IV
Неизменно одна
В Зейне всё смешивается, и сначала он откидывает журнал в сторону, пиная деревянный столик, после чего тот падает вместе с стоящей поверх лампой. Ему хватает одного заголовка, чтобы выйти из себя. «Крах Зейна Малика».
Он сжимает кулаки до боли, на лице ни намёка на положительные эмоции. Брови сведены на переносице, отросшие чёрные волосы в полном беспорядке, на похудевшем лице играют желваки.
— Чёртово дерьмо! — он вскрикивает, отшвыривая диванную подушку, прежде чем снова хватает помявшийся журнал, сразу замечая необходимую страницу. Из-за гнева, переполняющего его полностью, буквы не сразу складываются в слова, и он по нескольку раз пробегается по первым предложениям.
«Как вы знаете, Зейн Малик, двадцатишестилетний художник из Брэдфорда, получил широкую известность более двух лет назад после успешной выставки работ в Лондоне. Уже тогда ходили слухи о зверских, отнюдь не современных нравах художника. Помимо этого были данные, что большинство работ британца вдохновлены другими, менее известными общественности, картинами художников, а часть и вовсе изменена Маликом незначительно.
Так ли велик Зейн Малик, каким его представляют?»
На этом фрагменте мужчина нервно пыхтит сильнее, кусая губы и, если честно, ничего не понимая.
«Достоверный источник сообщил нам, что сейчас в творчестве молодого художника серьёзный простой. По всей видимости, Малик давно не посещал родину или обесцененных художников, с полотен которых мог бы перенести сюжеты. Сообщается, что Зейн сейчас отчаянно пытается «выдавить»…»
Но он уже не видит продолжения, гнев полностью охватывает его, и он позволяет себе крушить всё, что рядом, весь порядок в студии, наведённый Аянде. Он ненавидит всё вокруг и, прежде всего, её саму. Потому что его работы не могут быть ужасны, и он знает об этом. Зейн мелкими шажками годами шёл к тому, кем был сейчас, и никакая продажная газетёнка не подпортит выдающестность, великость его полотен, как бы не затянулся процесс создания.
Судьба словно продолжает издеваться над хрупкой Аянде, сейчас переступившей порог студии и снова нашедшей мужчину в состоянии дисбаланса. На этот раз он не теряет сознания, готовый вылить на неё весь гнев, накапливающийся в его жилах, что те уже успели пропитаться свойственной ему грубостью и бесцеремонностью в отношении её.
— Выйди. Пошла вон, — он отталкивает её словами, не двигаясь с места и даже не оборачиваясь. Ему даже кажется, что это она, непременно она сообщила журналу об его трудностях.
— Зейн, — её голос тих, но слышен напор.
— Пошла вон! — он решает обернуться, чтобы оскалиться, наблюдая за тем, как растерянно она осматривает совершённый погром. Он ни капли не благодарен ей и, к собственному счастью, не помнит все слова, что шептал недавно в бреду. Всё ложь, он умеет только лгать. — Морана, — он рычит, с внутренним чувством ликования замечая, как она вздрагивает, услышав имя.
Она прикрывает потухшие глаза лишь на секунду, чтобы собрать все слёзы, глубоко вздохнуть и, ничего не говоря, покинуть эту чёртову студию. Аянде даёт себе обещание, что не вернётся, но сама же понимает, что это неправда. Как и то, что с ним она не сможет вести себя холодно, всё равно будет возвращаться.
Он же в одиночестве запирается в студии, выкуривает пачку сигарет и кое-что ещё, садясь за пустой холст. Зейн знает, что шедевры рождаются после десяток, сотен неудачных попыток и иногда стоит потратить часы на сидение перед белым холстом, чтобы после получилось нечто стоящее.
И он сам не замечает, как карандашом выводит очертания пустынного пляжа, который они посетили с Аянде в последний раз, и её одиноко стоящий силуэт.
Больше всего девушка ненавидит, что он и только он так много знает о ней. Умело пользуется страхами, пока никто из окружающих не догадывается о маленькой обиженной девочке, запуганной в детстве, по-прежнему жившей внутри уже повзрослевшей Аянде.
В прошлом она набожно тысячи раз клялась себе, что никогда не будет зависима от абьюза, от мужчин, пренебрегающих женщинами, но сама же и стала одной из них. Невольно она вспоминает отца, человека, не знающего ничего о толерантности, помешанного на спиртном, нескончаемой критике и мифологии, человека, давшего ей «ласковое» прозвище. Морана. Холодная, но прекрасная дева Смерти. Аянде и не помнит, когда именно упоминала об этом Зейну, хотя обычно аккуратно относилась к тяжёлым воспоминаниям, предпочитая оставлять их только при себе.
Пока ноги несут её к набережной, она раз за разом повторяет себе, что Смерть несёт новую жизнь, и, сама того не осознавая, постоянно прокручивая в голове все моменты прошлого, которое бы ей так хотелось оставить.
Ей нужно двигаться вперёд, пусть и под натиском Зейна, но двигаться. Продолжать быть не с ним, а возле него, но главное, чтобы не стоять на месте.
Она смахивает накапливающиеся слёзы, фальшиво улыбаясь сама себе. Обычно это помогало ей, какой бы фальшью не была пропитана её улыбка, она, казалось, приносила стойкости.
Аянде поднимается на узкий пешеходный мост, доходит до середины и приближается вплотную к самому краю. Опирается телом о защитные перила, без особых мыслей смотря на спокойную гладь реки. Иногда её пугало отсутствие мыслей в голове, они вроде и были, но в то же время казались совершенно не теми. Неправильными и пустыми. Не для неё.
Ей бы не составило проблемы прыгнуть сейчас в воду. Она и не осознаёт, что воспринимает смерть как перерождение, а прыжок в воду началом новой жизни, всегда возвышающейся над Смертью. Эта часть Мораны всё ещё жила в ней.
Она задумывается о том, чтобы покинуть Зейна, перестать опекать его, дарить своё терпение и любовь, но тут же отгоняет эти мысли. Она не может, не знает причины, но всё равно не может оставить его. Возможно, это и есть любовь.
ххх
Холсты Зейна не выдаются, не в тот же день и не на следующий. Он упорно работает, обдумывает каждый мазок, но, по всей видимости, в этом и состояла его главная ошибка. Он не должен быть напряжён, задумавшись о будущем успехе, однако его так заботит будущность своей карьеры, что он не может позволить себе так просто творить. Его продолжают волновать слава и богатства, ведь он отдал всё, чтобы быть сейчас на вершине.
Малик всегда старается быть собранным, не замечая, что лучшие работы всегда получаются более спонтанными. Над ними Зейн также кроптит, но само их рождение более лёгкое, такое парящее и нежное, нехарактерное для описания его самого.
Взгляд карих глаз, давно не выдававший ноток тепла, падает на виднеющуюся картину, стоящую в самом дальнем углу, подальше от него. Черты силуэта Аянде, написанной в один из последних вечеров на побережье. Её эмоции, нотки веселья и озорства, отодвинутая серьёзность, казалось, Зейн смог передать всё и даже больше. В каждом изгибе её полуобнажённого тела было нечто особенное, долгое время не поддающееся ему, волна, которую он не мог поймать. Он чувствует приятную дрожь, разливающуюся по всему телу, когда он видит полотно, подходя ближе, чтобы рассмотреть с разных ракурсов. Ему жарко, горячо. Внутри, прямо за грудью, непонятный, неизвестный и не открытый им трепет. Наконец он чувствует тепло, то самое тепло, что долго не поддавалось ему. Этот луч света, исходящий от затухающей Аянде, возможно, последний, неосознанно подаренный именно ему.
Всё же у него получается понять, что он волен творить как вздумается, волен отдаваться чувствам во время написания и волен выливать все эмоции, какими бы они ни были, на холст.
ххх
В своих снах она шептала ему слова любви, а он отвечал ей взаимностью. По правде же с каждым пробуждением Аянде, скорее, ощущала себя как после кошмарного сна, потому что знала, что приснившееся никогда не сбудется. В её мечтах он был ласков с ней, говорил слова любви и мог даже просто так улыбнуться ей. Это был не тот Зейн, которого она знала. Тот Зейн любил её.
Аянде до боли кусает губы, лёжа в постели и смотря в глубину темноты. Спальню едва освещали уличные фонарные столбы, свет от которых проникал в комнату. Она никогда не закрывала шторы полностью, лишь прикрывала слегка. Страх темноты был также силён, как и страх быть отвергнутой.
Светловолосая не понимает, почему по щекам текут слёзы и винит во всём приснившийся кошмар. Сны, в которых она была счастлива с ним, стали своеобразной пыткой, потому что мираж и на то мираж — он вымышлен. Этот сказочный замок, увы, не для взрослых людей, не имеющий никакого совпадения с реальностью. Очередной старых мёртвый миф, несбыточный мираж в её жизни.
Всё — сказка о любви, грустная и печальная, с плохим концом. Принц не полюбит её, принц не умеет любить.