XII
Снег падал почти до самых каникул; переставал и падал, переставал и снова падал и засыпал весь городок. В домах стало трудно открывать ставни. На тротуарах прорывали траншеи. Дорога поднялась высоко. А снег все падал, овладевая и рекой и горами, и только в одном месте, на школьном дворе, где постоянно топтали его детские ноги, он ничего не мог поделать. Тут он прижался покрепче к земле, стал плотным и гладким, и можно было из него лепить что угодно. Вот уже несколько дней подряд на каждой большой перемене Таня лепит из снега фигуру. Сегодня она кончила ее. Мальчики, помогавшие ей, отнесли к забору лестницу, оставили ведро с водой. И Таня отошла в сторону, чтобы посмотреть на свой труд. Это был часовой в шлеме, с плечами широкими, как у отца, и с его осанкой. Точно на краю света стоял он, опираясь на ружье и глядя вдаль, а перед ним расстилалось темное море. Конечно, моря никакого не было. Но так живо было впечатление, что дети в первую минуту молчали. Потом мальчики постарше незаметно окружили Таню и разом с криками подняли ее на воздух. Девочки, которых вовсе не трогали, завизжали. А Таня даже не вскрикнула. Она только была смущена, что в самом деле часовой получился хорошо. А ведь она и не думала, как это сделать. Она только схватила свою мысль и крепко держала ее, не выпуская из своих пальцев до тех пор, пока не приделала к винтовке штыка, покрыв его сверкающим льдом. И теперь пальцы ее болели от воды и от снега, и она грела их, засунув в рот. Коля стоял в стороне, не делая к Тане ни одного шага. Александра Ивановна, привлеченная громким криком детей, тоже вышла во двор и постояла без шубы перед снежной фигурой часового. Она была удивлена ее красотой. Тонкие шерстинки на черном платье учительницы уже покрылись изморозью, гранатовая звездочка затуманилась на ее груди, а она все стояла, думая о своем собственном детстве. Ведь и они когда-то лепили фигуры из снега. Одну она помнила хорошо. Это была снежная баба, стоявшая в углу двора. Ночью, когда двор и кирпичные стены заливала луна, на нее было страшно смотреть. Ее круглая распухшая голова, с черным углем вместо рта, была окружена сиянием. И однажды, взглянув на нее вечером из окна, она испугалась и заплакала. Никто не знал, отчего она плачет. А она не могла заснуть. Всю ночь в лунном свете мерещилась ей эта снежная баба, похожая на вымысел каких-то подземных существ. И теперь, через двадцать лет, учительница оглянулась: нет ли и тут этой страшной снежной бабы? Нет, она не увидела ее. Тут были и другие фигуры, не так искусно сделанные, как часовой, но все же это были воины, герои, был даже богатырь на коне - фантазия наивная и высокая, населявшая все углы двора. - Это ты слепила часового? - спросила она у Тани. Таня кивнула головой и вынула пальцы изо рта. - Вам холодно, Александра Ивановна, - сказала она, - ваша звездочка совсем потускнела. Можно мне ее потрогать? И Таня, протянув руку, потерла звездочку пальцем, и звездочка снова заблестела на гранях. - Хочешь, я тебе ее подарю за то, что ты так хорошо сделала часового? - сказала учительница. Таня с испугом остановила ее: - Не надо! Не делайте этого, Александра Ивановна. Мы помним вас все с этой звездочкой. Не надо отнимать ее у других. Таня отбежала подальше к воротам, где стоял Филька, маня ее к себе рукой. А учительница потихоньку побрела к крыльцу и, пока шла, все время думала о Тане. Как часто застает она ее в последнее время и печальной и рассеянной, и все же каждый шаг ее исполнен красоты. Может быть, в самом деле любовь скользнула своим тихим дыханием по ее лицу? "Ну что ж, это совсем не страшно, - думала с улыбкой учительница. - Но что она там жует усердно? Неужели снова они раздобыли у китайца эту противную серу? Так и есть! Любовь, о милая любовь, которую еще можно умерить серой!" Учительница засмеялась тихонько и отошла прочь от детей. Действительно, Филька раздобыл у китайца целый кусок пихтовой смолы и теперь охотно раздавал ее всем. Он дал тем, кто стоял от него направо, и тем, кто стоял налево, и только Жене не дал ничего. - Что же ты мне не даешь серы? - крикнула ему Женя. - Филька, не давай девчонкам серы, - сказали мальчики со смехом, хотя они знали отлично, что рука его всегда была щедра. - Нет, отчего же? - ответил им Филька. - Я дам ей самый большой кусок. Пусть только подойдет ко мне. Женя подошла. Филька вынул из кармана маленький пакетик, сделанный из бумаги, и осторожно положил в ее руку. - Ты даешь мне слишком много, - с удивлением сказала Женя. Она развернула бумажку. Маленький, недавно родившийся мышонок, дрожа, сидел на ее руке. Она с криком бросила его на землю, а девочки, стоявшие поближе, разбежались. Мышонок, сидя на снегу, дрожал. - Что вы делаете? - сказала сердито Таня. - Ведь он замерзнет! Она нагнулась и, подняв мышонка, подула на него, согрела у своих губ теплым дыханием, потом сунула его к себе под шубку за пазуху. К толпе подошел человек, которого никто в этом городе раньше не видел. Он был в сибирской шапке из лисьего меха и в дорожной дохе. Ноги же его были обуты плохо. И это увидели все. - Кто-то приехал сюда, - сказал Филька, - не здешний. - Не здешний, - подтвердили другие. Все смотрели на него, пока он подходил. А маленькая девочка с проворными ногами даже ухватила его за шубу. - Дядя, вы инспектор? - спросила она. Он подошел к толпе, где стояла Таня, и сказал: - Скажите мне, ребята, как попасть к директору? Все отступили назад. Это мог быть в самом деле инспектор. - Почему же вы молчите? - спросил он и обратился к Тане: - Проводи меня ты, девочка. Таня оглянулась, полагая, что он говорит другой. - Нет, ты, девочка, ты, с серыми глазами, у которой мышонок. Таня посмотрела на него, раскрыв широко глаза и громко жуя свою серу. Из-за плеча ее выглядывал мышонок, пригревшийся под воротником ее шубки. Человек улыбнулся ему. И тогда Таня выплюнула серу и пошла вперед к крыльцу. - Кто это? - спросил Коля. - Это, наверное, инспектор из Владивостока, - сказали ему другие. А Филька вдруг крикнул с испугом: - Это герой, честное слово! Я видел на груди его орден.