Утро. Часть первая
Катю я знал не больше восьми часов. Собственно, вся моя задумка с путешествием была лишь для нее. Выйдя из дома, я поплелся в ближайший магазин. На душе была серость, а холодный дождь, казалось, проходил сквозь майку и кожу, пробиваясь грязными, ледяными, но не приносящими облегчения струями. Вот так, повесив голову, сворачивая мысли в какой-то более-менее конкретизированный диагноз, я плелся по тротуару. Прохожие косились, но проходили мимо. Все, кроме одной.
- Вы же простудитесь, - передо мной стояла Катя.
Конечно, тогда я не знал ее имени. Низенькая, миленькая девочка не намного младше меня. Из-под розового зонтика на меня смотрели детские еще, но умные глаза. Маленькая фигурка, укутанная в темно-коричневую куртку и узкие, но не обтягивающие джинсы, смотрелась скорее мило, чем вызывающе, а оттого была привлекательной. И последней, самой умилительной чертой ее были сапожки. Сколько ни пытался, я не мог определить их цвет. Но не это выделяло их. Было в них что-то, какое-то особое сочетание с одеждой, фигуркой, зонтиком и дождем.
Странно, но я улыбнулся ей, этой маленькой девушке. Мы стояли так посреди тротуара, обтекаемые прохожими и тонкими струйками воды, скользящими по зонту вниз, к земле. Сам уже не помню, как очутились мы в этом кафе и как пришла мне в голову идея о путешествии. Подключив ее компьютер к местному интернету, мы странствовали. Сейчас при воспоминаниях о нашей первой встрече в голове моей играет песня:
Лей, ливень, не жалей,
Вылей все скорей, чтобы к утру просохло.
Лей, ветром окна бей,
Я скажу тебе: 'Все не так уж плохо!'
Все приходит из ниоткуда и скрывается в никуда,
Но единственное чудо то, что ты со мной всегда.
Я забуду, что было в моде, и не вспомню ни снег, ни зной,
Пусть все мимо, пусть проходит, если ты до конца со мной.
Лей, ливень, не жалей,
Вылей все скорей, чтобы к утру просохло.
Лей, ветром окна бей,
Я скажу тебе: 'Все не так уж плохо!'
Мы сидели у меня. Отвратный, на мой вкус, чай, который предложен был нам в кафе, я предложил запить чаем лучшим. Она согласилась. И вот уже полчаса сидела на моей маленькой кухоньке, с сонной улыбкой наблюдая за моими суетливыми приготовлениями.
Первым делом был наполнен и включен чайник. Именно включен, а не поставлен, как любят многие утверждать. 'Поставь чайник', - говорят они. А как еще его поставить, если он и так уже стоит и всю жизнь свою стоял и еще простоит.
Пока он кипятил воду, на столе стала появляться посуда. Чай я уважал и любил, как мало что в этом мире. Потому, когда пил его у себя, то пил по всем своим же правилам, выдержавшим проверку годами. Сначала две салфетки, затем два блюдца и чашки на них. Третью салфетку я положил между двумя первыми, а на нее аккуратно, с какой-то ласковой нежностью поставил чайник для заваривания. Не был он пузатым, как самовар, или приплюснутым, как множество китайско-японских чайничков. Обычный такой, прозрачный. В него две столовые ложки чайных листьев. Пуще других чаев нравился мне молочный улун, упорно называемый многими улунгом.
Вскипел чайник. Кипяток был медленно-медленно перелит мной к заварке.
- Чтобы раскрыть вкус каждой чаинки с первого же мгновения, - зачем-то прокомментировал я свою неторопливость.
Она улыбнулась еще светлее, и от улыбки ее в душе моей стало светло-светло. И свет этот меня подвел. Рука дрогнула, пара капель пролилась на стол. Катя молча встала, кивнула на салфетки в вазочке. Немой вопрос: 'Помогу?' Я улыбнулся, уголки губ впервые за долгое-долгое время растягивали рот в непроизвольную улыбку. Улыбку мою она поняла правильно, выдернула салфетку, промокнула капли. И сделано это было с такой легкостью, с такой грацией... 'Какая же она!' - пронеслась мысль.
Пока чаинки окрашивали уже слегка зеленовато-желтую воду светло-коричневыми причудливо изгибающимися, но едва заметными хвостиками (не сравнить с теми хвостами, что развиваются от чаинок черного чая, более крепкого и сурового) в еще более насыщенный цвет, я, раскрыв сервант, достал оттуда две шоколадки. Сняв и выкинув обертки, поместил две шоколадные плитки на вытянутую, украшенную причудливой сине-черной вязью тарелочку и поставил ее рядом с чайником, вода в котором постепенно темнела. Вдруг пригодятся.
Дело оставалось за малым, но чертовски важным - за сахаром. Хороший чай должен быть непременно сладким. Сахар добавлял чаю атмосферности, раскрывал скрытую нежность чаинок и нежными, ласковыми прикосновениями расслаблял, успокаивал.
И самой последней достал я из холодильника пачку мороженого. Пачка эта, будто старающаяся подобно амебе вытечь, выскользнуть из моих рук, всегда напоминала мне собой сверток, но, конечно, свертком не являлась. Так вот в свертке этом, который вовсе даже и не сверток, таилось то самое, что делало молочный улун не просто хорошим чаем, но чаем лучшим для меня! Пломбир, непременно ванильный. Нет ничего нежнее и невероятнее сочетания сладкого чая и ванильного пломбира! Кажется, они созданы друг для друга. Впервые я попробовал это сочетание на берегу Волги пару лет назад. Тогда, сидя на терраске маленького прибрежного ресторанчика, я открыл для себя поистине ангельское, небесное сочетание вкусов. Казалось, что нет в мире вкусов ничего более подходящего друг другу.
Чай заварился. Я разлил его в две чашечки, добавил в каждую по три кусочка сахара, размешал. Катя за моими движениями наблюдала молча, с интересом. Когда последние крупинки сахара растворились в горячем напитке, настало время для самого приятного. Раскрыв буквально источающую подтаявший пломбир пачку, я набрал в маленькую ложечку капающий пломбир и опустил в только что разлитый чай. Затаив дыхание она наблюдала, как я, размешав пломбир, пригубил получившийся напиток. Лепота! Мгновение, другое, третье, и вот Катя тоже тянется за ложкой, немного подрагивающей рукой набирает мороженое и уже почти опускает ложку с ним в чай, но тут раздается тихий, робкий вскрик: 'Ой!' Пломбир, так старавшийся выскользнуть из моих рук, не смирился и сейчас лежал, растекаясь в лужицу, на столе, буквально нежась под светом лампы. Казалось даже, что он тек во вполне конкретную сторону - в тень от Катиной кружки. Вот паразит!
Я засмеялся. Секунду-другую девушка смотрела на меня обиженно-непонимающе, а потом тоненькие морщинки, сковавшие её лобик, расправились, в глазах засияла радость, и она прыснула со смеху, как умеют только дети и только девочки. Я улыбался ей, этой смешной и такой молодой Кате, случайно вошедшей в мою такую серую, обыденную жизнь.
Мы долго и сладко целовались. И как же это было прекрасно, как волшебно и как завораживающе. Чай давно уже остыл, а мы сидели рядом и, прижавшись друг к другу, целовались, целовались, целовались... Ее ласковые, нежные губы манили меня к себе, и не было ничего прекраснее, ничего волшебнее ее губ. Казалось, был у них свой особый вкус. Вкус нежного персикового творожка. И не было на свете ничего лучше этого.
Как только губы наши находили друг друга, она закрывала глаза, вся отдаваясь поцелую. Невозможно, невозможно было до конца насладиться ею, этой волшебной девочкой из сказки. А вдруг она фея и вот-вот исчезнет, оставит меня одного в этом сером, бездушном мире. Но каждый раз открывая глаза, я видел ее перед собой. Маленькие, закрытые страстью поцелуя глаза, нежная кожа, волосы и носик. Ее невероятный, неописуемый носик, равного которому нет на целом свете! Тогда, удостоверившись в ее реальности, я вновь закрывал веки, чтобы через секунду распахнуть их, ища глазами ту... ту единственную!
За окном медленно розовел горизонт, первые лучи восходящего солнца освещали Землю, наполняя светом угрюмую Москву. Впрочем, так ли была она угрюма, эта столица России? Сейчас, когда рядом со мной была Катя, когда я был ей, а она - мной, мир этот, серый и безрадостный, наполнялся каким-то теплым, божественным светом. В жизни появлялся смысл, в людях - доброта, а в небе - солнце. Давно не встречал я рассвета, давно не светило мне солнце, давно... Но что смотреть в прошлое, когда есть сейчас, это светлое, прекрасное сейчас, которое только начинается.