Соль Любви!

Мне на глаза попался рисунок, от него пахнуло злобной стужей, и я застыла. На черном фоне погрудный портрет женщины в кобальтовом платье и красными волосами. Белое лицо, морщины расползлись от глазных орбит и губ серыми лапами паука. Вместо глаз и рта черные провалы, пролегшие узкими рубцами, будто колодцы без начала и дна, такие же черные, как страшная пустота вокруг ее силуэта. В черных провалах ничего нет, а они смотрят прямо в меня.

– Это Меленкин, – сказал Эдуард Алексеевич. – Шизофрения. Дважды поджигал свой дом. Его дважды спасали, за что он чуть не убил пожарного. Меленкин надеется сгореть дотла и возродиться в образе большого зеленого шара.

– Почему шара, – захохотал Зиновьев, – а не параллелепипеда?

– Видимо, потому, что круг или кольцо является символом психического единства. Душа в состоянии хаоса отчаянно мечется в поисках выхода. Круг дает ощущение достаточности и спокойствия. Меленкин увидел заставку на НТВ и нашел выход… – Эдуард Алексеевич задумчиво пожевал губами, – … к небожителям.

– Почему шар? – переспросил Старосельцев. – Спираль конструктивнее.

– Ага! Штопором вниз! – хохотал Зиновьев. – Вверх нельзя, штопор может попасть в зад небожителю!

– Это ненормально? – вдруг перебила я. – Мечтать о жизни в форме круга?

– Не сказал бы, – вяло откликнулся Эдуард Алексеевич. – Любые страхи, тревожность настоятельно требуют душевного равновесия. Просто не все это осознают.

– А если замкнутый круг безнадежен? – я испугалась заранее, не ожидая ответа.

– Надо искать ключ, – засмеялся Эдуард Алексеевич.

– Кто ему эта женщина на рисунке? – спросила Рыбакова. – Мать?

– Возможно. Мать Меленкина часто приходит сюда. – Эдуард Алексеевич помолчал. – У нее очень четкая дикция.

Четкая дикция самой близкой Меленкину женщины превратила его в зеленый шар и предложила выход в небо путем самосожжения. А нас заставила замолчать.

Меленкину не повезло с матерью, как и мне. Почему со мной трудно? Поэтому? Но мне нужна жизнь без посторонних. Всего лишь. Я не знала, правильно это или нет. Я чувствовала только одно: чужие люди могли забрать единственное живое подтверждение того, что я есть. У меня внезапно выявились живые нематериальные точки отсчета. Я поняла это только сейчас. Мне требовался надежный замок, я не умела его найти.

– За десятки лет у нас набралось много рисунков больных. Надо будет вам как-нибудь их показать, – Эдуард Алексеевич посмотрел на рисунок Меленкина, где на белом снегу огромного пространства лежал крошечный человечек головой вниз. Только лицо и черные сапоги, на месте груди и живота свернулся пылающий клубок огненных змей, сожравших плоть до костей.

– Кандинский писал, что даже самые талантливые художники не могут перепрыгнуть творческой свободы, ограниченной временем, в котором они живут. Но мне иногда кажется, что душевнобольные существуют вне всякого времени, – Эдуард Алексеевич вдруг рассмеялся. – Неплохая тема для диссертации. А?

– Неужели все так ужасно? – голос Рыбаковой дрогнул.

– Да, – Эдуард Алексеевич улыбнулся сам себе. – Юнг в течение многих лет наблюдал в сновидениях своих пациентов угасание образа бога. По его мнению, утеря образа бога лишает жизнь всякого смысла.

– В моей жизни полно смысла, – не согласился Зиновьев. – В ней есть простые земные радости. Вот я им и радуюсь.

– У овцы тоже есть простые земные радости, – хохотнул Старосельцев. – Пожрать, погадить и не попасть на скотобойню.

– Все пастухи попадают на кладбище! – разозлился Зиновьев.

– Лучше помереть пастухом, чем овцой!

– Лучше умереть человеком, – поставил точку Эдуард Алексеевич. – Человек существо сильное, если в его подсознание забита точка опоры. Юнг предлагал наделить человека ответственностью перед собственным сознанием, чтобы вернуть достоинство. Хотя бы и без всякого образа.

– В смысле? – спросила Терентьева.

– Не знаю, – Эдуард Алексеевич пожал плечами. – По словам Франкла , мы движемся к личной религиозности, когда каждый сможет общаться с богом на своем собственном языке. В принципе недогматизированную, личную, я бы даже сказал, особую для нас веру в нечто Иное, и ритуалы, связанные с ней, можно расценить как признак нездорового сознания. Но здесь нечему удивляться. Человек – эволюционный продукт безумия. Той самой обезьяны, протянувшей в костер палку по собственной воле и вопреки инстинкту самосохранения. Только безумное животное может играть с огнем. Кроме человека, таких существ на земле нет.
– Выходит, сумасшествие – двигатель прогресса, – хмыкнул Зиновьев.

– Приблизительно, – Эдуард Алексеевич вдруг расхохотался. – Все любят учить жизни либо мытьем, либо катаньем! Я тоже! А нас-то уже научили тысячи лет назад. Савонаролы! – хохотал Эдуард Алексеевич, глядя поверх наших голов.

Мы переглянулись, преподаватель психиатрии оказался черным ящиком, а мы не являлись знатоками, тем более Юнгом. А может, наш преподаватель психиатрии был просто сумасшедшим психиатром?

Эдуард Алексеевич внезапно перестал смеяться и перевел взгляд на нас.

– Первочеловек обостренно чувствовал природу живых существ и неживых вещей. Это делало его мир волшебным и красочным. Мы такую связь давно утратили, более того, она нас пугает. А напрасно. Вера в сверхъестественное и способность удивляться миру делает человека счастливым. Это хорошо знают те, кто любил. В противном случае ощущение пустоты и бессмыслицы собственной жизни. – Эдуард Алексеевич помолчал и добавил: – Проблема в личном осознании неосознанного. Путь к осознанию может быть долгим, особенно в одиночку. Но в конце всегда ждет награда – возможность взглянуть на себя со стороны.

Черный ящик преподавателя психиатрии по фамилии Оганезов не поддавался классификации, но мне показался симпатичным. Лично я притащила бы его домой. Вот только меня все больше и больше мучил вопрос – со мной трудно, потому что я не такая, как все? Чем же я отличаюсь? Тем, что думаю о времени и мне снятся цветные сны? Если бы Эдуард Алексеевич не рассказывал нам о Кандинском, я бы даже не смогла объяснить, чем меня притягивает двусмысленная тайна вещей. «Белая пуговица от брюк, блестящая в луже на улице»… «содрогается». Об этом думает куча людей, я тоже… Что в этом особенного?

– Слушай, Старосельцев, я все думаю о несчастных карликах.

– Счастливых карликах, – не согласился Старосельцев. – Тем, у кого есть ненормальная червоточина, крупно повезло. Их природа наделила свободой слова и богатым воображением. Главное, понять, где твоя точка абсурда, – Старосельцев сделал большие глаза. – И стать счастливым.

– Не перебивай! – неожиданно для себя закричала я. – Несчастных карликах! Их что, специально лишили места в жизни, потому что они не такие, как все? Взяли и выкинули, как хлам? Как жалкую утварь! Всех юродивых на свалку? Или всех неправильных четвертовать по Прокрусту, чтобы не высовывались? Не желали, не думали, не ошибались, не грешили? Маршировали развеселой, довольной толпой, взявшись за руки с кем попало? Шаг влево, шаг вправо – расстрел!

– Что ты так орешь, Лопухина? – зеленые глаза Старосельцева развеселились. – Шутами мы числимся только в реестре. Все зависит от того, как мы сами себя ощущаем. Я, к примеру, чувствую себя отлично. Удивляюсь миру, как рекомендовал доктор Оганезов. Дарю свою душу богу каждый день. На утренней заре выдыхаю ее на ладони и простираю руки к солнцу.

– Смеешься?!

– Да! – засмеялся Старосельцев. – С каждым занятием по психиатрии мои извилины все кудрявее и кудрявее. Граблями уже не прополоть.

– А если солнце за тучками? – вредно спросила я.

– Я знаю, где солнце, – вредно ответил Старосельцев. – У меня было «пять» по астрономии.

– Я думала, у тебя пятерка только по великому Шару. Кстати, что он говорил по этому поводу? Или здесь он провалился?

– И любая полоска света в нашем облаке сыщет сердце, разорвет его и вернет нам, ставши нашим единоверцем.

– Понятно, – сказала я.

– Что тебе понятно?

– Что полоской света можно сшить два сердечка.

– Молодец, садись, «два».

– За что? – удивилась я.

– Это не понимать надо, а чувствовать, Лопухина, – без улыбки сказал Старосельцев.

Почему я всегда возвращалась к Илье? Может, лучше не чувствовать, а понимать? Великий Шар объяснил, что любовь не падает, даже если ее приручить к исчезаньям и возвращеньям, только тайну эту не постигнет третий. Я нашла Шара в поисковике. Но могла бы и не искать. Все и так было ясно.

Ночью мне приснилась чужая душа, а в ее руках четки. Черная бусина, белая бусина, черная бусина, белая бусина.

– Горнее чистое, дольнее грязное, – сказала она.

А я и не знала, что это значило.

* * *

В душном кабинетике кожвендиспансера было не протолкнуться. Преподавательский стол, стулья для нас в два ряда и крошечная свободная площадка в центре. Подиум для учебных экспонатов. Темой был сифилис. Болезнь, любящая ювелирные украшения. Болезнь любви с короной и ожерельем Венеры из розеолезной сыпи на коже. Любовь клеймит свои жертвы по-разному. Например, так. Для разнообразия. Эта болезнь заканчивается дырой вместо носа, сухоткой спинного мозга и безумием, если не лечить, конечно. Память об этой болезни может остаться на всю жизнь, даже если выздороветь. Она бродит в крови, и ее следы выявляют реакцией Вассермана. Это тоже клеймо. Кому как повезет.

– Его заразила жена, – сообщила Бельская, наш преподаватель. – Она заразила, и они разошлись. Не повезло человеку дважды. Включайте мозги, когда любите.

– Когда любишь, мозги не работают, – не согласилась Терентьева.

– Как включать? – перебил Старосельцев.

– Презервативом, – пояснила Бельская.

Все засмеялись.

– С женой? – вдруг возмутился Зиновьев. – Я жду счастья и радости, она мне болезни и гадости? Просто так? За здорово живешь?

– Я же сказала. Везет не всегда. У нас одни невезучие. Работа такая.

– Как карта выпадет, – невесело согласился Старосельцев. Это было на него не похоже.

Мы смотрели на больного, которому изменила жена, заразив его чужой любовью. Он стоял со спущенными брюками, глядя сквозь нас. В окно. Туда, где люди чаще прячут глаза. Ему было все равно. Нам нет. Нам было неловко и стыдно. Всем. Перед нами стоял человек, а не учебный препарат. Несчастный, невезучий человек. Почему жизнь с ним так обошлась? Что он сделал не так?

Бельская прошлась пальцами по его паховым лимфоузлам и продемонстрировала шанкр.

– Пропальпируйте лимфоузлы. При сифилисе они резиновой консистенции. Это типично. Надо запомнить.

Я не стала трогать резиновые лимфоузлы. Не хочу работать там, где одни невезучие. Я хочу, чтобы мои больные смотрели мне в глаза, а не прятали их от стыда. Мне от этого будет тяжело. Я такого не хочу.

Больного осмотрели, он так и не пошевелился. Ему все было все равно. Он смотрел в окно, не видя. В этой больнице люди смотрели внутрь себя.

Я вдруг вспомнила сощуренные глаза Терентьевой. Я не дружила с одногруппниками в общепринятом смысле слова. Они встречались, ходили куда-то, справляли дни рожденья вместе. Мне только дарили подарки на день рождения, потому что так было заведено. Подарили, разошлись – и все. Здесь у меня не было подруги, даже самой некрасивой, самой случайной. Я протягивала ладонь, нормальные человеческие отношения протекали между моих пальцев. Я привыкла жить с сухими ладонями. Адаптировалась. Если бы не Гера, я бы сошла с ума от одиночества. Не знаю, почему я об этом подумала. Может, я тоже смотрела сквозь людей внутрь себя?

Я просидела в кухне до прихода Ильи, пока не спустились сумерки. Он почти всегда приходил из зимних сумерек. Холодный, как зима.

– Почему без света? – спросил он. – Настроение плохое?

– Среднее.

– О чем думаешь?

– О жизни и о дьяволе за компанию.

– Тебе лучше о нем не думать. Ему сразу перестанет везти! – засмеялся Илья.

– Я серьезно. Он таскается за людьми, как черный шар-инопланетянин.

– Ему скучно. Его выпнули с работы. Его концепция создания человечества не нашла отклика у научного руководителя. Теперь он партизанит среди людей, как Че Гевара. Доделывает по своему образу и подобию. Поштучно.

– Почему людям не везет? Им что, трудно помочь?

– Иногда везет. У жителей наверху консенсус. Они уважают друг друга за незаурядный ум. Собираются на симпозиумы каждый день и доказывают аксиомы на практике. Делают опыты на человечестве и наблюдают в микроскоп, как мы тут копошимся.

– Я не хочу опытов. Я хочу, чтобы мне везло.

– Дьяволу тоже хочется, чтобы ему везло. Он жизнь на это положил.

– Желаешь попасть в ад?

– Не думаю, что в аду грешникам плохо живется. Геенна огненная им точно не грозит. Дьявол – божеский антипод. Зачем ему наказывать тех, кто скроен по образу и подобию? Наверняка самых монструозных он давно обласкал и приставил к нам ангелами-разрушителями. Надзирать, обучать, готовить почву для явления антипода. Чуешь за левым плечом?

– Их же тьма-тьмущая! – я невольно поежилась.

– Именно! – засмеялся Илья. – Гораздо хуже тем, кто грешил по мелочи. Колебался, пристраивался, снова метался. Никто не любит тех, кто спляшет и вашим и нашим. Вот им-то и гореть синим пламенем. В самом пекле.

– Значит, не боишься?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю сомнений. Вот почему! И меня обласкают, куда бы я ни попал. Уж будь уверена!

Я не чувствовала уверенности. Колебалась и сомневалась. И я отчаянно не хотела, чтобы мне не везло. Я устала от черных шаров до черта. Я не желала, чтобы меня предавали, оставляли, бросали в угол забвения. Не хотела смотреть сквозь людей внутрь себя. Улыбаться самой себе. Жить с сухими ладонями. Я хотела быть счастливой. И все. Это трудно понять?

– Во мне дьявол не сидит, – сказала я. – Я его не пускаю!

– Установила жесткий фейсконтроль?

– Да!

– Зачем? У них консенсус, – Илья захохотал. – Я представляю, как они вежливо шаркают ногами у дверей лица твоего! Прошу вас, проходите. Ну что вы, только после вас. Нет, после вас.

Я представила и тоже засмеялась.

– А пока они шаркают, что с нами? Как думаешь?

– Нас отпевают!

Я задумалась. Получается, пока мы живем, они чередуются в нас постоянно согласно правилам внечеловеческого консенсуса. Даже в запущенных праведниках. Иначе зачем те носят материальные и нематериальные вериги? Если они праведники, они и так свою награду уже получили. Для чего доказывать, что солнце встает на востоке, а садится на западе?

– Я не хочу, чтобы ты ходила к твоему Гере. Никогда, – вдруг сказал Илья.

– Почему?

– Потому что кот всегда съедает рыбу. Старый кот всегда съедает свежую рыбу! Рано или поздно! Поняла?

– Хорошо. Не буду.

Мы уже почти заснули, как я вдруг сказала:

– У нас сегодня был один больной. Он смотрел внутрь себя.

– С чего? – сонно спросил Илья.

– Его предали. Жена.

– Мм.

Проснувшись, я взглянула на Илью. Его лицо открылось мне в первый раз. Смешное, даже детское. Только губы упрямо сжаты.

«Бог создал меня из его ребра, – вдруг поняла я. – Мы встретились не случайно».

Я заплетала волосы в косу. Тихо-тихо. Берегла его сон.

– Мне стала нравиться твоя дурацкая коса. Так заплетать волосы может только женщина, – внезапно сказал Илья. – Ты туго скручиваешь волосы, но сзади на шее постоянно выбивается завиток. Мне всегда хочется до него дотронуться.

У меня забилось сердце, и я выронила заколку. А волосы рассыпались по плечам.

* * *

Я шла по улице, думая, что придется ходить к Гере тайком. Разве можно забыть тех, кого любишь? Самых близких тебе людей. Их берегут как зеницу ока. Иначе можно остаться в одиночестве. В огромном, хмуром пространстве без единого человека. Как объяснить Илье, что любящих тебя людей не бросают, как ненужную вещь?

Меня рванули за плечо так, что я чуть не упала. На меня исподлобья смотрел Корица. Его темно-карие, почти черные глаза сквозь жесткий прищур пристально разглядывали мое лицо.

– Поматросила и бросила?

– Что тебе от меня надо? – крикнула я.

– Нет! Что тебе от меня надо? – он впился ногтями в мое запястье. – Что ты ходишь по земле как ни в чем не бывало? Что ты живешь на этой сраной земле? Что ты воздухом со мной одним дышишь?

– Мне больно! – я выдрала руку из его руки. – Ходила и буду ходить! Дышала и буду дышать! Жила и буду жить! Понял?

Во мне бурлила дикая, бешеная ненависть. Я смотрела на него так же, как и он на меня, сощурившись. Сквозь узкие амбразуры ненавидящих глаз.

– Я хочу, чтобы ты умерла, – спокойно сказал он. – Сегодня же!

Развернулся и пошел прочь. Я смотрела ему вслед, пока черная куртка не превратилась в черную спину, а потом в черный шар. Хорошо знакомый мне человек издали оказался тем, каким он и был. Черным шаром.

В автобусе меня поймала контролер. Я забыла проездной билет в другой сумке. Она выставила меня из автобуса, и я побрела пешком. Я шла по ноздреватому, закопченному снегу. Прямо по его белым глазам. Они зияли узкими снежными провалами в сером, смерзшемся насте. Я шла по белым глазам и думала, что не могу любить тех, кого не любится. Люди должны понимать это. Кого любят, а кого нет. Нельзя за это ненавидеть и желать смерти! Почему я должна умирать?

Я вернулась домой в ужасном настроении. Мне пожелали смерти. Только что. На свете появился человек, который хотел, чтобы меня не стало. Уже сегодня. Я обошла все зеркала в доме и не нашла ответа. Это были правильные, новые зеркала, эрзац-двери в другую жизнь. Обманка, в которую ни войти, ни выйти. Металлическая фольга, в которую заворачивают куриц-гриль. Я подошла к самому темному зеркалу в спальне и посмотрела на свое лицо. У меня под глазами были круги. Большие синие круги на бледной-бледной коже. Я провела ладонью по зеркалу и вдруг почувствовала невыносимую, нестерпимую слабость. Еле дошла до кровати и упала на нее. Жизнь вытекала из меня мановением чужой палочки.

У меня зазвонила сотка, я машинально нажала кнопку.

– Десертные вилки-ложки доставай, – велел Илья. – Сегодня у нас райский ужин.

– Ладно, – еле выдавила я. Шепотом.

– Спишь?

– Нет, – я улыбнулась.

– А где ты? Почему шепотом?

– Дома. Настроение так себе.

– Почему?

– Узнаешь! – рассмеялась я.

– Евдокия! Семь пятниц на неделе.

Я встала и посмотрела на себя в то же самое зеркало. Я не походила на умирающую. Абсолютно.

Наш стол был завален пирожными с взбитыми сливками и фруктами из тропического лета. За окном догорало солнце, на столе горели свечи, под потолком люстра. У нас было полно света. На любой вкус. Я кормила Илью мясом, он меня пирожными и фруктами. Тоже на любой вкус.

– Обожаю маракуйю, – сказала я. – Надо сохранить ее скорлупки. У нее на макушке чуб растет как маргаритка.

– Что у тебя опять случилось?

– Ничего особенного. Меня достает препод по урологии. Ставит двойки каждый день. Он сказал, будет выставлять оценки за дифзачет с учетом текущих.

– Ничего удивительного. Ты ведешь себя как жертва. Сиди на занятиях по урологии, гляди ему в глаза и сама выставляй ему двойки. Он завалит дифзачет сам.

Я расхохоталась. Мой спаситель взвалил меня на плечо и понес в спальню. Распустил косу и засунул нос в мои волосы.

– У тебя волосы пахнут клубничными карамельками, – сообщил сомелье.

– У тебя морозом и морем. Почему-то.

– Получается ассорти.

Я лежала с Ильей и думала: «Как не хочется идти в ванную. Может, не стоит?»

Я была чистая, потому что он мой мужчина, а я его женщина. Так бывает, возможно, не часто. Мне случайно повезло. Илья положил свою ладонь на мою. Мы сплетали пальцы, даже так занимаясь любовью.

– Что это у тебя? – вдруг спросил он.

Я поднесла руку к глазам, на внутренней стороне запястья были вдавленные лунки следов ногтей Корицы, в косом свете лампы они казались черными ранами.

– Это контролер в автобусе. Я забыла проездной и хотела купить билет. Она прицепилась только ко мне. Почему так? – спросила я.

– Я же сказал. Ты ведешь себя как жертва. Боишься посторонних, абсолютно ненужных тебе людей. Они это очень хорошо чувствуют.

– А что делать, чтобы не быть жертвой?

– Надо из жертвы превратиться в охотника. В наше время Новый Завет не в тему. Не щека за щеку, а зуб за зуб. Учись, малявка.

– Срочно нужно потренироваться. Ты – жертва, я – охотник.

Я наклонилась и укусила Илью за шею. Я ощутила, как сократились мышцы его шеи, как мои зубы заскользили по выпуклостям гортани, как дернулся кадык. Я почувствовала подбородком биение его сонной артерии.

Нет. Я не могла быть охотником. Раздирать, разгрызать зубами живое тело. Это дико, мерзко. И это не мое. Совсем не мое. У Ильи соленая шея, у меня тоже. Вкус свежей крови и пота чем-то схожи. Я об этом не подумала бы, если бы не Корица. Я тоже не хотела, чтобы он дышал рядом со мной. Чтобы он влезал в мою память и в мою жизнь, когда его совсем не ждешь. Я хотела жить без напоминаний о нем. Это понятно?

Я откинулась на подушку.

– Понравилось? – спросил Илья.

– Нет. У тебя шея соленая.

– Любовь – это тяжелый труд.

– Труд? Я все же сердце у тебя выгрызу, оно тебе все равно не нужно.

– Сердце не обязательно выгрызать зубами, его можно незаметно стащить.

Я представила, как люди воруют друг у друга сердца. Тихо, вкрадчиво или, к примеру, на «гоп-стоп». Вплоть до убийства. Если очень нужно. Позарез.

– Скажи, кто тебя достает?

– Никто.

– Хочешь сказать, что у контролерш когти – табельное оружие?

– Нет, – я засмеялась. Он не ответил.

Я взглянула на Илью, он смотрел в сторону. Мне показалось, что мыслями он далеко.

«Нужна ли я ему?» – вдруг подумала я.

Я сомкнула веки. Свет лампы бил мне прямо в глаза, все вокруг окрасилось красным. В красном зареве терялись очертания фигур и предметов, мне этот мир был незнаком. Я привыкла к черному и белому миру своей памяти.

Я услышала щелчок лампы, Илья обхватил меня рукой, и мне опять стало уютно.