тремор и травмы

Он просто огромный.       Не человек, а скала какая-то. Громадная глыба в пиджаке. Ростом еще выше меня, в пару раз шире и толще. И к тому же бородатый. Рыжая густая борода сплошь покрывает щеки, и по вискам переходит в такого же цвета волосы. Рассматриваю его с плохо скрываемым презрением, а в голове до сих пор набатом отдаются страшные слова Антона.

"шлюха"

      "грязная и пользованная"

- Тогда, готовь документы, Арс, - фальшиво улыбаясь, Стас суетится вокруг Ильи Александровича Макарова, который с довольной ухмылкой подписывает заявление об опекунстве, - завтра же запускаем процесс.

Шеминов так воодушевлен предстоящей, наверняка, прибыльной сделкой, что даже не замечает моего опоздания на работу и перекошенного лица. Словно наседка порхает вокруг этого борова, что-то без конца щебечет ему и отвратительно хихикает над его неуместными шутками. После разговора с Антоном у меня до сих пор сумбур в голове, а лица Стаса и этого Макарова вызывают почти физически ощутимое отвращение. Уложить по порядку в мыслях услышанное никак не выходит, информация бурлит и вот-вот выкипит прямо через край. Да и как вообще можно адекватно воспринять ту жуть, которую, по словам Антона, творит здесь Шеминов? Тот самый, который прямо сейчас усердно трясет перед потенциальным опекуном папкой «Шастун», выкладывая на стол характеристики Антона разных лет и различные медицинские и прочие справки.

- А сам-то он где? – Макаров через плечо передает заполненное заявление Стасу, - глянуть бы хоть на него еще разок.

К горлу неумолимо начинает подкатывать тошнота, переходящая в резкий кашель. Урод полюбоваться хочет, оценить «товар» еще раз перед покупкой, чтобы точно удостовериться, не переплатит ли он. Бегает глазами по вееру бумаг перед собой и слишком подробно интересуется здоровьем Антона. Я закрываю лицо рукой, кашляю и отворачиваюсь, лишь бы не видеть слишком довольных рож ни того, ни другого.

- Сейчас с бумажками разберемся, и Арс его к нам пригласит.

Еле-еле откашливаюсь, но в груди все еще больно саднит. Мне срочно нужно уйти отсюда, иначе вывернет прямо на ковер. Или, желательно, на шеминовский стол. Из-за какого-то странного гула в ушах, почти не слышу, что говорит мне Стас, пока моя недоуменная физиономия не заставляет его повторить.

- А? Да, прости, Стас. Я…Я все понял, - мне необходимо выйти. Прямо сейчас. Духота сперлась вокруг меня плотным коконом, и легким жизненно необходим свежий воздух.

- Держи заявление, - бумага оказывается у меня в руках, и я механически пробегаюсь по ней глазами. Даже почерк у этого громилы крупный, одна буква – в половину листа, - постарайся не затягивать с этим. И пригласи Шастуна, будь добр.Вылетаю из кабинета снайперской пулей, поворачиваю за угол и сгибаюсь вдвое, опираясь руками в ближайший подоконник. Хочется взвыть от досады и разнести гребаное окно и весь коридор ко всем чертям, но вместо этого я лишь плотно зажмуриваюсь. Так мерзко, что не вздохнуть. Грудь, ребра, легкие – все будто сдавливает, сжимает, обвивает невидимыми стальными цепями до хруста позвонков где-то под кожей. А потная ручища этого бугая Макарова словно все еще сжимает мою руку.

Что могут эти ручищи сделать с Антоном, даже думать не хочу. Но мозг бесстыжим образом шлет мои хотелки далеко и надолго. Картины, одна за другой, всплывают в болезненном воображении, и каждая из них бьет меня прямехонько в солнечное сплетение, выжимая спасительный воздух.

После рассказа Антона мир вокруг меня перевернулся. Не просто изменился, а будто разрушился, сгорел дотла, и теперь я стою на пустом, обугленном пепелище с проклятым заявлением об опеке в руках. С глаз словно сняли невидимые до этого очки совершенно непонятного цвета, бесцеремонно ткнув носом в прогнившую до самого основания реальность.

Реальность, в которой давно правят бал беспринципность, мерзость, деньги и похоть.

      Реальность, в которой больной на голову, хитрый ублюдок продает подростков богатым извращенцам.

Реальность, в которой через три недели Антона увезет этот рыжий боров.

      "вы не сможете мне помочь"

      Из горла вырывается какой-то сиплый скулеж, и мне становится противно от самого себя. Может и не смогу. Но тебя с ним точно не отпущу.

      - Арс? – голос из-за спины мгновенно вырывает меня из ямы отчаяния и лихорадочного поиска решений, - ты как?

      Позов заботливо хлопает меня по руке и останавливается рядом, опираясь поясницей о подоконник.

      - Че-то случилось?

      - Ничего, - из меня херовый актер, и Димка сходу раскусывает фальшь в моем голосе.

      - Так уж и ничего?

      - Ничего. Все нормально.

      Не до тебя, Диман, извини. Бормочу что-то про больной живот и почти бегу к лестнице. 

      Нужно собраться. Взять себя в руки и решить, что же делать в сложившейся ситуации. Первое, что приходит в голову, и почему-то кажется на удивление разумным и действенным – это идея увезти Антона. Без разницы куда, главное – подальше отсюда. Спрятать где-нибудь, уехать вместе с ним и забыть этот кошмар. Манящая, глупая фантазия, такая же бестелесная и неуловимая, как дым от сигарет Шастуна. Она даже успевает оформиться в голове в некое отдалённое подобие плана, пока я на автопилоте добираюсь до кабинета. Кажется, что сейчас я мог бы решиться даже на это. И плевать на последствия. Вообще-то решение до смешного простое – сейчас же пойти в полицию и немедленно сдать Шеминова. Можно даже с поличным, прямо во время сделки с Макаровым. Наверняка, рассказ Антона заинтересует следователей. Его показаний хватит для заведения уголовного дела, а уж доказательства найдутся, обязательно. И я бы, определенно, так и сделал. Причем, прямо сейчас, не медля ни секунды.

      Однако всю эту стройную цепочку перечеркивает одно «но».

      Антон заходит в кабинет после короткого стука. Заходит молча, вынимая из ушей наушники, и проходит к столу, снимая с головы глубокий капюшон. Не садится, стоит передо мной, привычно глядя куда угодно, но только не в глаза.

      - Тебя хочет видеть Шеминов.

      Он поджимает губы и коротко кивает. Прекрасно осознает, что именно сейчас происходит в кабинете Стаса, и кого еще он там увидит, кроме самого директора. Понимает, что делу уже дали ход, и теперь опека над ним – это всего лишь вопрос времени. И, тем не менее, равнодушно кивает и собирается уйти. Безразлично и настолько апатично, что это моментально подстегивает меня. Он так горел, рассказывая об ужасах, что творили с ним «опекуны», а сейчас стоит передо мной уже полностью потухший, пустой и какой-то серый. Ни огня, ни блеска в глазах. Ничего, что нужно для борьбы. А нам предстоит именно борьба. Оставить все, как есть ни в коем случае нельзя. Собраться, запастись терпением и настроиться. Но Антон, похоже, уже настроен совсем на другое.

      Вскакиваю со стула и в два шага огибаю стол, становясь прямо перед ним. Он меланхолично облизывает губы и переводит на меня абсолютно прозрачный взгляд.- Антон, с этим нужно что-то делать.

      Молчание. Мы снова и снова вертимся в каком-то непонятном чертовом колесе, в котором каждый наш разговор начинается с дико бесящей меня наигранно бесстрастной молчанки.

      - Ты же не собираешься снова пойти на это?

      - Арсений Сергеевич, - устало и почти вымученно, - мне надо к директору. И я у вас дома толстовку забыл, кстати.

      Серьезно, блять?! Толстовку? Да еще так спокойно, словно и не было прошедшей ночи в пьяном угаре и нашего разговора под дождем несколько часов назад. Волосы Антона до сих пор немного влажные, как и мои. Мы были там, в той подворотне, и я почти дословно помню его страшное откровение. Мне не привиделось и не приснилось. Он плакал мне в плечо, а теперь стоит передо мной с самым ненавистным для меня выражением лица. Абсолютного безразличия ко всему происходящему вокруг, включая свою собственную судьбу, которая как раз прямо сейчас решается за дверью кабинета директора.

      - Издеваешься? После того, что ты мне рассказал, ты собираешься… опять…

      Он добьет меня. Честно. Я никак не могу подстроиться под него, под эти бесконечные качели, на которых он, то целует меня, зажав пьяным телом в лифте, то рыдает у меня на плече, цепляясь за пальто с такой силой, что швы едва не трещат, а сейчас говорит со мной словно с незнакомцем. И самое главное, что Антон никак не хочет хоть немного помочь мне, научить качаться на этих гребаных качелях. Я будто снова и снова смотрю один и тот же  диафильм, постоянно сменяющие друг друга яркие картинки с разными эмоциями на стареньком фильмоскопе. Они резко, абсолютно безо всяких переходов, перепрыгивают с одной на другую, не останавливаясь, и не оставляя мне ни единого шанса подстроиться или хоть чуть-чуть изучить одну из них. Как только мне начинает казаться, что я постепенно привыкаю – картинка тут же меняется, и вот мы снова давим друг друга хмурыми взглядами и ждем, кто же кого перемолчит и пересмотрит.

      - Это нужно прекратить.

      - Как? – зелень в глазах, наконец, становится на оттенок ярче, наливается и странно темнеет.

      - Нужно пойти в полицию.

      Антон ухмыляется, снова и снова мажет кончиком языка по губам и мотает головой.

      - Не нужно.

      Господи, дай мне сил.

      - Почему?

      - Потому что я не хочу.

      - А чего же хочешь? Снова повторить те кошмары, о которых рассказал мне?Не хочет. Вижу, что не хочет. Но упрямится, пытается, непонятно зачем, утаить, обмануть меня, хотя в данную секунду он - распахнутая книга. Все на лице, без прикрас. Маска безразличия в этот раз подводит его, нещадно просвечивает и уже ничего не скрывает.

      - Не хочу. Но и новой огласки тоже не хочу.

      Чувствую, что терпение, медленно, но верно, вот-вот перельется через край, заливая соседей. То, что Шастун упрямый, я знаю давно. Однако сегодняшнее утро открыло мне его с совершенно иной стороны. В ней еще только предстоит разобраться.

      Но вот к глупости его я никак не готов. Если это глупость. Другого объяснения для неуместного упрямства я пока не вижу.

      - Огласки? Какая, нахрен, огласка?! Речь о тебе, Антон! О твоем теле! Этот ублюдок уже вовсю готовит новую продажу тебя, а ты не хочешь какой-то огласки?!

      Усталый взгляд лениво бродит по моему уже полыхающему лицу, и это злит меня еще сильнее. Будто и не о нем речь. Не его в очередной раз отдадут в пользование извращенцу. И не он жалел, что не вскрыл вены сегодня ночью в парке.

      - Арсений Сергеевич, - тихо, но с опасной стальной нотой в голосе, которую улавливаю мгновенно, - послушайте. Я рассказал вам все это исключительно потому что доверяю вам. Потому что сам так захотел. Я не просил и не прошу жалеть меня или сыпать советами. Это исключительно мое право – рассказывать кому-либо еще или нет.

      - Но ведь…

      - Погодите. Я действительно не хочу огласки. Не хочу вообще все это выносить на всеобщее обозрение. Мало того, что все узнали, что я гей? Так теперь еще и узнают, что меня, как шалаву, ебли за деньги! Нет уж! Я, блять, в узел свернусь, но перетерплю. Пусть это всё останется здесь. В апреле – днюха. Он уже не успеет снова провернуть это. А потом я уеду и забуду нахуй весь этот кошмар.

      Что я там говорил про нервы? Ниток за сегодняшний день уже не осталось, только обуглившиеся рваные концы, которые сейчас снова начинают опасно искрить.

      - Да ты вообще слышишь себя, Антон?! Ты же добровольно соглашаешься на изнасилование! Неужели какая-то огласка пугает тебя больше, чем то, что он будет творить с тобой?! Блять, да ты видел этого бугая?! Он же… - слишком грубые, но зато правдивые слова едва не рвут глотку, и я с трудом проглатываю их, - …он же покалечит тебя. Огласка – меньшее из зол, как ты не понимаешь?! Я не могу допустить, чтобы над тобой снова издевались! Теперь, когда я все знаю, я не могу просто стоять в стороне и делать вид, что ничего не происходит! Не могу! Не теперь, когда я т…

      У меня каким-то чудом хватает сил замолчать и в последний момент закрыть рот. Вот только неуклюжего, совершенно неуместного признания, блять, нам сейчас и не хватает.

      Он смотрит на меня сверху вниз как-то даже снисходительно. Со странной смесью жалости и сочувствия, будто все понимает. Словно каким-то неведомым образом услышал то, о чем я промолчал.

      - Я же говорил вам, из-за чего все это. Вернее, из-за кого. Я выдержу, Арсений Сергеевич. Выдержу в последний раз и все забуду.

      - Как это вообще можно забыть?!

      - Я постараюсь. - Скажи мне одну вещь, - приходится задрать подбородок, потому что подхожу вплотную, - неужели Выграновский стоит этого? М? Стоит, чтобы тебя снова насиловали и били?

      Молчит. И раскаленными щипцами из меня все жилы по одной вытягивает. Медленно, почти маниакально, до предела растягивая каждую и прожигая насквозь.

      - Он стоит такой жертвы с твоей стороны? Да и неизвестно, отправит ли вообще Стас эту ебаную фотографию! Я уверен, что это его блеф чистой воды! - Не блеф. Вы не знаете этого ублюдка так, как я.

      Теперь уже мне хочется зареветь и уткнуться в плечо Антона. Потому что слишком отчетливо вижу – не смогу его переубедить. Он смирился и теперь добровольно идет на эшафот, не связанный и не скованный, сам шагает навстречу палачам.

      - Я мог бы ничего не говорить вам. Но рассказал. И ни капли не жалею об этом, - мы все еще друг перед другом, почти так же близко, как в лифте, и я не сразу замечаю, что Антон переходит на шепот, - но вы должны пообещать мне, Арсений Сергеевич, что сохраните это в тайне.

      Медленно и хладнокровно режет меня без ножа, каждым своим тихим словом безжалостно кромсает, нервные окончания в тугие струны вытягивает и пилит их слишком тупыми ножницами. Кипящее масло льет прямо на кожу и шепотом уговаривает не кричать.

      - Кем же я буду, если промолчу? – тоже шепотом, прямо ему в глаза. Мне нельзя отступать, но и наступление уже проиграно. Армия повержена, катапульты разбиты, а стены крепости так и остались неприступными, - как я могу? Просто равнодушно наблюдать за происходящим и делать вид, что все в порядке?

      - Да.

      Лучше просто убей меня прямо здесь. Потому иначе я не смогу, меня просто разорвут изнутри бездействие и собственная совесть.

      - Я понимаю, что это нелегко. Но так нужно.

      - Кому, Антон? Неужели тебе?

      - Не только мне.

      Вот и ответ.

      Контрольный выстрел в голову одним своим взглядом и тремя простыми словами, от которых у меня внутри что-то болезненно сжимается и умирает.

      Смотри, Арс. Как красиво все твои идиотские фантазии улетучиваются в приоткрытую форточку. Все, что ты успел себе намечтать своими пошлыми снами и пьяным поцелуем в треклятом лифте.

      - Ты все еще любишь его? Настолько, что готов собой жертвовать?

      Антон теряется. На секунду, но на лице мелькает растерянность, неуверенность. Любил – ответил бы сразу. О таких вещах не задумываются, потому что слова сами лезут наружу, как у меня. Только и успевай ловить, чтобы не брякнуть в самый неподходящий, как сейчас, момент. И мне хватает этого его молчания, чтобы воспрянуть духом и снова ринуться в бой. Но он вдруг отвечает, не дав мне произнести ни слова.

      - Не знаю, - кристально честно, - но и впутывать Эда в эту грязь я точно не хочу. Поэтому, пожалуйста, пообещайте мне, что ничего не расскажете.

      - Я не могу.

      - Арсений Сергеевич. Это не просьба. Это мое решение. Пообещайте мне.

      Пообещать.

      Добровольно отказаться от него.

      От всего, что связывает теперь нас друг с другом. И пусть многое из этого – моя утопия, но расстаться с ней не могу. Разговоры о футболе, дурацких песнях, о прошлом друг друга. И этот долбанный лифт в моем доме. Лучше бы сегодняшней ночи не было вовсе. Какая-то слабая, едва теплящаяся надежда мерзко скрипит внутри меня противным голосом, увещевая, что так, наверное, было бы легче. Не касаться. Не перешагивать. Не целовать и не чувствовать.Не знать, как может быть.

      Как могло бы быть.

      - Я все равно что-нибудь придумаю. Не отступлюсь от тебя, даже не рассчитывай.

      - Пообещайте мне, - терпеливо и мягко повторяет Антон в каких-то жалких сантиметрах от моего лица. Не умоляет и не просит. Просто ждет подтверждения, заранее зная, что я соглашусь. Я безнадежно слаб перед ним, как и всегда, и Антон безошибочно чувствует это, пусть даже и неосознанно. И я снова послушно отступаю, сдаю позиции, голыми руками давя зарождающееся отвращение к самому себе. Оно потом возьмет верх, сполна отыграется за эту слабость. Сожрет меня, сожжет изнутри, разделив трапезу пополам с совестью. А сейчас я просто запираю их подальше, лишь бы не слышать отчаянных криков и скрежета их когтей по сердцу.

      - Я обещаю, - вот и размашистая подпись на собственном приговоре, - обещаю тебе молчать.

      Он грустно улыбается и отстраняется от меня. Становится холодно. Никаких больше ощущений. Только колючий холод, странная апатия и распускающая рваные крылья алая ненависть к себе. Представление начинается. Поднимайте занавес и готовьте попкорн.

      - Спасибо, - его взгляд теплый, но мне даже им не согреться, - это важно для меня.

      Ответить ему нечего. Цепи, обвивавшие меня до этого, теперь сомкнулись окончательно, накидывая петлю и на саднящее горло.

      - Не только за это. Вообще за ваше отношение ко мне.

      Мое отношение к тебе? Да ты давно стал долбанным кислородом. И сейчас я сам от тебя отказываюсь. За это не благодарят, Антон.

      - Можно вопрос?

      - Конечно.

      - Почему вы так относитесь ко мне?

      Прямо в лоб. Иллюзий не осталось, дым давно рассеялся. Теперь не укрыться за его плотной завесой.

      - Потому что ты стал дорог мне.

      Его взгляд привычно проникает под кожу. Осторожно касается чувствительных рецепторов, импульсами смешивается с кровью и мелкими вибрациями расходится по венам, заводит сердце и наполняет легкие, согревает застывшие, одеревеневшие мышцы, и рассеивает душный смог на фантомных развалинах моих воздушных замков.

      Не отвечай ничего, Антон.

      Тебя все еще ждет Шеминов.

      А меня – моя могила.

      - Спасибо.

      - Больше не за что.

      Антон хитро прищуривает глаза и очень тепло улыбается. Я узнал эту улыбку еще задолго до ее появления на его губах при мне.

      - Есть еще кое-что.

      Опа.

      Похоже, я переоценил степень его опьянения вчера. Или он просто хотел, чтобы я так подумал?

      - Я ждал, что по морде дадите, если честно.

      - Наверное, мне стоило так и сделать.
В какой-то момент он снова оказывается очень близко. Мягко, едва ощутимо касается пальцами моей ладони и все еще улыбается. Смотрит прямо в глаза, в душу, куда-то еще, так глубоко внутрь, куда я и сам-то теперь боюсь заглядывать. В зародыше давит всё, что сейчас вертится у меня на языке, все сомнения и бесконечные вопросы.

      Дорог

      Блять, как же мало вмещает в себя это короткое слово по сравнению с тем, что бушует сейчас у меня в груди. Там бешеный тайфун разносит к херам все окрестности, тысячами цунами срывает крыши, сносит пирсы и старенькие плотины, словно хрупкие спичечные коробки. Безжалостно топит всё, чтобы потом забрать с собой в море, когда большая вода спадёт и вернется обратно в океан.

      А я уже не смогу без воды. Потому привык пускать ее в легкие и тонуть, тяжелым камнем нестись навстречу дну, казалось, недосягаемому, и никогда не просить помощи.

      Но вот оно, дно-то. И теперь пришло время, как следует ебануться об него головой и, желательно, больше не всплывать.

      Антон целует осторожно. Совсем не так, как вчера. Убийственно ласково и так губительно нежно, что краем еще уцелевшего каким-то чудом сознания я слишком ясно понимаю – не выкарабкаюсь. Ни за что.

      Утону вместе с ним.

***

- Я тебя не ждал.

      - Часть моих вещей все еще здесь.

       Алёна встречает меня в квартире. Она похудела, но это ей только лицу. Непривычно ярко накрашена, словно индеец перед решающей битвой, сапоги на тонкой шпильке и новая прическа.

      Жизнь без меня ей явно на пользу.

      - Твои вещи в спальне, в шкафу, на нижней полке, - я давно их туда сложил, тщательно собрав по всей квартире.

      Но, похоже, одними вещами дело сегодня отнюдь не ограничится.

      - Я, вообще-то, надеялась на разговор, Арс.

      Только не это. Все, что мне сейчас нужно – тишина и покой. Сегодняшний день – это один сплошной бесконечный разговор. Голова уже болезненно ноет от переизбытка информации, очень ярких впечатлений, и последние до сих пор ощущаются на губах согревающими фантомами.

      - Не надо, Ален. Мы все уже решили.

      Но я слишком хорошо знаю этот ее взгляд. Она, словно хищник, чувствует мою слабость, понимает, что отбиваться от нее у меня просто нет сил. И уверенно идет в атаку.

      - Кто решил? Ты? Последнее время ты все решаешь в одиночку.

      Сбрасываю осточертевшее пальто и ботинки, уверенно топаю мимо нее на кухню и извлекаю из пакета заветную бутылку. Наливаю полный стакан коньяка, стоящего едва ли не половину моей зарплаты, и залпом опрокидываю его в себя. Сладковатый привкус шоколада оседает на языке. Горло приятно обжигает, а тепло неспешно расходится по всему телу.

      Достойное завершение этого, сука, бесконечного дня.

      - Все в порядке? – Алена по-детски недоуменно хлопает глазами, разом теряя весь свой воинственный настрой.

      - В полном, - второй стакан идет уже легче и теперь без промаха бьет точно в голову, - все просто заебись.

      - Арс, - она подходит, медленно, но неотвратимо, как то самое цунами, и вдруг прижимается к груди, обвивает тонкими руками и утыкается лицом в рубашку, - прости меня, пожалуйста. Я такая дура.

      Это ты прости, Ален. Потому ничего, кроме «угу» выдавить из себя не могу. Просто ничего больше нет внутри. Все выжжено дотла зелеными глазами и мерзким бессильным «обещаю».

      - Я столько всего наговорила. Мы друг другу наговорили. Давай забудем все, ладно? Начнем все заново. Не нужна мне никакая свадьба, понимаешь? А вот ты очень нужен, - поднимает блестящие глаза и тянется к лицу.

      Коньяк подтормаживает меня. Не успеваю среагировать и в следующую секунду чувствую прикосновение к губам. Моя заминка подстегивает Алену, и она уже настойчивее давит на плечи руками, начиная углублять поцелуй.

      - Нет.

      Она отстраняется, заглядывает в глаза и недоуменно хмурится.

      - Прости, Ален. Но я не могу.

      - Почему? Я же говорю, мне не нужна никакая свадьба. Не хочешь жениться – хорошо. Давай просто жить вместе. Я не…

      - Да дело не в свадьбе!

      - А в чем? – теплота исчезает из ее голоса так же быстро, как леденеют подведенные черным карандашом карие глаза.
- Я ужасно поступил с тобой. Я целиком признаю это и не отказываюсь, не снимаю с себя ответственность. Но Ален, ты заслуживаешь лучшего. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Больше нет. Прости.

      Она поджимает губы и отходит от меня.

      Третий стакан – и вот голова уже отправляется в увлекательное путешествие.

      - Знаю я, в чем дело, - ее тон не предвещает ничего хорошего, но мне уже становится приятно-всё-равно, - видела чужую мужскую толстовку в гостиной и смятый диван. Я ведь не дура, Арс.

      Антон забыл толстовку? А, да. Он что-то такое говорил сегодня. Неудивительно. Здесь утром ему было явно не до нее, а потом – тем более.

      - Избавился от меня и теперь трахаешь здесь молоденьких мальчишек?!

      Господи, как же громко она кричит. Хочется зажать уши и отвернуться от нее. А лучше, уйти в другую комнату. Пытаюсь пройти, но она машет руками и преграждает путь. Остается вернуться к столу и налить еще один стакан. Ее слова доходят до меня издалека, наполовину теряясь, но смысл, к сожалению, все еще улавливается.

      - …действительно, извращенец! Убогий, ебаный извращенец! И ты еще пожалеешь, что поступил так со мной!

      Хлопок двери долетает до меня словно откуда-то из трубы, даже эхо разносится.

      Четвертый стакан.

      Антон поцеловал меня. На этот раз - абсолютно трезвый.

      Пятый.

      Как, блять, на прощание.

Шестой.

Его толстовка лежит на журнальном столике.