5 Глава
– Как жизнь?
Я обернулась. За моей спиной стоял, облокотившись о чугунный парапет, Илья. Я молча смотрела, как он жонглирует ямочками на щеках.
– Просто шел мимо. Дай, думаю, зайду.
Я молчала, он перестал улыбаться.
– Ты что? Обиделась? Я тачку разбил. Пришлось попахать.
Илья пришел из прошлой жизни, нам стало не по пути. Ветер обещал мне перемены.
– Может, прошвырнемся куда-нибудь?
За мостом пряталась серая машина, она удивленно пучила на меня глаза, огромные, овальные, почти как у стрекозы. Она казалась симпатичнее первой. Прежний автомобиль походил на вытянутую каплю крови, его узкие, раскосые глаза хищно щурились с узкой вытянутой морды. Мне он не слишком нравился.
– Я не могу, – сказала я.
Зачем мне парень, которому наплевать на меня? Я ведь мечтала о лучшей жизни. И я пошла прочь, искать лучшую жизнь с другими парнями или с кем-нибудь еще. Илья догнал меня и дернул за руку.
– На консультацию? – Он растянул губы в улыбке. Ямочки отъехали к ушам.
– На диссертацию! – засмеялась я.
– Я могу защитить тебя от диссертации! – рассмеялся он.
– Не можешь. Ты не из таких, – спокойно сказала я.
– В смысле? – Он перестал смеяться.
Я, словно извиняясь, пожала плечами.
– Интересно. Из каких я? – Он улыбнулся, ямочки на его щеках налились темнотой.
– Никаких, – ответила я.
Мы уставились друг на друга. Мы ели друг друга глазами. Это было просто. Его голубые купола меня не волновали. Они ушли в прошлое вместе со своим хозяином. И он это понял.
– Ну и черт с тобой! – Он щурил глаза, как разбитая красная машина. – У меня таких, как ты, до фига и больше!
– Всем привет! – развеселилась я.
– Параша! – Он развернулся и ушел, не оглядываясь.
У меня против воли задрожали губы, а потом я заплакала. Почему я плакала по человеку, который был уже в прошлом?
Вечером я включила MTV. MTV анонсировал «Южный парк» слоганом «Только у нас!». Я чуть не заснула. Но мне хотелось досмотреть его до конца, чтобы найти пресловутый двойной смысл. Для этого надо было вставить спички между век.
– Что они прицепились к этой дребедени? – раздражилась я. – Муть голубая!
Я не нашла в этой белиберде ничего сногсшибательного, как ни старалась. Я поняла, телеящик опять нас дурит. Внаглую. А мы, как овцы, идем у него на поводу. Рейтинги повышаем. Не верите? Спросите Бориса Стругацкого, он знает. Его книга о планете Саракш.
Иногда в телевизоре бывают нормальные люди. Но это стало раритетом. Таким необычным, что трогает сердце даже прожженных телевизионщиков. На похоронах Алексия II телевидение в режиме реального времени показало толпу простых людей, мокнущих у храма под промозглым дождем.
– Я потратила последние деньги, чтобы приехать в Москву и проститься, – сказала старая женщина и заплакала.
Ее слезы текли по лицу вместе с каплями дождя. У нее, как и у многих, не было зонта. Не знаю почему. Рыбьи глаза корреспондента на миг стали похожи на глаза нормального человека.
– Вряд ли стоящие здесь смогут попасть в храм, чтобы проститься, – констатировал он, смотря в глазок телекамеры нормальными, человеческими глазами.
«Вряд ли», – подумали телезрители.
Мне кажется, что вера растет из слез этой никому неведомой женщины, а она попала в кадр совершенно случайно. Ее на телекартинке могло и не оказаться… Если бы не сам господь бог.
В полтретьего ночи зазвонил мобильник. Я машинально взяла трубку.
– Извини, – произнес Илья нормальным голосом. – Я наговорил тебе кучу дерьма.
– Извиняю, – сказала я.
– Точно?
– Да.
– Ну, пока.
Так мы расстались с Ильей как нормальные, человеческие люди.
* * *
Я еле продрала глаза, замусоренные распиаренной дребеденью «Южного парка», и вышла на балкон. Справа золотился шпиль, уносясь в облако – туда, где сидел бог.
– Привет! – сказала я богу.
Он деликатно потрепал мне волосы ветром. Я их пригладила и потянулась до хруста в косточках. Прямо в глаза било солнце, и мне пришлось прищуриться. Я смотрела на солнце через ресницы. Они пылали тысячами радужных колец.
– Здорово! – рассмеялась я и загадала желание.
Я загадала желание о лучшей жизни под чей-то свист и посмотрела вниз. На меня глядела серая машина. Ее брови были удивленно приподняты, глаза начинались у кончика носа, почти у губ, и текли на лоб. Или наоборот. Как яичница времени безумного каталонца. Серая машина пучила на меня глаза, думая, что я за чудо такое. Ничего удивительного. У серой машины не было мозга. Точнее, лобных долей. Ее черепную коробку сплющило спереди воображением безумного инженера-конструктора.
– Спишь, что ли? – крикнул Илья.
– Стоя, – громко согласилась я.
Он рассмеялся, но ямочки с пятого этажа не видны. Жаль. Ямочки возле ушей выглядят просто уморительно.
– Спускайся. Мне надо тебе что-то сказать, – крикнул он.
Я посмотрела на облако, ветер, приглашая, растрепал волосы. Я спустилась вниз.
– Говори.
– Ты почему такая незагорелая?
– Не люблю плыть в мейнстриме. Когда все, взявшись за руки, идут в солярий, мне хочется из него выйти.
– Я заметил.
– Говори, что хотел.
– Бутерброды все еще тыришь?
– Тебе нужен подельник?
– Ну! – рассмеялся он. – На каждого Клайда своя Бонни. По одиночке они никто и звать их никак. Садись в тачку, поедем тырить.
Я села в придурковатую серую машину, чтобы тырить бутерброды. Мы застряли в пробке на перекрестке улицы и проспекта. Посередине проспекта тянулся бульвар.
– У тебя парень есть?
Потрясающе! Чудик спрашивал меня о парне, будто мы виделись в первый раз. Будто не было поездки на море, будто не было ничего и никогда. Получается, я стала его забытым прошлым. Ну и ладно! Он сам мое полузабытое прошлое. Я даже не думала о нем прошедшей ночью. Я смотрела «Южный парк». Так вот, оказывается, для чего он нужен. «Южный парк» – палочка-выбивалочка! Его надо вертеть по всем каналам до посинения человечества. По крайней мере, мне он помогает. Так что все отлично.
– Желаешь выставить кандидатуру? – усмехнулась я.
– И что для этого надо? – Илья развернулся ко мне.
– Продемонстрировать экстраординарное свойство твоей натуры, свидетельствующее об исключительной способности к экстремальному выживанию и тем самым выделяющее тебя среди других претендентов.
– А поточнее?
– Все дело в павлинах. Они выжили среди хищников вопреки приметному хвосту. Короче, если человек прыгает с крыши высотки и не разбивается, значит, у него невероятные способности к выживанию и эксклюзивный генофонд. Попросту говоря, это выдающийся самец, – в заключение пояснила я.
– Павлиний хвост! – расхохотался Илья. – Тогда Федор Конюхов. Самец из самцов! Исходя из павлиньей теории, у него самое яркое оперение.
– Слопнулся? – вредно спросила я.
– Я похож на тупого?
Его ответ предполагал два варианта истолкования. Я замолчала и засмотрелась на желтопузых гаишников. Они вертели полосатыми пропеллерами, пропуская машины только по проспекту. Мы стояли на улице, а перед нашими глазами сплошным потоком неслись машины, автобусы и маршрутки, гудя и сигналя остальным неудачникам. Это была вызывающе громкая какофония превосходства.
Почему гаишники на улицах всегда худые, а в машинах толстые? У них тоже жесткий естественный отбор? Получается, выживает самый толстый?
Я вздрогнула от бешеного рева. Не просто вздрогнула, а подпрыгнула над сиденьем на метр! Взбесившаяся серая машина взревела, как больной слон, и рванула со скоростью света. Мы зигзагообразно промчались сквозь скопище движущихся машин по одной стороне проспекта. Проскочили по прямой через полупустой межбульварный квадрат. И снова зигзагом на другую сторону проспекта. Короче, мы прыгнули в неизвестность за спинами двух гаишников. Они нас даже не заметили!
Мы затормозили так же неожиданно, как и рванули. Через квартал от проспекта. Я открыла глаза и выдохнула.
– Тебе сколько лет? – спросила я.
– Двадцать шесть.
– Тогда почему ты такой тупой?
– Уже завтра я могу стать не тупым. Вот почему! Ясно? – он бросил на меня косой взгляд. Он порезал меня бритвой. Чуть-чуть. Я уже видела такой взгляд. В одном фильме . Странный плюгавый мужик с больной коровой на приеме у человеческого врача. Ему не шла масть, не везло. Долго. Потому он сцеживал слюну плевками сквозь сжатые зубы. Он бросил на меня короткий косой взгляд, полный ненависти. Через плечо. И мне стало страшно. А сейчас нет. Наверное, я адаптировалась к косым взглядам.
– Поехали ко мне.
– Нет.
– Что ты ломаешься, как малолетка? Мы же с тобой уже спали.
– Вот именно. – Я вышла из машины.
– Больная! – крикнул он и рванул с места на бешеной серой машине.
Я пришла домой, легла на кровать и зарылась лицом в подушку. Мне было жаль себя, не пойму отчего. Так жаль, что я снова заплакала. Мне не следовало встречаться с прошлым. Оно на меня плохо действовало.
* * *
Я смотрела «Южный парк» ночами и временами хохотала. Только ничего особенного я в нем так и не нашла. Я решила, что на MTV жесточайшая цензура, стоящая на страже моей нравственности. Мне стало приятно. Я для них никто и звать меня никак, а они беспокоятся обо мне в поте лица. Странно чувствовать, что ты нужен кому-то, кто тебя не знает вовсе.
Я закрыла глаза и представила государство с белыми крылышками за спиной. Внутри меня ни с того ни с сего зазвучала песенка: «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк»… И я захохотала как ненормальная. Государство махало белыми крылышками под звуки дурацкой песенки. Оно даже летало, как Миронов! Один взмах крылышка был равен одному бяку или шмыгу. Опупеть! Я визжала и каталась от смеха, как сумасшедшая. Отсмеявшись, я вытерла слезы и поняла, что дело совсем не в «Южном парке». Если бы против него не было кампании, я бы его не смотрела и мне бы не пришла в голову такая бредятина.
Ночами я смотрела «Южный парк», а днем делала кораблики из бумаги для печати формата А4. Свешивалась с чугунного парапета и бросала их вниз, в мутную реку живой протоплазмы с одной стороны моста. Потом перебегала на другую сторону, чтобы проверить. Кораблики сразу ложились набок, пассажиры тонули, а опустевшие суда плыли на боку к неведомому причалу. Я потопила целую кучу людей, пока не явился военный моряк. Он свесился с парапета недалеко от меня и смотрел, как я топлю белые кораблики.
– Корабли так не спускают на воду, – сказал он после того, как я потопила пятый кораблик.
– А как?
– Со стапелей.
– И где я возьму стапели?
Он достал из кармана катушку ниток, в них была вшпилена иголка.
– Дай сюда, – велел он.
Я дала ему белый кораблик. Он прошил парус ниткой и стал спускать на воду. Осторожно-осторожно разматывая катушку. Кораблик сел на воду и поплыл, как положено. А мы пошли за ним, держа его за нитку.
– Нитку отпускать нельзя, – объяснил моряк. – Потонет.
Я ему сразу поверила. Наверное, потому, что он был профессионалом. Мы дошли до моста-улицы, под который ныряла река.
– Все, – сказал моряк. – Приплыли.
– В смысле амба, пришли? – уточнила я.
Он рассмеялся. Кораблик хотел плыть дальше, а мы держали его за нитку.
– Давайте рискнем, – предложила я.
– Ну, – неуверенно сказал он. – Давай. Только скорее потонет, чем нет. Нитка утянет.
– Отпускайте! – велела я.
– Есть! – засмеялся он и отпустил.
Кораблик поплыл дальше под мост, как положено. Несмотря на нитку.
– Проверять не будем, – предложила я.
Он посмотрел на другую сторону моста-улицы. Через мчащиеся по ней машины, автобусы и маршрутки.
– Дойдет, – уверенно сказал он. – Раз сразу не потонул, значит, дойдет.
Мы прощались с моряком, он взял меня за руку.
– Я бы взял твой адрес, если бы не жена, – произнес он, блестя глазами.
– Зачем вам мой адрес?
– Ты похожа на русалку, – улыбнулся он. – Волосы длинные, от ветра развеваются. Взлетают и опадают как волна. И сверкают на солнце золотой сетью. Такая сеть до самого дна утянет, что и не выплывешь никогда. Только глаза у тебя синие.
– А какие глаза у настоящих русалок?
– Зеленые, – убежденно сказал моряк, повидавший на своем веку немало русалок.
Я ему сразу поверила, ведь он был настоящим флибустьером дальнего плавания.
Вечером я зашла к Гере, села на его стол и качнула ногой.
– Я красивая?
– Нормальная, – ответил он, глядя в экран монитора.
– Про красоту так не говорят, – объяснила я. – Она не бывает нормальной.
Он молчал, уставившись в свой монитор. Электронный вселенский бублик был для него важнее, чем живой человек. Я засунула голову между ним и компьютером.
– Мы с тобой не разговариваем уже неделю, – сказала я. – Совсем.
– Ты мне мешаешь! – неожиданно вспылил всегда спокойный Гера. – Мешаешь! Поняла?
Я спрыгнула со стола и ушла, потому что в его глазах не увидела отражения моих. В его глазах стояла сетка с электронными буквами и цифрами. Электронная сетка отсекла Геру от меня одним ударом, как гильотина. Забрала всю кровь до единой капли с его лица, закрасив мертвенно-голубым светом компьютера.
Я пришла в свою комнату и легла поверх одеяла. На всем земном шаре жил один-единственный человек, который считал меня красивой. Военный моряк дальнего плавания, женатый на неведомой женщине. Больше никто.
Мне нужно было убедиться, что моряк прав. Я подошла к старому, тусклому зеркалу и взглянула в него. Из светящегося серебристого света смотрело черное лицо. У него не было даже дыр глаз, носа и рта. Только седые длинные волосы. И все. Я заглянула в будущее, желая проверить настоящее. Будущее оказалось страшнее всего, что я видела. Оно касалось лично меня. Я, оцепенев, смотрела на седые волосы. Они взлетали и опадали, как волна, тонкой-тонкой, светящейся, серебристой сетью вокруг черного лица без глаз, носа и рта. И я побежала. Я бежала по длинному темному коридору и думала, он не кончится никогда. Влетела в свою комнату и зарылась с головой в одеяло. Мне было страшно до жути. Мое сердце отмеряло частицу жути каждым ударом. Так часто, что она слилась в длинную, темную полосу старого коридора. Мне нужен был другой живой человек, иначе я бы умерла от черной жути моего седого будущего.
Я прибежала к Гере на цыпочках, не глядя в сторону зеркала, и нырнула к нему под одеяло. Он меня ждал. Мы не видели друг друга, мы только слышали зеркальное отражение нашего дыхания. Огромные зеркальные волны нашего дыхания сталкивались друг с другом с разбега. Одна против другой. Насмерть. И рушились с огромной высоты, расплескиваясь внутри бешеными толчками адреналина. Нас сотрясали десять баллов по Рихтеру, и ничего поделать с этим было нельзя.
Солнце заливало комнату и нашу кровать. Мы смотрели с ним друг на друга.
– Ты красивый, – я провела пальцем по его носу. – Совсем как я.
– Ты у меня вторая, – ответил он.
Я обняла его крепко-крепко и поняла, что люблю его больше всех на свете. Моя теперешняя любовь наложилась на детскую. Моя родственная любовь наложилась на любовь к нему как к мужчине. Это оказалось само собой разумеющимся. Самым простым и самым важным. Как я сразу не поняла? Самые сильные чувства возможны только у тех, кто плоть от плоти, кровь от крови. Только такая любовь защищает, спасает и просто любит. От нее никуда не деться, не спрятаться. Так никто не может избавиться от воспоминаний о своих родных и от любви к ним, даже если они вас совсем забыли. Потому такую любовь все боятся, она невод, затягивающий душу к самому дну до самой вершины. Разве нужен будет еще кто-то, если у тебя есть такая любовь? Мне нет.
– Я должен тебя защищать, а я тебя разрушаю.
– Мы в другой жизни. За зеркалом. Как ты этого не понимаешь?
Я на всякий случай провела пальцами по волосам. Они не шевелились. Значит, бог меня забыл или простил.
Так мы с Герой любили друг друга между его приступами объявленной истины. Хотя мучился он постоянно. Я нет. Иранцы живут припеваючи, женясь на кузинах и кузенах согласно хваэтвадата, даже не сознавая, что это не мусульманский обычай. С глубокой древности и до сих пор. Их мир от этого не рухнул.
Я перечитывала книги о египетских фараонах, зороастрийских магах, ахемениде Камбизе и «Сто лет одиночества». Снова и снова. Во мне ничего ни разу не екнуло, хотя я училась в медицинском. Я только переживала из-за одного – Гера худел день ото дня. Он ел свою совесть вместо обычной еды. Я ела за двоих. У меня были отличное настроение и аппетит. На зависть.