9
- А сам ты что написал? - спросил Генка угрюмо.
- Я-то? А я вообще не лез в эту тему, она мне до фонаря! Я тихо-мирно писал про Базарова...
- По науке строгой
Создан белый свет.
Бабка,
Ну, ей-богу,
Никакого бога нет! -
- прицепилась эта песенка к Сыромятникову и не хотела отстать.
- Кончай, - сказал ему Генка. - Батищев прав: из-за этого сочинения одни получились дураками, другие - паскудами...
- Почему? - удивилась Черевичкина. - Чего ты ругаешься-то?
- Ну мы же не для этого собрались, Шестопал! - продолжала метаться Света Демидова. - Не для этого!
- Сядь, Света, - морщась, попросил Генка. - Ты хороший человек, но ты сядь... Я теперь все понял: кто писал искренне, как Надька, - оказался в дураках, об них будут ноги вытирать... Кто врал, работал по принципу У-2 - тот ханжа, "редиска" и паскуда. Вот и все!
- Что значит У-2? - заинтересовалась Рита.
- Первое "у" - угадать, второе "у" - угодить... Когда чужие мысли, аккуратные цитатки, дома подготовленные, и пять баллов, считай, заработал... Есть у нас такие, Эллочка? - почему-то он повернулся к Черевичкиной, которая мучительно покраснела:
- Я не знаю... Наверно...
- Что ж ты предлагаешь? - обеспокоенно спросила Света.
- Разойтись, - усмехнулся Генка. - Все уже ясно, все счастливы... - видно было: с головой накрывала его печаль оттого, что к таким и только таким оценкам с неизбежностью подводила жизнь...
Черевичкина спрятала в полиэтиленовый мешочек недоеденный бутерброд и стала собираться.
Михейцев был задумчив.
Костя тихонько уговаривал Риту идти с ним куда-то, она не то кокетничала, не то действительно не хотела, - слов не было слышно.
А Света Демидова вдруг объявила:
- Знаете что? Переизбирайте меня. Не хочу больше, не могу и не буду!... Ну не знаю я сама, чего предлагать...
Сыромятников спел персонально припев про бабку: что, хотя она и добра, самое время ее - "в утиль"... А потом у него и для Риты с Костей нашлось что спеть; он выдал этот куплет (из той же, похоже, песенки), ласково следя за ними, за их переговорами:
Выйду я с милой гулять за околицу,
В поле запутаем след...
Мы согрешим, -
Ну, а бабка помолится
Богу, которого нет.
- Самородок... - глядя сквозь него, сказала Рита.
* * *
Мельников и Наташа шли по улице. Она не поехала на своем автобусе, а он не пошел домой. Не наметив себе никакой цели, не отмерив регламента, они просто шли рядом, бессознательно минуя большие многолюдные магистрали, а в остальном им было все равно, куда идти.
Была пятница. Люди кончили работу. С погодой повезло: небо освободилось от тяжелых, низких туч, вышло предвечернее солнышко, чтобы скупо побаловать город, приунывший от дождей.
Может быть, не надо нам слышать, о чем говорили, гуляя, Наташа и Мельников? Не потому, что это нескромно, а потому, что это был тот случай, когда слова первостепенного значения не имеют. И есть вещи, догадываться о которых интерес нее даже, чем узнавать впрямую. Скажем только, что идиллии не получалось, что для этого мельниковская манера общаться слишком изобиловала колючками... Трудный он все-таки человек, для самого себя трудный... - думалось Наташе. Или это оттого, что сегодня - его черная пятница, когда
Скрытая камера - неподкупный свидетель.
Она расскажет о том, как эти двое не попали в ресторан с неизменной табличкой "Мест нет", и хорошо, что не попали: наличность в мельниковском бумажнике развернуться не позволяла, мог бы выйти конфуз... А потом они ели пирожки и яблоки во дворике бездействующей церкви. Оттуда их скоро прогнали, впрочем, четыре старухи, вечно мобилизованные на изгнание дьявола и одоление соблазна; не нашлось у двух учителей ясного ответа на бдительный и колючий их вопрос: "А вам тут чаво?"
Потом они шли по какому-то парку и шуршали прелыми листьями... Дошли до Наташиного дома; она показала ему свои окна на 6-м этаже... И они уже попрощались, она вошла в подъезд, но бегом вернулась и, находясь под своими окнами, звонила из автоматной будки маме, чтоб та не волновалась и ждала ее нескоро.
А потом он повел ее к букинистическому магазину, возле которого, по старой традиции и вопреки милиции, колобродил чернокнижный рынок. Здесь у Наташи зарябило в глазах от пестроты типов и страстей. А Мельников уверенно протолкался внутрь, в полуподвальный магазинчик; там главным продавцом был старый знакомый Мельникова - лысый, похожий на печального сатира, в в профиль - еще и на больную птицу. Он спросил:
- О! Кто вам сказал, что сегодня я что-то имею для вас?
- Интуиция, Яков Давыдович, больше некому... И потом, давно не заглядывал... Как здоровье ваше?
- Мальчик, - не ответив, старик переключился на юного покупателя, который почти лег на прилавок, - ты слишком шумно и жадно дышишь. - Поднял перекладину. - Иди, смотри здесь...
- А можно?
- Я же говорю, ну! Так вот, дорогой товарищ Мельников. Как здоровье, вы спросили? Плохо, а что? На эту тему есть два анекдота, но я не хочу отвлекаться. Пробейте 46-70, давайте мне чек, потом мы будем разговаривать...- А книга, Яков Давыдыч? - засмеялся Мельников. - Раньше я хочу видеть книгу...
- Нет. - Он глазами показал: не та обстановка, чтобы демонстрировать такой товар. - Нет. Я лучше знаю, что я говорю. 46-70 в кассу - и не будем один другого нервировать, я же весь день на ногах!
Илья Семенович переглянулся с Наташей. Стало понятно: о безусловной ценности идет речь, придется верить на слово... Вот только найдется ли у него эта сумма? Наташа успокоительно помахала своим портмоне и заняла очередь в кассу, а Мельникова этот букинист придержал:
- Минуточку! Это ваша жена?
- Нет, что вы...
- Еще нет или совсем нет? Я извиняюсь за мои вопросы, но такие девушки теперь - не на каждом углу...
- Факт, - охотно согласился Мельников и боком ретировался к кассе. - Значит, 46-70?
...Потом он, счастливый, прижимал завернутую книгу к себе и тряс руку Якова Давыдовича (тот объявил, наконец, шопотом заговорщика, что это - эккермановские "Разговоры с Гете"! "Academia", 1934 год!).
- Мне ее один писатель заказывал... большая шишка, между прочим. Но расхотелось звонить ему... Последний его роман - я не сужу, кто я такой, чтобы судить? Но, клянусь вам, приличные люди не позволяют себе такую туфту! Или - они уже неприличные... Я подумал: "Нет, Яша, ни Эккерман, ни, тем более, Гете уходить в такие руки не хотят..." А тут - вы как раз, и - с такой девушкой. Она изумительно похожа на мою дочь! Всего хорошего вам, - обратился он к ней напрямик. - Заходите с товарищем Мельниковым...Распрощались.
Но, чудной старик, он не дал им уйти просто так.
- Минуточку! Меня тут не будет с первого ноября. Но мы все утрясем: с понедельника будет Зиночка, это мой кадр, неплохо обученный; если я смогу ей вас показать, - она уже будет знать ваше лицо и оставлять что-то хорошее, что вас интересует...
- Спасибо. А вы, значит, на пенсию?
- Я - в больницу, дорогой. Вы что хотели? - обратился он к военному с чеком.
- Вон, желтенькую. "Бумеранг не возвращается".
- Ради бога. Вы хотите убить время? Вы его убьете. Завернуть?
- У вас что-нибудь серьезное, Яков Давыдович? - спросил Мельников, снова поймав его беспокойный птичий взгляд.
- Слушайте, 71 год - это хороший отрезок времени? Да? Я тоже так думаю. - Он сердито отложил это число на счетах. - И довольно! - замахал он руками, не допуская возражений, и полез на стремянку доставать для одной дамы "Семью Тибо". Там, наверху, он оглянулся - еще раз посмотреть на Наташу:
- Ах! Чтобы такое сходство...
* * *
Ребята начали расходиться, но груз нерешенного, недосказанного словно не пускал домой, и они тащились по коридору медленно, неохотно отдирая от пола подошвы...