уже нет пути назад. Даже дышать не могу.

- Антон, я не могу. Тебе же только семнадцать.

До боли в пояснице жмусь к холодному краю столешницы, надеясь, что между нами образуется чуть больше свободного места. Чтобы отстраниться от его тела, которое так хочу. Чтобы глотнуть воздуха, который еще не перемешался с его выдохами.

- Совсем скоро будет восемнадцать, - сипло отвечает Антон, обводя пальцем контур моей нижней губы.

Системы перегорают.

Это яд. Он прямо сейчас по венам льется. Обреченно и послушно вдыхаю глубже, чтобы не оставить себе ни единого шанса на спасение.

он еще несовершеннолетний

так нельзя

я люблю его

он – жертва насилия

это только оттолкнет его

Тщетно пытаюсь не смотреть ему в глаза. Куда угодно, только не в эти зеленые омуты. Но вокруг словно все растворяется, и не остается ничего, кроме них.

И я смотрю.

- Я все помню, Арсений Сергеевич. Все, что было здесь в прошлый раз.

Меня едва не трясет от его голоса. Не разрывая зрительного контакта, я, словно кролик перед удавом, не могу шевельнуться под его взглядом. Шастун дышит хрипло, мажет языком по приоткрытым губам, а я неосознанно вздрагиваю каждый раз, когда его пальцы неосторожно касаются моих губ.

нужно уйти

прямо сейчас

- Тогда мне тоже было семнадцать. Но это не мешало вам целовать меня.

Не выдерживаю. Закрываю глаза, выпуская воздух сквозь сомкнутые зубы. Он выходит со свистом, с трудом, и я почти давлюсь им.

я хочу его

и он со своими невозможными глазами тоже

Антон целует меня первым, сделав еще один шаг вперед. Вжимается всем телом, притягивая к себе за плечи и футболку.

убивает меня

Обхватывает мою нижнюю губу, пробует вкус, неторопливо скользит по ней языком, чуть прикусывает и глухо стонет прямо в поцелуй.

Медлит. Осторожничает. Играет. Или издевается.

Я же едва не рассыпаюсь на самые мелкие молекулы. Мне мало. Так чертовски мало, что сгребаю его за тонкую талию и впечатываю в себя с таким рывком, что нас обоих чуть не опрокидывает на стол. Антон посмеивается, отстраняется и упирается рукой в прохладный пластик за моей спиной, чтобы сохранить такое шаткое сейчас равновесие.

Расстояние между губами сводит с ума.

Жмусь навстречу, слепым котенком утыкаясь ему в шею. Кончиком носа веду по его шее, скуле, к уху, дышу через раз, рвано и сипло. Сердце бешено колотится где-то там внутри, вот-вот сломает ребра, выпрыгнет и сдохнет прямо в ладони Шастуна.

потому что мало

потому что не сон

Целую тонкую, нежную кожу над ключицами, ныряю в ямочку между ними, слегка мазнув по ней кончиком языка. Сдавленный стон подкашивает колени, и я упал бы, да только Антон крепко вжимает меня в столешницу. Его пальцы пробираются под футболку, царапают короткими ногтями и пускают по моей спине тысячи мурашек вперемешку с разрядами тока.

схожу с ума

    Руки гладят, сжимают, отпечатываются на мне алыми, пылающими отметинами. Антон сам огонь. Сжигает меня, опаляет до ожогов, до боли, до разноцветных искр в глазах, заставляет плавиться под его губами. Вдыхать его нельзя, иначе смерть. Ожоги неминуемы, но без них никак.

    мне маломаломало

    Все потом. Все, что так волновало. Сейчас только Антон. Только эта секунда важна, и плевать что за поворотом. Не пристегиваться, не тормозить. Лететь на всей бешенной скорости, и даже не молиться.

Потому что стоит того.

Антон хрипло дышит, вжимается бедрами, льнет ко мне ласковым хищником, готовым вот-вот нанести решающий удар. Мы на грани сейчас. На тонком лезвии острого ножа. Оступимся – и пропасть. Бездна, из которой выплывем ли вообще – неизвестно.

Но Антон ныряет.

Проходится языком по моим губам, ловит новорожденный стон, углубляет поцелуй, а пальцами мягко сжимает через ткань шортов давно ноющий член. В глазах у меня, наверное, что-то взрывается, потому что иначе яркие блики и фейерверки не объяснить.

Ныряет и тянет меня за собой.

- Антон...

Мне чудом хватает сил втолкнуть ладонь между нашими телами и слегка отстраниться. Лучше бы я не смотрел на него. На его припухшие, красные губы, на потемневшие глаза с мутной поволокой.

- Что?..

- Это не...

Слова безнадежно теряются. Рассыпаются, плавятся, рассеиваются прямо в воздухе, а потом утопают в новом поцелуе. Кто из нас первым тянется навстречу – непонятно. Да и какая разница, если Антон так сладко стонет мне в губы, так тягуче и жадно целует, вытягивает кислород, не дает отстраниться и не отпускает.

- Нельзя...

можно

    - Так нельзя.

    Я готов прикончить себя прямо сейчас за этот его взгляд. Между нами нет и дюйма, и воздуха давно нет.

    - Нам не следует. Не так...

    - А как? Я же вижу – ты хочешь, - жаркий нетерпеливый язык ловко проходится по мочке моего уха, - и я хочу...

    у меня нет шансов

    - Я не могу.

    - Почему? Разве тебе не приятно? – он сжимает пальцы на моем члене, и следующие слова застревают у меня в горле.

    мне не приятно

мне смертельно хорошо

до самого страшного безумия

готовьте котел в аду

К черту все.

Я рывком подхватываю его под локти и разворачиваюсь на месте. Теперь уже я вжимаю его в острый край стола, заставляя прогнуться в пояснице. Меня накрывает, а глаза застилает густой пеленой, и я уже не могу остановиться. Беспорядочно, быстро мажу губами по его шее, кусаю до боли, с наслаждением ловя рваные, резкие выдохи Антона. Растворяюсь в них, запуская руки под его футболку. Не успеваю заметить, когда он садится на стол, разводя ноги в стороны.

Такой красивый сейчас.

Такой открытый, даже пошлый. Но эта пошлость так отчаянно идет ему, что вышибает из меня последние остатки воли. Он обвивает мои бедра длинными ногами и заставляет прижаться к себе сильнее.

Так еще ближе.

и еще безумнее

Антон льнет ко мне, отдается каждой клеткой ставшего обжигающим тела, стонет хрипло и срывает влажными губами короткие поцелуи. Меня начинает колотить мелкая дрожь – больше я не выдержу. Это просто выше меня. В воздухе между нами плавятся сомнения, мысли и колючее «нельзя», но зацепиться за них не получается. Антон сильнее смыкает ноги вокруг моих бедер и жмется ближе, задирает футболку и тянется губами к груди.

- Ан... Антон...

Я заикаюсь, когда его язык плетью проходится по соску. Он прикусывает, посасывает и аккуратно зализывает укусы.

- Хочу... - путаясь в рукавах, Антон стягивает с себя футболку и, сверкая блестящими, совершенно обезумевшими глазами, жмется ко мне обнаженной грудью, - хочу... И я...ведь так и не отблагодарил...тебя...

Дурман перед глазами рассеивается так быстро и резко, что голова у меня начинает кружиться. Я замираю каменным истуканом, пытаюсь выровнять дыхание и вдруг, словно вижу нас со стороны. Антон недоуменно хлопает глазами, все еще обвивая руками мою шею, а у меня внутри пульсом бьются его слова.

не отблагодарил

Вдруг начинает подташнивать. Ощутимо, все сильнее подкатывает к горлу, и мне приходится сглотнуть и отвернуться. В голове какофония – от тесноты, от близости чужого, горячего тела, от дыхания Антона, которое прохладно щекочет щеку.

Немой вопрос успевает повиснуть между нами, когда самообладание, наконец, возвращается ко мне. Как и здравый смысл, и способность мыслить ясно.

- Что случилось? – шепот Шастуна раздается неожиданно громко в застывшей тишине.

- Ничего. Не надо было... Просто... Нам уже пора спать.

Ноги отчаянно не слушаются. Тело словно не мое, ватное, бессильное, грозит рассыпаться при каждом движении. Перед глазами все мучительно плывет, а член очень болезненно трется о белье.

Антон сверлит меня пронзительным взглядом, пронзает, пулями изрешечивая каждый сантиметр лица.

- Почему? – почти жалобно, непривычно.

Он просит.

Я отхожу от него, на ходу поправляя футболку и неосознанно приглаживая взъерошенные волосы. Тошнота не утихает, а от пульсации в висках в глазах уже мелькают искры.

так и не отблагодарил

Шастун не сводит с меня глаз. Сползает со стола, натягивая скомканную футболку, задевает стул ногой, и тот оглушительно падает на пол.

- Иди спать. Завтра рано вставать, - поморщившись от шума, я ухожу первым.

Возвращаюсь на диван, заворачиваюсь в одеяло и старательно игнорирую тянущую боль в паху. Обостренным сознанием слышу, как уходит в свою комнату Антон. Задерживается на секунду, останавливается в проходе. Я силком сдерживаю себя, чтобы не оглянуться, потому что точно знаю, чувствую, что он смотрит на меня сейчас. Потом щелкает дверная ручка, и тишина полностью поглощает меня.

принимай благодарность, Арс.

нравится, сука?

Меня едва комком не скручивает от злобы. Тело сводит тугой, болезненной струной. Чуть тронь – и лопнет, разорвется от нереального напряжения. Где-то внутри часовой механизм уже начал отсчет, и теперь мерзкое тиканье все громче стучит по вискам и затылку.

«очередной опекун»

Едва не скулю от почти физической боли. Каждое воспоминание о словах Шеминова сознание в узел стягивает, медленно ножом проходится по воспаленной поцелуями коже, но я почему-то, с завидным упорством мазохиста, продолжаю воспроизводить их внутри себя.

«привык продаваться»

Тошнота накрывает окончательно, и я закашливаюсь до выступивших слез. Когда спазм, наконец, отпускает, единственным желанием становится как следует нахлестать себе по лицу.

Идиот.

Я такой идиот.

Ублюдок.

Моральный урод.

Ничем не лучше тех самых извращенцев, которых прикормил Шеминов.

Пока мозг продолжает сыпать описательными эпитетами, голос Стаса вдруг пронзает меня, словно внезапно включенная в голове четкая аудиозапись.

«он прогнил изнутри»