запрет
Тихий стон донёсся из спальни, когда Дима поднимался по лестнице с чашкой чая в руке. Он остановился у приоткрытой двери, заглянул внутрь - и замер. Настя стояла на коленях посреди их большой кровади, её попка высоко поднята, а рука отчаянно двигалась между ног. Лунный свет из окна очерчивал контуры её дрожащего тела, а слышимые даже через дверь прерывистые вздохи говорили о том, что она уже близка.
ШЛЁП!
Звонкий удар ладони по голой плоти раздался прежде, чем он осознал, что сделал. Дима вошёл в комнату, его тень накрыла кровать.
— А-ай! — Настя взвизгнула, мгновенно перекатившись на бок и укрывшись одеялом с головой, как пойманная на шалости малышка. — Я... я не...
Дима медленно поставил чашку на тумбочку, скрестил руки на груди. Он наблюдал, как одеяло дрожит, как её пальцы судорожно сжимают край покрывала.
— Вылезай. Сейчас же. — Его голос был тихим, но таким твёрдым, что стёкла в окнах, казалось, задрожали.
— Н-нет... — донесся приглушённый голос из-под одеяла.
— Настя, — он сделал шаг вперёд, и его голос приобрёл тот самый, «папин» оттенок, от которого у неё всегда ёкало сердце. — Ты прекрасно знаешь, что я сосчитаю до трёх. Раз...
Одеяло зашевелилось.
— Два...
Медленно, словно нехотя, одеяло сползло, открывая её раскрасневшееся лицо, растрёпанные волосы и виноватые глазки, полные слёз.
— Папочка, я... я просто...
— Одна неделя из двух, — он покачал головой, подходя ближе и садясь на край кровати. — И ты не могла потерпеть ещё семь дней? Ты же сама согласилась с наказанием.
Её губы дрогнули, глаза наполнились слезами. Она прикрыла руками свою наготу, хотя это было уже бессмысленно.
— Я... я пыталась! Честно-честно пыталась! Но сегодня весь день... — её голос сорвался на писк, когда Дима потянул её к себе за запястье. — Всё зудело внутри... и болело... и пульсировало... Я даже спать не могла...
Он усадил её к себе на колени, внимательно изучая её лицо — расширенные зрачки, дрожащие губы, учащённое дыхание. Его рука скользнула вниз, коснувшись между её дрожащих бёдер - и он сразу почувствовал жар и влажность. Это было не просто капризом — её тело действительно страдало от воздержания.
— Заканчивай, — неожиданно разрешил он, шлёпнув её ещё раз по голой попке, уже легче. — Я вижу, тебе действительно тяжело. Но когда закончишь — сразу в мой кабинет. Поняла?
Она кивнула, не веря своему счастью, слёзы капали на его руку.
— И, Настя? — он наклонился к её уху. — Никаких обманов. Доделываешь до конца и сразу ко мне.
---
Через двадцать минут
Тихий, робкий стук в дверь кабинета. Дима сидел за массивным дубовым столом, просматривая документы.
— Войди.
Дверь медленно открылась, и на пороге появилась Настя. Она нервно теребила подол своей короткой ночнушки, её босые ноги беспокойно переминались на ковре.
— Подойди, — он отложил бумаги и жестом подозвал её к себе.
Она сделала несколько мелких шажков, остановившись в метре от него.
— На колени, — указал он на пространство между его ног.
Настя опустилась перед ним, её руки автоматически сложились на коленях — поза идеальной воспитанницы, которую он так любил.
— Почему я наказал тебя двумя неделями без оргазмов? — спросил он, наклоняясь к ней.
— П-потому что я капризничала... — прошептала она, опуская глаза.
— Не просто капризничала, — его голос стал твёрже. Он взял её за подбородок, заставляя смотреть вверх. — Ты орала на горничную, когда она попросила убрать твои вещи. Швыряла посуду, потому что суп был "слишком горячий". — Его пальцы слегка сжали её щёки. — И плюнула в мой кофе, когда я сделал замечание.
Слёзы покатились по её щекам.
— Я знаю... прости...
— И вместо того чтобы вытерпеть наказание, ты решила обмануть меня?
— Мне было больно! — вырвалось у неё. — Всё зудело внутри... Я даже спать не могла... Вчера... вчера я проснулась посреди ночи, и там было так мокро, и пульсировало...
Дима вздохнул, его пальцы разжались, сменив гнев на милость. Он провёл рукой по её волосам, откидывая прядь с мокрого от слёз лица.
— Встань.
Когда она поднялась, он усадил её к себе на колени, как маленькую девочку. Его большие руки осторожно исследовали её живот, бёдра, затем осторожно раздвинули ноги.
— Напухло, — констатировал он, проводя пальцем по её воспалённым губам. — Видимо, две недели — всё-таки слишком много для твоего темперамента.
Она прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах его одеколона, смешанный с лёгким запахом кожи.
— Значит... ты прощаешь?
— О нет, котёнок, — он внезапно перевернул её поперёк коленей, крепко прижав рукой к спине. — Наказание остаётся. Просто сокращается до десяти ударов вместо запланированных двадцати.
Раз!
— Ай! — её тело дёрнулось, но он крепко держал её на месте.
Два!
— Папочка, прости! — её пальцы вцепились в его брюки.
Три!
— В следующий раз подойдёшь ко мне, если будет невмоготу! — его голос звучал строго, но в нём не было злости.
К десятому удару она рыдала, но её попка лишь слегка порозовела — он знал, что настоящая боль была не в этом, а в нарушении запрета.
— Всё, — он поднял её, усадив лицом к себе, и вытер её слёзы большим пальцем. — Наказание окончено.
Она всхлипывала, прижимаясь к нему.
— Больше... больше не буду обманывать...
— Знаю, — он поцеловал её в макушку, затем в нос, затем в губы. — Потому что теперь ты поняла: твоё тело — моё. Даже в наказании. Даже в запрете.
Его рука скользнула между её ног, и он почувствовал, что она всё ещё на грани.
— Видишь? — прошептал он, вводя два пальца внутрь и чувствуя, как она тут же сжимается вокруг них. — Я всегда знаю, что тебе нужно.
Когда её тело затряслось в долгожданном оргазме, Настя поняла главное — её папочка действительно всегда знает лучше. Даже когда наказывает. Особенно когда наказывает.