тремор и травмы

- Как долетел?

      - Да нормально, как всегда. Хорошо, что кормили два раза, а то в прошлый раз чуть желудок в узел не свернулся от голода!

      - Это для тебя нормально! Ты ж у нас вечно худеющий зожник.

      - ЗОЖ и голод – это разные вещи, придурок. Ладно, я подъезжаю уже. Созвонимся, Арс.

      - Созвонимся.

      Короткие гудки в трубке возвещают о том, что Матвиеныч на другом конце страны нажал отбой, потому что приехал к своему очередному важному клиенту. Серый – крутой фотограф. Не тот, который фотографирует деревья и лебедей в пруду. Он работает с важными шишками, профессиональными моделями и сотрудничает с известными журналами и агентствами. Его постоянно приглашают на съемки по всей стране, даже за границу. В понедельник он может работать в Калининграде, а в среду уже подбирать освещение для портрета в Благовещенске. И наоборот. То, что он смог выбраться и прилететь ко мне на Новый Год стало приятным и неожиданным сюрпризом для меня. Мы не виделись уже два года, за которые Серый, вопреки своим вечным диетам и якобы правильному питанию, поднабрал массу, а его неизменный хвост на макушке стал еще длиннее, и теперь из него получалась вполне себе аккуратная петелька.Он прилетел без предупреждения, тридцать первого декабря. В четыре утра уже стоял на пороге, пока я сонно ковылял к двери, проклиная, на чем свет стоит столь ранних нежданных посетителей.

      - Как, блять, можно так грохнуться с трех ступеней, объясни мне?!

      После этих слов он налетел на меня мощным ураганом и едва не задушил. За неделю до нового года мы созвонились, и я рассказал ему о своем грандиозном полете с крыльца детдома, после которого две недели провалялся в больнице с переломами двух ребер и трещиной в бедренной кости. Вопрос, как так можно вообще умудриться, сломать себе столько всего на высоте меньше метра – остается загадкой по сей день и для меня самого. Тем не менее, факт остается фактом. Две недели в больнице, потом три недели дома на костылях. Потом реабилитация – еще три недели. Вселенная словно услышала мои крамольные мечты о бесконечном больничном, и решила немного подыграть мне по-свойски. Зато теперь я с чистой совестью третий месяц нахожусь на законном больничном с переломами средней степени тяжести, как написано на моей выписке из отделения травматологии.

      Матвиенко пробыл у меня три потрясающих дня. За это время мы переговорили обо всем, о чем только можно. Он долго допытывался об истинной причине нашего с Аленой разрыва. Я отбивался до последнего, но Матвиенко – зараза на редкость прозорливая. Сразу понял, что мои неуклюжие попытки выдать за причину расставания несостоявшуюся свадьбу и мою неготовность к ней – полная херня. Посверлил меня своими глазенками и типа поверил. А на следующий день буквально к стенке меня припер, заставляя выложить все, как есть.

      Врать ему не хотелось. Да и вряд ли получилось бы. За брутальной армянской внешностью, густой бородой и грубоватым голосом скрывается очень чуткое и доброе сердце, не раз и не два выручавшее меня в прошлом, и совсем незаурядный ум. Поэтому, версию со свадьбой, вернее, ее отсутствием, пришлось скорехонько скомкать и выбросить в мусорное ведро, на ходу соображая, стоит ли вообще говорить Серому про Антона. Про Пашу он знал. Без подробностей, так, только общие черты. Но тогда все можно было на гормоны списать, на неопытность и юношескую глупость. А сейчас дело куда серьезнее. Шастун – несовершеннолетний, а я его педагог. Дело мерзко попахивает извращением и прочими гадостями, обычно сопровождающими подобные истории. Но скрывать от Сережи что либо не представлялось возможным в принципе, поэтому я пошел по давно проторенному пути: сказал правду. Но не всю.

      - Нихуя себе! – это он выдает после моих слов о влюбленности в парня.

      Глубокомысленно, что и говорить.

      - Ну, ты даешь! И кто он?

      - С работы кое-кто. Антоном зовут.

      - Антоном, - Матвиенко все так же глубокомысленно кивает, губы поджимает и долго бороду чешет, рассматривая мое лицо. Знает, что чуть отклонюсь от курса – сразу прочитает все. Поэтому и следит так внимательно и пристально, - а он в курсе?

      - Нет, конечно. Но, догадывается, вроде бы, - правда, тоже вроде бы. Тут юлить не приходится, ибо то, что творится между мной и Шастуном, нормальными отношениями не назовешь. Но и за рамки «дружеских» они тоже давно вышли. Примерно тогда, когда я среди ночи приволок бесчувственное двухметровое тело к себе домой, предварительно едва не трахнув его прямо в подъезде.  - А чего не признаешься? Или он за другую команду играет?

      О, как же я скучал по беззлобным подколам и этой самодовольной ухмылке. Хочется обнять Матвиенко покрепче и выложить ему все, как на духу. Но тогда придется и самой мрачной части истории коснуться, но этого сделать никак не могу.

      - Да сам не знаю пока точно, чего хочу. Может так пройдет, хер знает.

      Матвиенко тогда сделал вид, что поверил. Из меня вообще актер никакой, а уж Серому врать – так и тем более бесполезно. Он по одному движению глаз определяет когда я вру, а тут такой серьезный вопрос. Тем не менее, допытываться тогда он не стал. Разговор в другое русло перешел сам собой, и через полчаса я уже едва по полу катался от его крайне эмоциональных рассказов про долгие перелеты через всю страну и вечные казусы в самолетах, с которыми Серому вечно не везло.

      Он уехал позавчера вечером. Я порывался проводить его до аэропорта, но Матвиенко все мои попытки в зародыше задавил, приговаривая что-то про гололед на улице и про придурка, который даже в октябре умудряется ноги переломать, поскользнувшись, что уж про январь говорить.

      После него в квартире тихо так стало и тошно до невыносимости. Только сейчас понимаю, что и поговорить-то мне толком не с кем. Можно, конечно, Позову позвонить. Димка приедет, думаю, даже с радостью. Он несколько раз ко мне в больницу приезжал, звонит через день и про самочувствие спрашивает. Но с ним-то обо всем не поговоришь.

      Можно еще Антону позвонить. Но вчера я уже звонил, а мы созваниваемся ровно раз в семь дней. Теперь до следующего понедельника ждать придется.

      История неожиданно спустилась на тормозах. Периодами меня захлестывала совесть, но тут же в голове всплывали успокаивающие слова Антона, и отпускал. После падения я позвонил ему из больницы, как только более-менее в себя пришел. Как и Матвиенко, он очень удивился, где я в октябре смог лед найти. Расспрашивал меня о состоянии и прогнозах врачей. А я его голос слегка обеспокоенный слушал, и едва не расплывался блаженно. Так и подмывало в больницу его позвать, но я не стал. Хотел бы – приехал сам. Но Антон не предложил и не приехал. Мы проговорили тогда ровно две минуты, а на следующий день Шастун, впервые за все время, позвонил мне сам. Тот разговор затянулся на целых пять минут. В конце я не сдержался и снова предложил ему встретиться. А Антон странно запнулся, прежде чем привычно отказать. Может, конечно, обезболивающие сильные виноваты, и мне это вовсе причудилось, но он явно замялся с ответом, в отличие от наших прошлых разговоров.Через неделю он снова сам позвонил мне. Расспрашивал о самочувствии, рассказывал о школе и своих успехах там, которые стали неожиданностью и для него самого. Я тогда снова про Макарова вскользь спросил, но Антон успокоил меня. Оказывается, командировка, в которую уехал «опекун» почти сразу же после приезда Антона, затянулась. И судя по всему, грозила растянуться до конца года. Голос Антона, когда он мне рассказывал все это, почти звенел от переполнявшей его радости, что бывало крайне редко или почти никогда. Он не сказал мне этого вслух, но я по тону понял, что Антон изо всех сил надеется, что на этот раз кошмар не повторится, и усыновление будет именно усыновлением, а не очередной жуткой пыткой.

Так три месяца и протянулось. Мы созванивались каждую неделю, в понедельник ровно в три часа дня. Он в это время как раз шел из школы пешком, в отличие от остальных дней. Его путь длился ровно тридцать минут и был нашим еженедельным лимитом. Когда в трубке раздавалось резкое пищание домофона, Антон, вежливо попрощавшись, отключался.

      - Вчера Журавль звонил. На матч звал в субботу, - вчера, в наш крайний разговор, Антон был в прекрасном настроении, что неподдельно слышалось по его голосу, - даже билеты купил уже. Вот думаю, как это Николавне преподнести, и говорить ли вообще. Может, так смотаюсь.

      Светлана Николаевна – приемная мать Антона. По рассказам Шастуна, они виделись два раза в день – утром, когда Антон собирался в школу, и вечером на кухне. Она нигде не работала, и целыми днями рассекала по салонам и бесчисленным подругам, прожигая жизнь в лучших традициях жён богачей. Антона не могло не радовать подобное стечение обстоятельств – почти полное отсутствие контроля со стороны опекунов, не говоря уже о домогательствах или других издевательствах, которым его подвергали в прошлых приемных семьях.

      - Лучше предупреди. Вряд ли она против будет, а так хотя бы будет знать, где ты. Зачем тебе лишние проблемы?

      - Наверное, вы правы, - он шумно шмыгает в трубку и спрашивает, как я провел Новый год.

      Рассказываю ему про приезд Сережи. Антона неподдельно заинтересовывает профессия Матвиенко, и он буквально закидывает меня вопросами про Серого и его работу. Его голос такой живой и звонкий, что на секунду меня тоже окутывает слабая надежда на то, что Антону в этот раз все-таки повезло. И что Макаров на деле окажется совсем не богатым извращенцем, а возможно, вполне приличным человеком. Хочется дать этой надежде прижиться, пустить корни и дать ей себя успокоить, как это сделал Антон, судя по всему. Но у меня не получалось. К тому же, Макарова до сих пор не было в городе, так что судить о причинах усыновления им Антона можно будет только его по возвращении. Я ничего не говорил Антону об этом. Незачем тревожить его своими пока пустыми подозрениями, к тому же слышать его радостный, такой воодушевленный голос было гораздо приятнее, чем едва слышное бормотание в трубку. Антон заметно преобразился за последнее время. Я не видел его, и мог судить только по тону, по интонации. Но даже она не скрывала того, что Антон расслабился, отпустил ситуацию,  осваивался, постепенно привыкал к лучшей жизни. Мне хотелось бы порадоваться за него, хотелось бы приободрить его, но дурное предчувствие все еще стягивало грудную клетку без возможности полноценного выдоха. Он каждый раз заверял меня, что все в порядке и мне каждый раз отчаянно хотелось в это поверить.- Когда он возвращается, не знаешь?

      - Николавна вчера с ним вроде разговаривала. По-моему, на этой неделе.

      Антон напрягается, и голос его заметно холодеет. Словно, он и сам рад бы забыться, дать той самой надежде волю, и представить что ему просто повезло, как Выграновскому, которого в семнадцать лет забрала обеспеченная семья. Но пока рано полностью обнадеживаться. И как бы ни хотелось – Антон все понимает. Сколько бы он не пытался скрыться за своими бесконечными масками, он – подросток. Наивный, местами очень ранимый и еще совсем юный. Желание быть любимым, жить в полноценной, хорошей семье, всегда жившее внутри него и тщательно скрываемое, теперь все сильнее расправляло крылья и укоренялось в нем, заставляя его, помимо воли, все-таки надеяться на лучшее.

      - Ты позвонишь мне?

      - Когда он приедет?

      -Да.

      - Хорошо, - в трубке слышится проклятое пиликание, и я с огорчением понимаю, что Антон отключится через каких-то двадцать секунд.

      - Надеюсь, все будет хорошо. На этот раз.

      Он странно затихает на том конце. Слышу, что домофон замолкает, потом - нехарактерный хлопок и шаги. Антон не пошел в подъезд и остался на улице.

      - Я тоже надеюсь. Очень и очень, Арсений Сергеевич. Даже вслух боюсь говорить, чтобы не сглазить. Может, я тоже, наконец, вытянул тот самый счастливый билет, как и Скруджи?

      - Это было бы замечательно. Ты заслужил его. Не переживай, - господи, как же хочется увидеть его прямо сейчас, - я соскучился по тебе, Антон.

      Секундного молчания хватает для мини-приступа паники, сковавшего меня внезапно и цепко. Давно пора бы понять, что Антон держит наши разговоры четко в рамках исключительно дружеского общения. Никаких встреч или лишних слов. Но я все равно не могу удержать их в себе. Я действительно жутко скучаю по нему, несмотря на то, что с нашей последней встречи прошло уже почти три месяца.

      Но в этот раз Антон отвечает мне – и тревога моментально рассеивается.

      - Я тоже.

      Мне не чудится. И обезболивающие я больше не принимаю. Шастун не отключается, дышит в трубку и молчит. А мне хватает двух простых слов, чтобы вновь опрометчиво погрузиться в него с головой.

      - Тогда, может быть, встретимся?

      -  Я не знаю. Лучше, наверное…

      Дальше разобрать не получается. В телефоне на том конце что-то внезапно шуршит, и звонок обрывается на полуслове.

      На самом важном полуслове за последние три месяца.

      После я набирал ему еще пару раз, но абонент неизменно был недоступен. Вчера я грешил на разрядившийся аккумулятор, а сегодня старательно отметаю тревожные мысли и подозрения, постепенно обвивающие меня, словно липкие щупальца, и постепенно пробирающиеся под кожу.Нужно развеяться. Срочно. Чем-нибудь отвлечь себя, чтобы окончательно не превратиться в свихнувшегося параноика на почве постоянно растущей, непонятной для самого себя, тревоги и усиливающегося страха.

      Например, уборкой. После столь продолжительного нахождения дома сначала в гипсе, потом на костылях, в квартире теперь, мягко говоря, не прибрано. По-русски – срач такой, что становится жутко стыдно за то, что Матвиенко гостил у меня в таких условиях. Вообще, я не педант и не фанат стерильной чистоты, но и бардак такой откровенный тоже не приемлю.

      Воодушевленный предстоящим занятием за уборку принимаюсь воинственно и неотвратимо. Выгребаю мусор из-под раковины на кухне, стираю пыль, которая уже лежит плотным ковром почти на всех горизонтальных поверхностях, тщательно, по нескольку раз пробегаюсь со стареньким пылесосом по всем комнатам, стараясь протолкнуть швабру во все самые потаенные и труднодоступные места. Потом, шипя от еще сохраняющейся тупой боли в бедре, сгибаюсь в три погибели, и лезу с тряпкой под кровать, клятвенно обещая себе купить нормальную швабру для мытья полов. Азарт захватывает меня настолько, что вслед за полами, намываю даже окна и все зеркала в квартире, с наслаждением вдыхая резковатый, но такой приятный цветочный аромат средства для мытья стекол. Голова приятно проветривается, и мне, определенно, стоит делать это почаще. А вообще давно пора заняться плотным поиском нового места работы.Звонок отвлекает меня от раскладывания вещей в шкафу, в котором, как выяснилось, тоже творится полнейший хаос. Шмотки лежат плотно связанным узлом и, не валяйся я дома уже три месяца, непременно заподозрил бы, что в вещах кто-то очень усердно порылся.

      Звонит Димка. Привычно справляется о самочувствии. Жалеет, что не встретились на Новый год, и рассказывает, как здорово они отметили праздник на площади, впервые выбравшись из-за стола на улицу под бой курантов всей семьей.

      Сам не замечаю, когда увлекаюсь разговором, и в итоге приглашаю Позова в гости. Он быстро соглашается, обещая прийти завтра к обеду и хихикая в трубку, что тесть как раз подарил ему на праздник две бутылочки отменного коньяка.

      Распрощавшись с Димой, откидываюсь на диван, ощущая лёгкую, даже приятную боль в пояснице и обводя довольным взглядом отполированные владения. Теперь не грех и гостей принимать. Нужно только сходить в магазин и купить что-нибудь на завтра.

      День завершается в приятных хлопотах. Я долго плутаю по магазину, потом еще почти час торчу на улице, наслаждаясь морозом и блестящим великолепием вокруг. Город украсили в этом году просто фантастически. На душе, впервые за долгое время, царит удивительное умиротворение и спокойствие, которых не было очень и очень давно. Дышится невероятно легко, свежий воздух бодрит и постепенно пробирается под куртку, опрометчиво накинутую на одну только тонкую футболку.

      Иду домой со стойким чувством, что все непременно будет хорошо. Иначе быть просто не может.

***

Идея приготовить курицу в духовке оказалась не слишком удачной затеей. Как итог – курица загублена без шансов на реабилитацию, из духовки валит густой, сизый дым, а только вчера отмытые окна и плитка над плитой уже хорошенько закоптились. В этом хаосе меня и настигает телефонный звонок. Отчаянно размахивая перед собой полотенцем, выбегаю из кухни с пересохшим и сильно саднящим от едкого дыма горлом. Телефон находится не сразу – он зарыт глубоко в недрах клубка из одеяла и простыни на кровати. Остается только удивиться и порадоваться, что я вообще услышал его на том на поле боя, в которое превратилась моя несчастная кухня.

      - Диман, нам придется заказать пиццу, - звонит Димка, который, должно быть, как раз в паре минут от меня, - не пугайся, когда зайдешь. Это все мои кулинарные потуги, закончившиеся весьма, блять, плачевно.

      - Э-э-э, привет, Арс, - Позов говорит как-то необычно тихо, - прости, но все отменяется. Срочно на работу вызвали.

      - А что случилось? – зачем психолог мог понадобиться во время новогодних каникул? Не иначе, как что-то случилось с кем-то из ребят.

      - Стас позвонил, попросил приехать и подменить его. Он дежурит сегодня. А сам сорвался в больницу только что.

      Значит, точно что-то серьезное. Опять драка, видимо. И снова с госпитализацией. Шеминову, определенно, стоило бы уделять детдому и ребятам больше внимания, вместо преступных сделок с богачами.

      - Ну ладно. Давай, тогда завтра? Или, может, сегодня еще успеешь? – вытираю полотенцем испарину со лба. Квартиру, однозначно, необходимо срочно проветрить к приходу Позова. И, похоже, снова заняться уборкой кухни.

      - Нет, сегодня точно нет. Я, вообще, чего звоню-то. Думал, что Стас тебе так-то уже позвонил, а ты не в курсе, похоже.

      Я перестаю дышать и старательно вслушиваюсь в Димкин голос. Он то и дело запинается и мнется, а я только сейчас понимаю, как он взволнован и на самом деле очень обеспокоен. Стараюсь не дать поднимающейся панике овладеть мною, по горло все равно перехватывает от непонятного страха.

      - Это Антон. Он в реанимации, в очень тяжелом состоянии, насколько я понял.

      Телефон едва не выпадает из мгновенно онемевших пальцев. Вокруг меня смыкается плотный вакуум, начисто лишенный воздуха. Тщетно пытаюсь выдохнуть, вытолкнуть из горла застрявшие там слова, но из груди вырывается только сиплый хрип.

      - Что… что произошло?! – шепчу сдавленно, почти не слыша собственного голоса.

      - Не знаю. Шеминов в больницу сорвался, ничего больше не сказал. Вроде с одноклассниками новыми что-то не поделил. А так, я не знаю подробностей, Арс.

      - Я понял, - негнущимися пальцами нажимаю отбой и падаю на кровать.
Спустя минуту полного оцепенения судорожно тычу в экран, сбиваясь, пытаюсь набрать гребаный номер такси. В глазах стоит туман, а руки дрожат так, что приходится зажать локти коленями, иначе удержать трубку возле уха нет никаких шансов.

      - Заказ такси. Откуда вас забрать?

      Сбивчиво диктую сначала домашний адрес, а затем адрес больницы. В мыслях уже бушует безумная какофония. Я не могу понять, где реальность, а где – больное воображение, рисующее мне прямо сейчас сотни жутких картин происшедшего. Димка сказал - не поделил с одноклассниками? Но ведь идут каникулы. И как он мог с ними пересечься? Они подкараулили его где-то? Заманили? Наспех натягиваю первый попавшийся свитер и джинсы. Пока одеваюсь, в памяти всплывает наш позавчерашний разговор. Антон был в отличном настроении, ни о каком конфликте не упоминал и вообще, судя по звуку домофона, был рядом с домом. Но это было позавчера. Неизвестно, что могло случиться больше, чем за сутки.

      Внезапно, уже в дверях, меня осеняет страшная догадка. Антон сказал, что на неделе должен был вернуться Макаров. Что, если это его рук дело? Заперев квартиру, слетаю по лестнице, начисто забыв о боли в бедре. Успокоиться, привести мысли хоть в какой-то порядок не удается. В висках пульсируют слова Позова.

      Реанимация.

      Очень тяжелое состояние.

      До больницы целых двадцать минут езды. Благо, что дороги пустуют, и такси доставляет меня довольно быстро. Не дожидаясь, пока водитель припаркуется, я сую ему деньги и мчусь к стеклянным дверям главного входа. Народу, несмотря на праздничные дни, очень много. Скользя по недавно вымытым блестящим полам, я едва не врезаюсь в стойку регистрации, пытаясь восстановить сбитое от волнения и быстрого бега по холоду дыхание.

      - Молодой человек, осторожнее! – возмущается медсестра и сверлит меня крайне недовольным взглядом, но увидев мое перекошенное испугом лицо, ее глаза смягчаются.- Извините! – голос предательски срывается, и я закашливаюсь, под неодобрительными взглядами двух бабулек, сидящих рядом, - к вам сегодня парня привезли. Антон Шастун. Он сейчас в реанимации должен быть.

Медсестра поджимает накрашенные губы и что-то сосредоточенно читает в мониторе. Потом листает толстую книгу на столе, на которой приклеена бумажка с напечатанным названием «Журнал регистрации», хмурится и кивает мне.

      - Да. Поступил в девять пятьдесят три. На скорой.

      - Что с ним случилось? Как он сейчас?

      - А вы, простите, ему кто?

      Хороший вопрос. Я и сам хотел был знать ответ на него.

      - Друг. Я его близкий друг.

      В карих глазах медсестры мелькает недоверие, а за спиной я слышу нарастающее недовольное шушуканье и перешептывания.

      - Простите. Но мы информируем о состоянии больных только родственников.

      -  У него нет родственников. Антон – сирота.

      Девушка немного осекается и явно озадачивается, не зная как поступить. Лицо смягчается, и она сочувственно качает головой. Видимо, ей по-человечески жаль и Антона, и меня, но поступиться правилами и работой она не готова.

      - Совсем никого?

      - Совсем.

      Еще чуть-чуть – и у меня точно подкосятся ноги. Руки уже давно трясет такой крупной дрожью, что бабульки за спиной точно, наверное, окрестили меня наркоманом или кем-нибудь похуже. Умоляюще смотрю на медсестру, а она нерешительно косится на двери отделения, видимо, в ожидании выходящих оттуда врачей. Ее замешательство окончательно сносит мне крышу. Неужели, я опоздал? Может, ей уже и сказать-то мне нечего?

      - Вы успокойтесь, пожалуйста…

      - Он жив хотя бы?! – соблюдать приличия уже нет ни сил, ни желания. Беспокойство и страх за жизнь Антона перевешивают. Мне приходится вцепиться в несчастную стойку и проглотить нелицеприятные эпитеты в адрес упрямой девицы, которые так и рвутся наружу. Она вздрагивает и отшатывается от меня, а за спиной чей-то мужской голос, кажется, грозится выкинуть меня на улицу. Устраивать здесь скандал точно не стоит, если я хочу узнать о состоянии Антона больше, чем ничего.- Простите... Простите. Скажите мне, пожалуйста, он живой?

- Живой.

      Вот тут ноги все-таки подводят, и я грузно плюхаюсь на ближайшую скамейку. Опускаю голову, стараясь дышать размеренно и глубоко. Тремор постепенно отпускает онемевшие пальцы. Усиленно растираю лицо, и лихорадочно прикидываю, как бы разузнать подробности состояния Шастуна.

      Антон жив.

      Слава Богу, он живой.

Видимо посовестившись и искренне впечатлившись моим плачевным состоянием, медсестра быстро огибает стойку и подходит ко мне, с невесть откуда взявшимся стаканом воды в руках. Благодарно киваю, и беру стаканчик за мягкие пластиковые бока.

- Он в очень тяжелом состоянии. Даже критическом. Серьезная травма головы и множественные ушибы. С ним сейчас нейрохирурги и заведующий отделением травматологии. Будет сложная долгая операция. Это все, что я знаю на данный момент. Не переживайте так, пожалуйста, - она сочувственно гладит меня по плечу, - как только картина прояснится – я вам сразу сообщу. Оставьте свой телефон и езжайте домой.

- Спасибо, - вода оседает на языке горечью, когда я, наконец, начинаю постепенно мыслить более связно.

Травма головы. Ушибы. Его точно избили. И уж точно не одноклассники. Перед глазами тут же возникают громадные кулаки Макарова и самодовольная ухмылка Шеминова в день отъезда Антона из приюта.

Господи, если бы я только не поддался на уговоры Антона! Если бы не оказался таким мягкотелым увальнем, которым так легко манипулировать! Нужно было в тот же день пойти в полицию и сдать Шеминова ко всем чертям. А я еще, идиот, надеялся, что все обойдется. Антон надеялся – и я вместе с ним. Слушал его голос в трубке и был готов согласиться на что угодно, лишь бы поговорить с ним лишние пять минут. Он заразил меня своей надеждой, а я в очередной раз поддался ему.

      Вот тебе и счастливый билет, Антон.

      Настолько счастливый, что можешь и не выкарабкаться на этот раз.

      Говорил, что перетерпишь. Что выдержишь. Но такое выдержать физически невозможно.

      К горлу подкатывает. Мне приходится склонить голову к коленям и сглотнуть колючий комок. В висках сумасшедшим напором бьет кровь, разгоняя адреналин по окостеневшим от страха мышцам. Дежавю настигает неожиданно – я уже сидел точно так же здесь. Только в самом отделении, а не в приемном покое. Ждал, согнувшись в три погибели на неудобной лавочке, новостей о самочувствии Антона, еще даже не подозревая тогда, насколько важным и дорогим человеком он станет для меня впоследствии.

- Какой же я идиот… - ненавидеть себя больше, чем сейчас, я, наверное, уже не смогу.

Медсестра продолжает придерживать меня за плечо и слегка сжимать его через ткань куртки.- Может, вам кофе принести? Или еще воды? – она сочувственно и открыто смотрит прямо в глаза, но я вежливо, насколько могу в данный момент, отказываюсь.

Мне нужно побыть одному. Отдышаться. Прийти в чувство и осознать, наконец, в полной мере, что она мне сказала.

С Антоном нейрохирурги. Будет сложная операция. Операция на мозге.

Моих скромных медицинских познаний хватает для того, чтобы понять, насколько подобные операции опасны и непредсказуемы своими последствиями. Как и вообще любые травмы головы.

Обхватываю виски ладонями и сжимаю с такой силой, что перед глазами начинают мелькать мелкие разноцветные звезды.

Это я виноват.

      Доволен, Арс? Вот оно, твое ебаное обещание. Поддался, а теперь давай, разгребай.

Если Антон вообще выживет.

Эта мысль бьет меня прямо под дых с такой неожиданной силой, что приходится закашляться. Будто в солнечное сплетение действительно только что прилетел кулак. Игнорируя сочувственные взгляды и чьи-то предложения помощи, выбегаю на улицу. Морозное солнце слепит так ярко и так весело, что невозможно поверить, что вчера, в это самое время, я даже представить подобного исхода не мог. А должен был. Изначально, с того самого момента, как Антон все рассказал. Он же не просто так сделал это. Ждал помощи. Пусть неосознанно, но искал поддержки. И я обязан был предвидеть подобное. Но вместо этого я только и мог, что вспоминать о поцелуях Антона и тайком мечтать об их повторении.

Я был настолько одержим им, не мог ни о чем думать, кроме этого. Один поцелуй - и пожалуйста, вей из меня веревки, Шастун. Любой толщины и сложности, не стесняйся, они все выдержат. Голос в трубке на полтона теплее – и готово, я почти верю в то, что Антон в приличной семье. Что ему повезло. И сам себя послушно в этом убеждаю.

Ебаный счастливый билет.

Не знаю, сколько я стою на улице, прислонившись спиной к выбеленной стене здания. Невидящим взглядом пялюсь на носки кроссовок, тщетно пытаясь родить хоть одну здравую мысль. Нужно вернуться, и все-таки оставить медсестре свой телефон. Конечно, уходить отсюда пока операция не закончится, я не собираюсь. Еще неплохо бы поговорить с врачом, правда есть определенная доля вероятности, что мне, как постороннему человеку, ничего не скажут.

Если вообще будет, что говорить.

Одергиваю себя и мотаю головой, чтобы выбросить эту страшную мысль. От нагнетания самого себя яснее соображать не получится. А мне сейчас нужна как раз таки свежая голова.

Уже разворачиваюсь, намереваясь вернуться к стойке регистрации, когда из дверей выходят двое – Шеминов и главный врач больницы. Второго я помню еще с сентября, когда собственноручно дал ему взятку за госпитализацию Антона без оформления документов. Стас суетливо застегивает свой чемодан и крепко жмет руку врачу. Я не слышу, о чем они говорят, но улыбаются друг другу, словно старые знакомые. Врач хлопает Стаса по плечу, кивает и провожает до высоких кованых ворот. Они снова жмут друг другу руки, Шеминов скрывается за поворотом, а доктор возвращается в здание почти бегом, зябко сжимая плечи и пряча руки в карманы белого халата.

Ярость накатывает на меня стремительной волной, вышибая из груди резкий выдох. Пелена смыкается перед глазами слишком плотно, и я не успеваю сообразить, когда уже со всех ног бегу в ту сторону, куда только что ушел Шеминов. Догоняю его на полпути к автобусной остановке. Успеваю удивиться и порадоваться отсутствию здесь людей, и хватаю Стаса за руку в тот момент, когда он собирается остановить приближающуюся маршрутку.

- Арс?! Какого хера ты творишь?!

Дергаю его за грудки и толкаю вглубь крытой остановки, изо всех сил ударяя его об стену. Маршрутка не останавливается и проезжает мимо, а Шеминов давится воздухом и непонимающе хлопает глазами, морщась от боли.

- Доволен, урод?! Этого ты хотел, сволочь?!

- Арс, ты, блять, в своем уме?! Отпусти меня!

Он тщетно цепляется за мои запястья, пытаясь освободиться. Но я выше его на голову, и эта разница в росте сейчас дает мне колоссальное преимущество, вкупе с бурлящей в крови злобой. Снова ударяю его о стену, и он, наконец, затихает, во все глаза глядя на меня снизу вверх, испуганно и недоуменно.

- Ублюдок! Какой же ты ублюдок, Стас! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!

Он загнанно тяжело дышит и бегает глазами по моему лицу.

- Арс, отпусти меня и объясни нормально, что, блять, случилось?!

- Отпустить и объяснить?! Ну, слушай, скотина! Я в курсе твоих сделок, в курсе, что ты продавал Антона уже несколько раз своим дружкам извращенцам! В курсе, что шантажировал его фотографией! Я все знаю! И теперь, когда он при смерти по твоей вине, ты снова прилетел сюда на всех парах, чтобы все замять?! Сколько ты заплатил главврачу?! А?! В этот раз случай куда серьезнее предыдущего, и семидесятью тысячами вряд ли дело обойдется, так?!Шеминов замирает под моими руками. Мгновенно перестает вырываться, но все еще крепко держится за предплечья. Его взгляд холодеет, он, наконец, соображает, что к чему. Однако, остается подозрительно спокойным, в то время как я едва удерживаю себя, чтобы не разбить ему лицо.

- Разболтал, значит. Так и знал, что твое волочение за ним ни к чему хорошему не приведет.

Говорит это с презрением и абсолютным равнодушием. Кажется, его нисколько не удивляет моя осведомленность, и это слегка сбивает меня с толку. Он, видя мое секундное замешательство, сбрасывает с себя мои руки и отходит на пару шагов, поправляя черное пальто.

- Что, Арс, думал, никто ничего не заметит? Да я еще с того гребаного субботника понял, что что-то не так. Ну, кто, блять, в здравом уме выложит за совершенно чужого человека семьдесят косарей, а? Да еще и не своих, к тому же!

Алена. Значит, она рассказала ему и про деньги тоже. Я явно недооценил степень её обиды на меня.

- Я не стал тебе говорить в прошлый раз. Хотя уже тогда подозревал. Твоя гиперопека над Шастуном смотрелась ну очень подозрительно. А уж когда ко мне притащилась твоя бывшая, то тут все и встало на свои места окончательно! Она рассказала мне про твои «ухаживания» за Антоном. Решил беспалевно трахнуть самого красивого мальчика и притащил его к себе домой?

Снова бросаюсь к нему, но он ловко отталкивает меня, скалится и хрипло дышит.

- И я бы закрыл на это глаза, Арс! Честное слово! Мне похеру, кого ты любишь натягивать в свободное от работы время! Мог бы даже не платить! Я так понял, Шастун к тебе по доброй воле в штаны залез? Ну вот и…

Он не успевает договорить. Мой кулак все-таки прилетает ему в морду, разбивая в кровь скулу и нижнюю губу. Шеминов отшатывается, но удерживается на ногах. Сплевывает кровь, вперемешку со слюной, вытирает ладонью рот и упрямо продолжает глумиться.

- Давай! Ударь еще раз, чтобы у меня был повод с чистой совестью сдать тебя ментам!

- Меня сдать?! – хватаю ублюдка за грудки с такой бешеной силой, что едва не приподнимаю над землей, - да это я тебя посажу, скотина! За торговлю несовершеннолетними! Теперь уже точно!

- Да что ты говоришь?! – он нахально ухмыляется окровавленными губами и дышит мне прямо в лицо, - только, какие у тебя доказательства, а? Слова Шастуна? Этого замкнутого, обозленного на весь свет пидорка со сложной судьбой?! Да тебе любой психолог подтвердит наличие у него серьезных отклонений! Уж я позабочусь, можешь не переживать! А больше у тебя ничего на меня нет! Так что отпусти пальто, уебок, иначе придется продать твоего голубка еще кому-нибудь, чтобы купить новое!

Кровь закипает, и меня накрывает по полной. Выдержка дает сбой, и я от души бью Стаса снова. Боль в костяшках приходит запоздало, а Шеминов в этот раз падает на колени и хватается за лицо обеими руками.

- Какая же ты мразь, Стас! Антон сейчас умереть может, блять! Ты хоть понимаешь?! Из-за тебя!- Он сам виноват! – один глаз Шеминова быстро наливается красным, а из рассеченной губы обильно сочится кровь прямо на дорогущее пальто, - всего-то и надо было задницу послушно подставить. Макар бы сдал его обратно через неделю, но как назло в командировку уехал. А вернувшись, видать, не рассчитал сил. Шастун знал, на что шел. Нехуй характер свой показывать, где не просят!

Он говорит об этом так спокойно, что это окончательно выбивает меня из колеи. В голове и перед глазами пульсирует, отдается в ушах нарастающим гулом. Алая пелена передо мной смыкается окончательно и плотно. Ярость бьет по рецепторам с такой силой, что на секунду мне становится страшно. Шеминов стоит на коленях, а я с ужасом понимаю, что могу сейчас избить его до смерти, если меня накроет. Тошнота бьется в горле, и вот-вот вывернет наизнанку прямо здесь. Я отхожу на несколько шагов и зажмуриваюсь, тщетно пытаясь успокоиться.

- Я предупреждал тебя. Советовал не сближаться с ним, Арс, - голос Шеминова раздается совсем близко, видимо, он уже успел подняться на ноги и подойти ко мне, но оборачиваться не хочу, потому что точно не сдержусь и добью его, - но ты сам разворошил змеиное гнездо. Последний раз предупреждаю тебя – не лезь ты в это дело!- Предупреждаешь? Серьезно?

Он поджимает разбитые губы и говорит тихо, но отчетливо.

- У тебя нет никаких доказательств. А вот я вполне могу пустить тебя по статье. Педофилия, как тебе?

На секунду мне кажется, что я ослышался. Или Стас от удара уже начал бредить.

- Что ты такое несешь, блять?!

- Антошка – хороший мальчик. Если сейчас оклемается, то все равно ничего против меня не скажет, можешь не сомневаться и не надеяться. А ведь он – твой главный козырь. Его щенячья любовь к Выграновскому неожиданно очень сыграла мне на руку. А вот мне есть, что предъявить тебе. Я без труда найду в приюте парочку «очевидцев», которые охотно подтвердят твои домогательства и к Шастуну, и к кому-нибудь еще. Аленка твоя, опять же. С радостью расскажет ментам про вещи Антона у тебя дома. Совращение малолетних. Как тебе такой расклад, а?

      Он поправляет воротник, вытирает кровь с губы и неожиданно с размаху бьет меня прямо в лицо. Слишком охеревший от его слов, я не успеваю вовремя среагировать. Удар выходит сильным настолько, что, не удержав равновесие, падаю на одно колено, а лицо моментально сводит от резкой острой боли.

      - Ты все понял? – Шеминов, на всякий случай, отходит от меня на почтительное расстояние, - не суй сюда свой нос. На работе можешь больше не появляться – будешь уволен задним числом. И если вякнешь хоть слово, я тебе клянусь, Арс, загремишь по очень серьезной статье и на очень приличный срок. Я и свидетелей найду, и доказательства, можешь не сомневаться.

      Сплюнув себе под ноги, он вытирает все еще кровоточащую губу, шипит от того, что пальто, все-таки безнадежно испорчено, и быстрым шагом уходит с остановки.