Глава 23

ЛИСА.
Выражение его лица говорит мне, что я нанесла прямой удар. И я знаю, что могу ударить его настолько сильно, насколько хочу, и он не причинит мне боли — не физически. В каком-то извращенном виде, но я уверена, что могу доверять ему из-за того, что он помешан на моей защите. Его кодекс. Этот трахнутый на голову кодекс, но это все равно кодекс.
Я хмурюсь.

— Нет? Не совсем?

Он презрительно ухмыляется.
— Ты думаешь, что знаешь меня?

— Я знаю, каково это, когда твой желудок болит, как будто он пытается съесть себя. Я знаю, каково это: бороться со взрослым и проигрывать.

Он опускает губы так близко к моему уху, что мне щекотно.
— Как ты делаешь сейчас? Борешься со взрослым и проигрываешь?

— Да, — шепчу я, зная, что мы соединены темной и мощной связью. — Я знаю, каково это: ненавидеть то, что происходит. И ненавидеть то, что тебе это нравится.

Я чувствую, как он смягчается. Он по-прежнему держит мои запястья, но уже слабее. Мои слова сильные. Мощные. Я могу использовать правду как оружие, точно так же, как делал он.

— Я знаю, каково это, когда тебе хочется чего-то настолько неправильного. Когда ты жаждешь этого, — говорю я.

— Это нормально, — говорит он тихо, будто успокаивая меня, смотря на меня нежно. — Это нормально, чувствовать себя так. Это не твоя вина.

Все меняется, и я знаю, он собирается поцеловать меня.
Я смотрю в его глаза так близко, что вижу темную линию изгиба его ресниц на коже. У него нет никакого права смотреть так сексуально и сладко. Он не имеет никакого права опускаться на меня сверху, но Боже, он делает это.
Его губы мягкие и теплые, с моих срывается вздох. И, несмотря на то, что он широкий и тяжелый, особенно из-за этого, это ощущается как ласка.
    Все его тело обнимает мое, его рот на моем, руки на моих, ноги накрывают мои бедра. Я завернута в кокон из одного только Чонгука, где пахнет мускусом, и на вкус он как мужчина, который стирает из головы все мысли, которые у меня должны быть.
Как уйти? Как бороться с ним? У меня был план — усыпить его ощущением комфорта и связи. Связи, в которой он так сильно нуждается.
Но на самом деле это палка о двух концах. Потому что я жажду его, тяжесть его тела на мне, поцелуи. Я не хочу, чтобы он останавливался.
И, так или иначе, его слова заставили меня чувствовать себя лучше. Или, по крайней мере, менее одинокой.
Его язык проникает в мой открытый рот, и я позволяю ему это. Это то, что он делал со мной в классе, обращая особое внимание, поворачиваясь при каждом задании. Он думает, что я хочу этот поцелуй, и это на самом деле так. Лучший способ солгать — сделать это правдой.

— Что случилось прошлой ночью? — шепчу я. Это тот же вопрос, что я задавала ему ранее, только сейчас он звучит по-другому. По-другому, потому что я знаю ответ.

Его голос грубый, когда он отвечает.
— Я не обидел тебя, я не обидел тебя.

Он накачал меня… трахал меня… и он знал, что это не навредит. В этом какой-то больной вид нежности. Испорченный вид заботы. Мое сердце немного разбивается, потому что я думаю, это единственный известный ему способ, как быть добрым. И это то, что заставляет меня тянуться к нему.
Он не спрашивает, почему я изменила свое мнение. Может быть, ему все равно. Он просто достает презерватив из ящика и надевает его. Переворачивает меня, подтягивает мои бедра вверх и толкает под них подушку. Это единственное предупреждение, которое у меня есть до того, как горячая, твердая головка его члена врезается в меня сзади. Мое тело открывается ему. Мягкое, мокрое и послушное. Мозг понимает его, почему он такой, какой есть. Но мое сердце болит за него, желая любые осколки любви, которые он может дать мне, даже если я знаю, что порежусь о них.

— Ты хочешь этого, — говорит он, затаив дыхание.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю ему.
— Сильнее.

Его кулак скручивает мои волосы, как раньше, только сексуальнее, потому что он прижимает мое лицо в прохладные простыни.
Влажные простыни, смоченные моими слезами.

— Это не больно, — я успеваю сказать. Я не могу перестать плакать, но мне нужно, чтобы он знал, что он не причиняет мне боль. Это важно для него — не причинить мне боль. Я даже не знаю, почему я плачу, но это не из-за его члена, не из-за его кулака и не из-за его теплого тела, накрывающего мою спину.

— Почему? — его голос звучит резко, грубый взрыв воздуха возле моей щеки. Он держит меня полностью. Каждая его часть охватывает каждую часть меня.

Почему я плачу? Почему хочу этого? Я не знаю в чем точно вопрос, но я дотягиваюсь и держу его за запястье. Я использую это как якорь от его бури.
    Его член вколачивается в меня, неумолимо, на грани с болью, но никогда не переходя ее.
Он осторожный даже в своей ярости, почти нежный, когда вздрагивает на мне и стонет от освобождения.
     Затем мое тело сжимается вокруг его, внезапно и дико, и я совсем не могу дышать. Это не имеет значения. Я могла бы так умереть, теплая и влажная, защищенная, как никогда прежде, соль моих слез на его губах, когда он наклоняется и целует меня в щеку.
И теперь я знаю, почему плачу: потому, что я проигрываю, так как он и говорил, потому что я хочу быть в его тюрьме, заключенной в него, объектом его особого внимания, и я знаю, что это неправильно — это не то, что должно нравиться. Может быть, я сама проигрываю. Может быть, это мой здравый смысл.
Я просто знаю, что должна уйти.

ЧОНГУК.
Телефон звонит, пугая меня. Я понимаю, что мы уснули после того, как я трахал ее этим утром. Это было неосторожно. Я не могу поверить, что совершил такую ошибку. Я отстраняюсь от ее теплого тела, ненавидя каждый сантиметр, которым разделяют нас.
Тянусь к тумбочке, шаря вокруг, веря, что она будет лежать здесь, ожидающая. Жаждущая. Покорная. Все между нами ощущается новым. И правильным. Поэтому я уверен, что это закончится плохо.
Нейт на том конце провода звучит обеспокоенно.

— Парни на хороших внедорожниках разъезжают по городу, — говорит он. — И несколько парней в закусочной задают вопросы.

— Как давно?

Его тон настойчивый.
— Прямо сейчас.

— Мы уезжаем.

— Возьми внедорожник, он в заднем гараже. Он не мой. Красный брелок на крючке. Деньги в сейфе.

Он называет мне комбинацию, и телефон замолкает. Я тру лицо рукой. Мне нужно было выехать в путь раньше. Я должен был уже иметь поддельные документы. И я потратил в мотеле всю наличку, которая у меня была. На это больше нет времени.
Я поворачиваюсь к ней лицом. Может быть, нормальный парень был бы тронут, увидев ее покрасневшие глаза. Хотя я не нормальный. Ее разбитый вид не вызывает во мне желания помочь ей. Он вызывает во мне желание трахать ее снова и снова.

— Одевайся, — говорю я, и по какой-то причине, возможно, потому что она такая слабая и хорошенько оттраханная, она подчиняется. Она просит зайти в ванную, и я тащу ее в ванную в комнате Нейта. Я слышу, как она открывает ящик. Берет бритву, возможно, ножницы. Не очень подходящее оружие. Я позволяю.

Отодвигаю вещи в шкафу в сторону, чтобы добраться до сейфа. Я кручу ручку в комбинации, которую дал мне Нейт, но дверца не открывается. Он дал мне верные цифры? Я пробую еще раз. Ничего. Твою мать. Третья попытка тоже безуспешна. К черту это! Я хватаю футболку и возвращаю все на свои места как раз к тому моменту, как она выходит.
Я должен был завязать ей глаза, но на это нет времени, если парни уже расспрашивают по всему городу. Возможно, кто-то видел, как мы проезжаем, в любом случае, они будут расширять круг поиска здесь.
Я беру ее за руку и тащу вниз на кухню, где хватаю с крючка ключ на красном брелоке, затем сую коробку с хлопьями и полупустой пакет апельсинового сока в сумку.

— Идем, — говорю ей.

— Что происходит?

— Проблема.

Я веду ее к заднему выходу. Солнце уже высоко, говоря мне о том, что приближается время обеда. Я дергаю старые, деревянные двери сарая, одни из тех старомодных штуковин, которые открываются вовнутрь и вверх.
Развалюха, которую я украл из мотеля, стоит здесь, рядом с внедорожником. Я не удивлен. Нейт, возможно, возвращался в промежутке между ветеринарными выездами, чтобы переставить его. В этом весь он. Часть того, что делает его классным целителем.
Я жду, пока она заберется в грузовик и пристегнет ремень, после чего приставляю пистолет к ее шее, позволяя ей почувствовать его холодный, твердый конец. Она застывает и наклоняется в сторону. Я продолжаю удерживать металл на ее коже. Она должна знать, что тот секс ничего не изменил. Мы собираемся выехать на дорогу. Я должен знать, что она со мной. Это не гребаная сказка. Я не собираюсь превращаться в хорошего парня только из-за того, что ее влагалище сделано из бархата и радуг.

— Все понятно? — спрашиваю.
Ее губы беззвучно шевелятся. Она получает сообщение, и, даже если это чувствуется, будто ножи протыкают меня, это важно.

Она переходит на шепот:
— Да.

Иногда ты должен реально пригрозить человеку пистолетом. И это для ее же блага, я не хочу, чтобы она сбежала. Она указала бы на Стоуна и, возможно, даже на Нейта, и губернатор стал бы и их проблемой тоже. Они были бы счастливы пришить всех.
Поэтому я просто должен убедиться, что она не убежит — все просто.
Я обхожу машину и подхожу к водительской двери, запускаю двигатель. Выезжаю, ставлю машину на режим «парковки», выпрыгиваю из машины, чтобы закрыть двери гаража, и мы уезжаем. Дышится легче, когда мы очищаем Нейту подъездной путь, и становится намного лучше, когда мы выезжаем на шоссе без какой-либо нити, соединяющей нас. Я догадываюсь, что машина украдена, но все же попытаю удачу на границе штатов.

— Тебе просто нужно было убить меня, — говорит она через десять минут после нашего отъезда. Ее голос звучит глухо. — Было бы лучше.

Мои внутренности скручивает от осознания того, как хорошо я знаю этот тон.
Твою мать.
— Не глупи. Ты никогда не хотела умереть вместо того, чтобы жить.

Она сидит настолько далеко от меня, насколько это возможно. На грани плача.
— Так было бы лучше.

— Прекрати это, — говорю я сквозь зубы. Я хочу, чтобы умная мисс Манобан вернулась. Боец, женщина, которая провела меня, которой я рассказал больше, чем хотел. Женщина, которая понимает вещи, которые не дано понять другим. Я не хочу, чтобы она себя так чувствовала. И не хочу быть тем, кто заставляет ее плакать. Все это потому, что ее оттрахали?
— Ты должна достигнуть места внутри себя, найти маленький уголок, где ты знаешь, что все в порядке. Ту часть тебя, которую никто не в силах у тебя отнять.

— Даже ты? — ее голос тихий.
Даже я. Я хочу сказать. Но мое внимание привлекает кое-что другое. Прямо под знаком «стоп» стоит машина и никаких других машин поблизости. Может быть, кто-то, кто набирает текстовое сообщение или рассматривает карту. Кто-то безвредный.
Или же кто-то наблюдает. Выжидает.
— Я даже не понимаю, о чем ты говоришь, — бормочет она.

— Чушь собачья! Ты понимаешь!

Она разговаривает со мной. Общается. Нужно беспокоиться о тихонях. Они склонны проглотить лезвие бритвы, пока вы не смотрите.
Боже, кровотечение. Кровотечение никогда не останавливалось. Я заталкиваю воспоминания обратно, вглубь, где им и место.
Она свирепо смотрит на меня.

— Это ты даешь мне советы о том, как выжить такому парню, как ты? Потому что это немного хреново, даже для тебя.

Я рад видеть ее отпор. Даже если это направленно на меня, я рад этому.
Машина по-прежнему там. Я слишком далеко, чтобы увидеть, сколько людей в салоне и слишком далеко, чтобы увидеть, тонированы ли окна. Я мог бы сделать разворот и поехать в обратном направлении, чтобы посмотреть, будут ли они преследовать. Но это как помахать красной тряпкой у них перед носом, если это парни губернатора. Я хватаю бейсболку и натягиваю ее на голову.

— Пригнись!

Она смотрит по сторонам и видит только солнечное голубое небо и поля, и синий седан на расстоянии.
Я хватаю ее за шею и толкаю вниз. Они не знают эту машину. Много парней ездит в бейсболках. Я замедляюсь на остановке. Тонированные окна.
Дерьмо!
Я жду, затем еду.
Блестящий синий автомобиль двигается следом. Это по-прежнему может ничего не значить. Или, возможно, они подозревают и вызывают подмогу.
Я знал, что ФБР могут отслеживать меня, и я достаточно доверял своим навыкам уклонения от преследования, чтобы уйти. Черт, они всегда срабатывали раньше. Только однажды я был пойман, и это было из-за губернатора. Губернатор, чьи парни сейчас преследуют меня. Это должно быть они. Это плохо.
Мои руки сжимаются на руле.

— Если запахнет жареным, то ты будешь бежать как одержимая, все поняла?

— Что?? — она звучит недоверчиво.

Мои губы растягиваются в слабой улыбке. Она думает, что я самый большой и самый опасный парень в округе, что довольно мило. Но она ошибается.

— Если что-то случится, ты бежишь. И не доверяй никому в большой блестящей машине или на внедорожнике. Также не доверяй знакам этого городишки. Возвращайся в большой город. Позвони в ФБР. Скажи им, что ты была взята в заложники, и тебе удалось освободиться. Они приедут забрать тебя.

— Что происходит?

— Я говорил тебе, детка. Проблема.

Ее глаза сверкают в неверии, и я знаю, что в этом есть какая-та ирония. У меня неприятности. Но я не хочу, чтобы она ушла на дно вместе со мной. Это важно. Она важна мне.
Машина по-прежнему здесь, на хвосте, теперь ближе. Я резко дергаю руль в сторону и съезжаю на обочину. Автомобиль проезжает мимо, затем останавливается на стоянке, на середине улицы впереди.
Выходит, что они следовали за мной.
Игра началась.