Соль Любви!

Когда входишь в бабушкину квартиру, взгляд натыкается на золоченый шпиль в синем небе. Ты смотришь на шпиль из подзорной трубы длинного темного коридора. Золоченый шпиль делит небо на половины. С одной стороны солнце восходит, с другой садится, потому с востока шпиль утром розовый, а вечером красный, как пылающий рубин. Получается, в середине неба тоже есть трещина. Золотая.

– Гера! – крикнула я. – Выходи.

Я привела Илью познакомить с Герой. Мне хотелось их сблизить, ведь они в моей жизни самые главные люди. Гера вышел из комнаты, и я поняла, они друг другу не понравятся. Не знаю почему. Я осознала это раньше, чем Гера вышел из комнаты. Они смотрели друг на друга исподлобья и молча. Целую вечность. А вокруг стеной замер воздух из позолоченной пыли старой бабушкиной квартиры. Воздух стал таким густым и тяжелым, что его можно было резать ножом.

– Знакомьтесь. – Я включила свет в коридоре.

Я давно знала, что свет делает воздух легким – разрежает.

– Георгий.

– Илья.

Они не стали протягивать друг другу руки, чтобы пожать, и продолжали стоять столбом.

– Пойдемте чай пить, – пригласила я. – Я купила пирожные. «Наполеон». Как ты любишь.

– Я не люблю «Наполеон», – сказал Илья. – Я вообще не люблю пирожных. Никаких.

– А что ты любишь?

– Мясо. С кровью.

– Крови, надеюсь, не будет, – усмехнулся Гера.

– Тогда пирожные с хорошо прожаренным мясом, – зеркально усмехнулся Илья. – Как-нибудь эдак.

У меня перед глазами все расплылось. Все оказалось не так, как мне хотелось. Совсем не так.

– Пойдемте, – Гера улыбнулся глазами. Мне стало легче. Немного.

Гера поставил чайник на газ, разложил пирожные на блюдо и сел за стол. Я сидела, уткнувшись взглядом в столешницу. Не знаю, куда смотрел Илья. Я думала о том, как Гера мог так поступить со мной. Разве он не со мной?

– Погода ноне хороша, – сообщил Илья. – Успеют снять озимые.

Я прыснула со смеху ни с того, ни с сего.

– Озимые осенью не снимают, – объяснила я, давясь от хохота.

– Надевают, что ли? – удивился Илья.

Мы посмотрели друг на друга и покатились от смеха. Я перевела взгляд на Геру и увидела, что у него седые волосы. Все, до единого волоска. Он улыбнулся мне губами, а не глазами. Я взяла его руку под столом и сжала. У него была теплая рука, и на запястье билась тонкая жилка. Он пожал в ответ мой большой палец.

Илья съел два пирожных «Наполеон», я одно, Гера ни одного. Он ушел почти сразу же. Илья проводил его взглядом.

– Я твоему папахену не понравился. Факт.

– Гера мне не отец.

– А кто? – Илья перестал есть. – Брат?

– Двери лица моего, – пояснила я.

– Можно без метафор! Я от них тупею!

Ямочки Ильи на глазах наливались темнотой. Они проявились совсем близко, у губ. И родились не от улыбки, а от желваков. Два темных наконечника для стрел. Как я раньше не заметила эту разницу?

– Он мой дядя. Сводный брат матери, – неохотно сказала я.

Мне казалось, каждым словом я предаю Геру. Моих слов было больше чем трижды. В два раза.

– А родители?

– Нет, – я ликвидировала родителей одним словом. Сразу же и без раскаяния. Они меня забыли. Зачем мне помнить о них? Забвение – это погребение заживо. Вот и все.

– Ты сирота? – Илья поднял брови.

Он сказал это так, словно в жизни ему не приходилось встречаться с подобным. Кто из нас был шаром-инопланетянином?

– Нет! – разозлилась я. – У меня есть Гера!

– И давно он у тебя есть? – Илья отвернулся к окну.

За ним горели красным солнцем листья дуба, только их нижняя сторона уже окрасилась черным.

– Давно. При чем здесь это?

– Выходит, он воспитал тебя сумасшедшей?

Он воткнул черные наконечники стрел в мои глаза.

– Вали отсюда, – сказала я и вдруг закричала: – Слышишь! Вали!

Илья ушел, хлопнув дверью. Я легла в своей комнате на кровать и стала смотреть на потолок. В квартирах солнце никогда не красит потолок в красный цвет. Он сначала светящийся белый, потом золотистый, потом серый, потом почти черный. Красного не бывает. Никогда. Стены бывают, а потолок нет. Мы с Герой давно содрали с наших окон бархатные портьеры. Я повесила белые шторы из органзы. Без узоров. Поэтому в наших комнатах всегда так, как на открытом воздухе. Я решила содрать бархатные портьеры в остальных двух комнатах. Завтра же. Пусть во всем нашем доме будет так же, как за пределом прямоугольного мира.

Зазвонил мобильник, я взяла трубку.

– Я снова наговорил тебе кучу дерьма.

Я молчала, глядя на стремительно сереющий потолок.

– Я так не думаю, – сказал он. – Правда.

– Мне все равно, – вяло ответила я.

В моей комнате было тихо, а в телефонной трубке я слышала звуки сумасшедшего города. Навязчивую какофонию механических сигналов, гудков, визга колес, радио, шуршания покрышек по асфальту. Всего того, что мешает думать.

– Не молчи. Скажи что-нибудь.

– Мы не будем встречаться. Мы разные. Совсем.

– Разноименные заряды притягиваются. Может, ты моя другая половина, которой всегда не хватает.

– Зачем тебе другая?

– Для гармонии, – он вдруг засмеялся. – Несу какую-то чушь. Наверное, я тоже чокнутый.

– Быть чокнутым не так уж плохо.

– Верю. Ты в этом профессионал. Спустим кораблик?

– Ну давай, – согласилась я.

* * *

Мы с Ильей спускали белые кораблики в реку живой протоплазмы. На нитке. Но это стало неинтересным. Они не могли уйти в дальнее плавание свободными. А кораблики без нитки ложились набок и топили своих пассажиров. Зато у нас появились зрители – мальчишки из соседних домов.

– Что вы делаете? – спросил один.

– Моделируем спуск кораблей на воду, – объяснил Илья. – Не то отечественному судоходству кранты. Если не сегодня, так завтра.

Мальчишки остались с нами. Выживание по-настоящему свободных корабликов стало гражданским делом. Как в прямом, так и в переносном смысле.

– Надо его спарашютировать, – сказал Илья. – Чтобы сел на воду, как гидроплан.

Он сложил из газеты два крыла, обрезал тяжелый нос и пришил их к парусу белого кораблика ниткой. Размахнулся и запустил. Я затаила дыхание. Гибрид кораблика и самолета сделал пируэт над живой протоплазмой, приводнился и поплыл припеваючи. Как положено. К своему собственному причалу. Совершенно свободный, крылатый кораблик.

– Ура! – заорали мальчишки и помчались за корабликом вслед.

Я взглянула на Илью. Он смотрел на кораблик орлиным взором, уперев руки в боки. Флибустьер отправил свой корабль в дальнее плавание. Я улыбнулась, он смутился.

– Ничего ты не понимаешь, – сказал он. – Это эпохальное открытие в бумажном судостроении.

Его голубые купола улыбнулись мне зрачками, и тогда я поцеловала победителя в губы. Обняла и поцеловала. Мы целовались на мосту как сумасшедшие. Под нами влюбленной кошкой мурчала живая протоплазма.

Я рассказала Илье про время. Про старые напольные часы, про кукушку. Про мать. Про бабушку. И о том, как я меняла время.

– Ты не превратишься в кукушку? – спросила я.

– Ты так веришь в часы?

– Уже нет. Часы – это симулякр времени.

– А что не симулякр?

– Материальные точки отсчета.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, к примеру, ты должен найти материальную точку отсчета, когда решил, что мы должны быть вместе.

– Девушка с кукушкой в голове – моя материальная точка отсчета.

– Я серьезно. С чего ты решил, что я другая половина?

Илья посмотрел в синее-синее небо и сказал:

– Я подарил тебе свое сердце, а ты его разбила.

– Оно всегда со мной.

– Ну и что? Ты все равно его разбила.

– Ты мое тоже. Оно высохло на обоях и в той и в другой жизни.

– Потому я не ношу с собой твоего сердца. У меня его просто нет. Ты мне его не дарила.

– Теперь подарила.

Я прижала руку к груди и протянула ему ладонь с отпечатком моего сердца, и он мне ее поцеловал. Так Илья поцеловал мое сердце.

* * *

Илья пригласил меня к себе домой. Я заколебалась. Мне не хотелось встречаться с его родственниками. Зачем они мне?

– Что опять случилось? – спросил он.

– Ты один живешь?

– Если хочешь, я приглашу всю свою родню. Что ты как маленькая?

– Один? Да или нет?

– Один, – после паузы произнес Илья. – Теперь ты заявишься с дуэньей по имени Гера?

– Тогда приду, – согласилась я. – Одна.

Он замолчал, я дунула в трубку.

– Я вообще не знаю, чего от тебя ожидать, – наконец сказал он. – Разговаривая с тобой, я хожу по минному полю. И никогда не знаю, где сработает детонатор.

– В смысле? – удивилась я.

– Тебе не понять. Ты с собой не общаешься.

– Тогда не приду, – обиделась я. – Буду учиться общаться с собой.

– Я чувствую себя нормальным, которому хочется пустить пулю в собственный лоб.

– Давай я пущу вместо тебя, – предложила я.

– Валяй, – согласился он. – С недавних пор лоб стал мне не нужен.

Я рассмеялась. У его машины тоже не было лба. Машины похожи на своих хозяев. Я бы тоже выбрала машину без лба. Это точно. Такой золотистый дирижабль на колесиках, цвета «брызги шампанского». С улыбкой от фары до фары.

– Я люблю пирожные со взбитыми сливками, – на прощание сказала я.

Я заплела толстую косу и водрузила ее обручем на лоб, как романскую корону. Сеть моих волос сплелась золотым веретеном и заблестела на солнце. Я посмотрела на зеркальное отражение моих мировых океанов, из них выпрыгнули два улыбающихся дельфина и булькнулись назад, подняв фонтан брызг. Я рассмеялась. В моих глазах жили улыбающиеся дельфины. Не дрессированные, а свободные. Я видела их первый раз в жизни.

Илья открыл мне дверь квартиры, загородив собой вход. Я только сейчас поняла, какой он высокий. Я смотрела на него, он смотрел на меня и не улыбался. Его ямочки у губ были зацементированы темнотой. Во мне задрожал противный, студенистый кисель. У самого горла.

– Нельзя? – мой голос сорвался на шепот.

– Заходи, раз пришла.

Он развернулся боком, пропуская меня. Я вошла, опустив голову. Больше всего мне хотелось уйти. Сейчас же! Всегда знаешь, когда надо уйти. И всегда заходишь. Из-за объявленной истины.

– Пирожных нет. Никаких, – спокойно сказал он. – Я дома их не держу. Не люблю, если помнишь.

Я кивнула, не поднимая головы. Я хотела сдержать слезы, а они уже топили улыбающихся дельфинов.

– Ты всегда ревешь? Или по великим душевным праздникам?

– Всегда.

Мои слезы утопили дельфинов и выключились. Я развернулась и пошла к двери.

– Куда? – усмехнулся человек с ямочками на щеках.

– За пирожными.

Он загородил дверь руками, как дверной спаситель. Я подняла на него глаза.

– Еще не вечер.

– Зачем ты меня пригласил?

– Трахнуться, – он улыбнулся самому себе. – А ты что подумала?

Я заглянула в его глаза. Их роговицу перечеркнул луч солнца, падающий из щели вертикальных жалюзи, и зрачки скрылись под диагональным знаком «стоп».

Мы смотрели друг на друга молча. Целую вечность. Пока он не убрал руки с двери. Я сама открыла дверной замок. В лифте я увидела на своем пальце царапину с алыми бисеринами крови. Меня поцарапал знак «стоп» материальной точкой отсчета в виде дверного замка.

Дома я расплела косу. Зачем мне корона, если я не королева? Я бросила случайный взгляд в зеркало. В моих глазах плавали дельфины белым брюхом кверху. Тогда я закрыла зеркало черным лоскутом. И легла спать.

* * *

На сером небе хмурились тучи, из них текла вода. Не знаю, как остальные, а я люблю воду, даже хмурую. И я пошла без зонта. Меня поливала хмурая вода, а я думала, что благодаря ей я вырасту весной еще крепче. Так ведь всегда бывает в природе. А я капля природы. Того самого Мирового океана. Мне этой ночью приснились дельфины. Улыбающиеся и живые. Они не умерли, просто обманули меня. Плыли кверху пузом, чтобы немного отдохнуть. Хитрюги!

За моей спиной засигналила машина, я обернулась. Серая небесная вода поливала серую машину, всю в каплях чужих слез. Я пошла прочь, почти побежала. Мне стало страшно, что дельфины умрут по-настоящему, если я задержусь хоть на мгновение.

– Я купил тогда пирожные, – меня за руку тронул человек с черными ямочками на щеках.

Я выбежала на проезжую часть и подняла руку. Мне нужно было как можно скорее уехать. Во что бы то ни стало. Меня обливала грязная вода из-под колес, а за руку держал человек с черными ямочками на щеках. Он открывал рот, как немая кукушка, я слышала только шум хмурой воды. И все.

– Ты вся дрожишь, – сказала хмурая вода. – Давай сядем в машину. Там печка.

Я дрожала у печки, вцепившись руками в свою сумку. По лобовому стеклу текла серыми ручьями хмурая, ледяная вода.

– Не знаю, что делать. У меня такого не было никогда. Я не привык.

Он помолчал.

– У меня были другие девушки. Не лучше и не хуже. Просто другие.

Он повернул ко мне голову.

– Мне кажется, я могу стать ненормальным. Чокнутым. Понимаешь?

На лобовом стекле текли ручьи воды, они стали светлеть.

– Мне кажется, я уже чокнулся. Я придумал другую конструкцию непотопляемого бумажного кораблика. Лезло в голову каждый день. Думал-думал и придумал. Дурь какая-то! На черта мне бумажные кораблики? У меня тупая работа. Я трубами занимаюсь.

– Иерихонскими? – спросила я.

Он обнял меня и поцеловал в мокрую макушку.

– Корона тебе идет. Сразу видно, пришла ведьма из Полесья. С глазами в пол-лица.

– У меня теперь нет короны.

– Твои волосы вкусно пахнут.

– Чем?

– Взбитыми сливками! – засмеялся он.

Илья меня обнимал, по лобовому стеклу текла золотая вода, подсвеченная солнцем, а мне почему-то было грустно. Не знаю почему. Наверное, я поняла, что я не королева, не ведьма, и глаза у меня не в пол-лица, а такие как у всех. И мне так захотелось другой, лучшей жизни, что я снова заплакала. Мне нельзя было плакать, мои слезы других раздражали. Я это тоже поняла. Но ничего не могла с собой поделать.