Глава 5
Подошло время, когда должны были нагрянуть клиенты, заранее заказавшие места в кибане. Однако в комнате кисэн слышались звуки падающих карт хватху. Временами резкий хлопок, возникающий, когда игроки бьют картой сверху вниз, перекрывая карту другого игрока, смешивался с криками «сата» или «пас» или со словами «я использую такой пилинг». Тяжело дыша, Табакне, взобравшись на деревянный пол, остановилась перед дверью, выравнивая дыхание, затем, громко выкрикнув: «Ах вы негодницы, а ну-ка быстро прекращайте играть!», резко открыла дверь. Девушки, сидевшие на одеяле кругом, от неожиданности испуганно вздрогнули.
- Даже если вы быстро, как вертушкой, будете вращать руками, вам не хватит времени попудриться, а вы тут играете в карты?! - гневно закричала на них Табакне, размахивая руками и сверкая глазами от злости. - Что это за безобразие, я вас спрашиваю?
Сразу после того, как она прекратила игру в карты в маленькой, размером с пудреницу, комнате, все кисэн засуетились: одна, отвернувшись, стала быстро надевать носки босон, другая - кодяни, шорты, сделанные из хлопка и надеваемые под юбку ханбока, третья - одеваясь, раздраженно ворчала, что каждый раз, когда она выигрывает, игра прекращается.
- Что-то я не вижу мисс Чжу? - все еще сердито спросила Табакне.
- Ой, что мне делать с моей памятью? Она ушла к дерматологу. Уходя, она попросила меня передать вам, бабушка, что ушла делать пилинг, - испуганно оправдываясь, протараторила одна из кисэн.
- Что?! - вспылила Табакне. - Она что, раньше не могла это сделать?!
- Я этого не знаю. На этот раз она, кажется, ушла делать пилинг с морскими водорослями, но я точно знаю, что она ушла делать пилинг, - быстро ответила ей та же кисэн.
- Я вижу, она, чуть что, ходит чистить лицо, однако, сколько бы она ни чистила его - бесполезно. Есть такая поговорка: «Лицо, данное от природы, не изменить». К тому же если сделаешь неправильно, оно станет похожим на плохо очищенную грушу!
- Бабушка! Ужасно! Ну и шутки же у вас, - раздались обиженные голоса кисэн.
Сколько бы раз ни говорила она, до оскомины в зубах, что когда одеваешь ханбок, надо следить, чтобы грудь не выделялась, все равно ей в глаза бросилась кисэн, у которой они были выпуклыми. Ведь известно, что только тогда груди бывают красивы, когда тесно подвязываешь поясом юбки. То ли она надела бюстгальтер с подложенной под нее губкой, но ее груди не просто выделялись, а были вызывающе выпуклыми. Поэтому верхняя часть полы ее куртки, не закрывалась, была немного приподнята над грудями и не облегала плотно ее тело.
- Ну и зрелище... - громко, чтобы все услышали, желая больнее уколоть, сказала Табакне. - Твоя грудь выглядит, словно недоваренная лошадиная голова. Что ты положила туда?
- Я... я только надела бюстгальтер, - оправдывалась, прикрыв руками грудь, сказала кисэн, - но почему вы, бабушка, всегда придираетесь только ко мне?
- Немедленно сними бюстгальтер, слышишь! - крикнула Табакне. - Ты что, считаешь, что большие груди - предмет для гордости? Почему ты их так выпячиваешь, а? Почему выпячиваешь, я тебя спрашиваю? Столько раз я учила тебя: кисэн только тогда будет выглядеть изящной, когда она будет носить ханбок, слегка согнув спину.
«Наверное, она думает, что в гаком виде она сможет соблазнить богача и уйти с ним из этого кибана, - ругала ее про себя Табакне. - Черт тебя побери, девка неразумная. Она что, думает, что у мужчин нет головы?»
С губ обиженной девушки вот-вот готовы были соскочить слова о том, что такой вид груди, как у нее, «имеет значение».
- Бабушка, скажите мне, есть ли какая-то ваша заслуга в том, что они такие большие? Если бы вы дали мне денег на силикон, тогда - другое дело, могли бы так мне говорить.
- Ах ты шлюха! Нет, вы посмотрите, пожалуйста, на ее раскрытую пасть! - в глазах Табакне вспыхнул злой огонь. - Я тебе дам, шлюха! Я тебе дам, шлюха!
Сжав кулаки, толкая ее плотно обвязанным боком, шаг за шагом двигаясь вперед, она наступала на нее. Со стороны на это было смешно смотреть. Рост кисэн, которая пятилась назад под ее толчками, был, наверное, почти в два раза выше, чем рост Табакне, но в данный момент это не имело никакого значения. Как же все-таки красивы цвета корейских карт хватху с рисунками би, пхун и чхо, означающими соответственно дождь, ветер и траву, с рисунком пиона, символизирующим июнь, безжалостно растоптанные ногами двух людей!
- Достаточно того, что каждый день, утром и вечером, я готовлю вам еду. Что же ты, бессовестная, еще хочешь от меня, нахалка, а?! - громко кричала Табакне, наступая на нее, но в голосе уже не было раздражения, к тому же ей нравились кисэны, которые имели свое мнение. В душе она признавала правоту ее слов и надеялась, что та не повторит судьбу мадам О.
Переодевшись в ханбок, кисэны улыбались про себя. Всем было видно, что, несмотря на то, что мисс Чжу не пришла на работу, настроение у Табакне не такое уж плохое, а судя по тому, что она даже улыбалась им вслед, ее раздражение к кисэн с большими грудями было просто способом выражения неудовольствия или привычкой. Девушки, делая знаки за ее спиной, подмигивали друг другу. Ясно, что было нечто такое, что знали только они, но о чем Табакне не догадывалась.
В Буёнгаке работали две группы кисэн. Девушки из первой группы проживали в отдельном доме внутри кибана, а из второй - вне его, и приезжали туда работать. С кисэн, проживавшими в кибане, особых проблем не было, но с теми, кто ездил туда как на работу, были. Используя свой «особый статус» и «особый характер работы», они все время опаздывали под разными предлогами. Хотя Табакне была старухой, она была настолько догадлива, что, если соединить ее сообразительность и обоняние, она, вероятно, могла занять первое место среди всех работников кибана. Благодаря тому, что слух о ее скверном характере и драчливости был широко распространен вне кибана, по всему городу Кунсану, она надежно защищала кибан от гангстеров, известных своей жестокостью, а внутри него контролировала регулярно опаздывающих кисэн. Однако и она имела слабость, о которой многие не догадывались.
Может быть, оттого, что всю жизнь она прожила лишь в кибанах, когда дело касалось красоты кисэн, она не боялась ни воды, ни огня, ни самого черта, поддерживала их. Она была человеком, который жил, почитая, словно небо, слова, сказанные в шутливой поговорке: «Женщина и мебель сверкают только тогда, когда о них бережно заботятся». Когда они ходили в отдел пластической хирургии или дерматологии или в салон красоты, иногда даже по три раза в день, она никогда не ругала их. Однако что за люди - сегодняшние кисэн? Сказав ей: «Да, конечно, я иду к дерматологу или в салон красоты», они на самом деле по очереди выскальзывали из Буёнгака по своим делам. Если они, разбившись на группы, договорившись предварительно между собой, обманывали ее, то, какой бы она ни была строгой и догадливой, что она могла сделать с этим? «Вот и сейчас, - подумала она, - наверняка мисс Чжу, словно сука в течке, или шляется где попало по злачным местам, разя всех запахом пудры, или, заказав тарелку с закуской „пёкоси", мелкими сырыми рыбками, которых едят, макая в соус, хлещет сочжу на берегу моря в порту Кунсан, заливаясь слезами».
Устроив скандал, она отпустила девушек, села в краю деревянного пола и, жалко сжавшись, стала рассеянно смотреть на закат. Это время дня было для нее самым тоскливым. Даже когда солнце уже садилось и в кибане наступала ночь, она сидела, скрючившись, словно от холода, не шевелясь. Это все из-за ветра, пронизывающего до костей, дующего то ли из ее груди, то ли из бамбуковой рощи. Она знала, что ее тело увядает. Вероятно, она думала о том, что сегодня кроме нее в Буёнгаке есть еще один человек, который «увянет» на закате дня.
Она с трудом, из-за своего маленького роста, держась за столб, стоящий на деревянном полу, спустилась во двор, шумно отряхнула фартук и не спеша направилась к заднему домику. Когда, подойдя к двери, она оглянулась, туфель «мартовского кота» Ким сачжана нигде не было видно - видимо, ушел. Она осторожно открыла дверь комнаты мадам О. Та, как она и ожидала, лежала, раскинувшись на матраце, словно только что выброшенное выстиранное белье. Когда она подошла к ней поближе, ей в нос ударил резкий запах алкоголя.
- Открой глаза, пока я не вылила на тебя холодную воду! - громко возмущаясь, сказала она. - Ты что, опять выпила? Опять попалась на его хитрость?
- Нет, в этот раз я первая предложила ему выпить, - медленно, еле шевеля языком, ответила та.
- Ладно, я поняла, - сказала Табакне, ища глазами бутылку с алкоголем. - Делай все, что хочет неотразимый муж!
- Сестра, правда, - вяло сказала мадам О, чуть приоткрыв глаза. - Он отговаривал меня, но я, не выдержав, своими руками открыла бутылку сочжу.
Видя, как она заплетающимся языком, с затуманенными глазами, защищала даже такого подлеца, как Ким сачжан, считая его своим мужем, Табакне не выдержала и снова вспыхнула от гнева:
- Ты что, не видишь? На его узкой, как у хорька, морде даже глазки выглядят трещинками, словно расколоты топором. Честно говоря, мне трудно понять, чем он нравится тебе, почему ты его защищаешь? Что там ни говори, оправдывается поговорка: «О вкусах не спорят».
- Он в душе не такой, как выглядит, - упорно продолжала защищать его мадам О, пытаясь приподняться. - Поверь мне, у него нежная и добрая душа.
Табакне, не знавшая мужской любви, наслаждения от ласк мужчин, любовных игр, удовольствия от занятия любовью, вряд ли когда-нибудь поймет ее. Если бы она могла представить или вообразить это, то у нее появился бы шанс понять, почему она так защищает его.
- Ура, в Буёнгаке появилась преданная и верная жена. Если придет сама Чхун Хян, то ее с позором выгонят, так как она не сможет составить тебе конкуренцию. Ну что мне с тобой делать, а?
Табакне стояла, крепко держа в правой руке масляную тряпку, и, насупив брови, со злостью смотрела на О. Отругав ее как следует, когда она с трудом поднялась и прислонилась к стене, Табакне тщательно протерла масляной тряпкой гардероб, инкрустированный перламутром, а затем, продолжая ругаться, еще раз протерла его до блеска. Она считала, что, когда человек умирает, в любом случае его тело, каким бы крепким или слабым оно ни было, сгниет и исчезнет. Поэтому ее жизненная философия состояла в том, что «пока живешь, следует активно двигаться», чтобы умереть здоровой.
- Скажи мне, только честно, ты сказала этому негодяю, что на твое имя поступают деньги в банке? Да или нет?
- Сестра, моя банковская книжка и печать лежат у вас. Да и зачем мне говорить ему об этом?
- Я спрашиваю об этом не из-за того, что сомневаюсь в этом. Я говорю так потому, что, когда вижу его лисью рожу, мне кажется, что он может выманить деньги у тебя даже без книжки и печати. Он совсем не похож на человека, который оставит тебя в покое, выманив только задаток на квартиру в районе Дэхындон. Ты посмотри в глаза этого гада. Ты что, считаешь, что он остановится на этом? - с негодованием продолжала Табакне с таким видом, что, попадись ей сейчас Ким сачжан, она выцарапала бы его лисьи глаза.
- Сестра, прошу вас, не говорите о нем плохо. Он не такой человек. В прошлый раз его фирма находилась на грани банкротства, поэтому он вынужден был так поступить, - вяло оправдывала его мадам О, которой были неприятны ее слова.
- Ха-ха! Ты и корову рассмешишь! Какая фирма? Ты хоть была там? Уже сколько раз тебя обманывали мужики - не хватит и десяти пальцев на руке. Маленький Юн сбежал с твоими деньгами в тот же день, когда ты получила их из кассы взаимопомощи, большой Юн продал твою маленькую квартиру в районе Бонмёндон и исчез, а малодушный Сон, спавший с тобой под одеялом, на котором вышиты мандаринские утки, символизирующие супружескую любовь и верность, сбежал, украв твои драгоценности, - стала перечислять Табакне, загибая пальцы. - А кто это там удрал с деньгами, продав землю у дороги, которую я купила тебе для того, чтобы ты построила на ней гостиницу и, сдавая ее в аренду, жила бы на полученные деньги после моей смерти? Кто это? Пак или Ли?
- Это был Пак сачжан.
- Я смотрю, - с сарказмом в голосе сказала Табакне, - в такие минуты у тебя хорошая память.
- Сестра, я никогда не держала зла на них, - все так же вяло отвечала мадам О, прикрыв глаза. - Я их всех одинаково любила, как свою первую любовь. Благодаря тому, что я любила их всей душой и телом, отдавая все, что я имела, я не держу на них зла и у меня нет печали в душе.
- Пойми ты, наконец, что это не любовь между родителями и детьми, а любовь между чужими людьми, так что, какой бы ни была она большой, не пора ли опомниться? Я имею в виду, почему их любовь сохранялась только до тех пор, пока ты содержала их? - с язвительной усмешкой спросила ее Табакне, в который раз протирая шкаф.
- Деньги, которые они у меня забрали, я решила считать «налогом». Когда я так думаю, мне спокойно, - ответила мадам О, не обращая внимания на ее усмешку.
- Какой еще «налог»?
- Как вы отнесетесь, если я назову его «налогом на любовь»?
- Что?! Налог на любовь?! Не налог на воду, на электричество, а «налог на любовь»? - возмутилась Табакне. - Нет, слушала тебя, слушала, и дослушалась до бреда, бреда сивой кобылы, поэтому я тебе и говорю, что ты слишком мягкая. Ты столько страдала, что теперь должна бы уж прийти в себя. Нет, только подумаешь - слава богу, что один подлец ушел, как тут же другой появляется. Говорят же, что «когда рыба испортится, ничего не прилетает, кроме навозных мух».
- Хотя вы и ругаете меня изо всех сил, - тихо, не обращая внимания на ее возмущение, сказала мадам О, - я, наверное, кисэн, спустившаяся с небес. Это, конечно, может быть, вам неприятно слышать, но поверьте: я могу жить без еды, но без любви не могу.
- Я, наверное, сойду с ума: стоит зайти разговору о любви, как ты, обычно нормальная, становишься просто сумасшедшей. Ну что, пришла в себя?
Табакне стала пристально всматриваться в глаза мадам О, пытаясь определить: встали ли ее блуждавшие, словно летавшие по пустому воздуху, зрачки, на свое место? Странно, когда бы она ни смотрела в ее глаза, ей всегда было приятно. В этих круглых и больших глазах всегда блестела влага. Когда она их вращала, то становилось страшно: они, казалось, вот-вот взорвутся. «В нашем мире много такого, чего нельзя понять, - подумала Табакне, глядя ей в глаза. - Например, странно, что, несмотря на то, что ее болезненное тело стареет, зрачки остаются точно такими же, какими они были в молодости. Интересно, если в ее глазах высохнет влага, высохнет ли и омерзительный родник любви того негодяя?»
- Слушай меня внимательно, - сказала она, стараясь быть как можно спокойной. - Мне хотелось бы, чтобы Ким сачжан был последним мужчиной у тебя. Если ты скажешь ему, что у тебя есть вклад в банке, это будет конец. Ты не успеешь оглянуться, как он завладеет им и убежит, не оглядываясь.
- Я знаю... Поэтому мне еще более жаль его.
«Эх, глупая ты дура, - с горечью и жалостью подумала Табакне. - Еще во время ночного бегства из кибана в городе Чжинджу я поняла, что в предыдущей жизни ты была моим долгом».
- Ой, что-то я заболталась с тобой, не время мне сейчас так сидеть. Надо заглянуть в комнату гостей и вызвать водителей для тех, кто напился, - заторопилась Табакне.
Когда мадам О подняла руки, чтобы привести в порядок спутанные волосы, у нее на шее выступили вены. Увидев длинную, как у белого аиста, шею, Табакне быстро отвела взгляд в другую сторону. «Как же она похудела, - с жалостью подумала она, - если в ее треугольную ключницу насыпать два стаканчика очищенного проса, то оно вряд ли бы высыпалось». Внезапно у нее в горле встал комок.
В это время из Буёнгака, после того, как полились слова песни из норябана: «Когда идет дождь, я сажусь в поезд, по линии Хонам, идущий на юг страны...», стал доноситься шум. Возможно, там танцевали или прыгали группами, и громкий топот ног доносился до заднего домика. «Так недолго вывести из строя систему отопления под полом», - мелькнуло в голове Табакне.
- Послушай тот бессмысленный звук в кибане, где должна звучать мелодия каягым. Это что, кибан? Это же какой-то базар, - проворчала Табакне.
- Сестра, оставьте. Мы должны жить, подстраиваясь под время, а не оно под нас. Сестра, - тут мадам О сделала паузу, - я хочу сказать вам правду. У меня, кажется, пропал голос. Теперь я тоже, наверное, буду вынуждена петь нынешние популярные песни, - раздался ее слабый голос, раздваивающийся, словно язык змеи.
Табакне, с жалостью посмотрев на нее, сказала:
- Не говори так. Ты даже не знаешь, какой у тебя голос. Разве он не достался тебе, пока ты не пролила черпак крови из горла? Когда это лето пройдет, мы переживём осень и зиму, а там снова наступит весна... Расцветут желтые цветы имбиря, в горах за домом... Тогда твой голос обязательно вернется, но ты должна бросить пить.
- Ты уверена, что когда наступит весна, мой голос вернется? Ты говоришь, что я смогу бросить пить? - с надеждой в голосе спросила мадам О, чуть привстав на локти.
- Если решительно, под страхом смерти, ты решишься, разве ты не сможешь бросить пить?
Она считала, что когда человек стареет, происходит сделка со временем: взамен того, что мышцы теряют упругость и эластичность, а кожа становится дряблой и покрывается морщинами, он получает мудрость и глубокое знание мира. Она всегда думала: «Сколько отдаешь, столько получаешь», поэтому не боялась старости, считая, что много отдала этой жизни. Она часто воспринимала возраст, увеличивающийся год за годом, как награду за прожитую жизнь. Но оказалось, что она ошиблась: старость оказалась абсолютно невыгодной сделкой. В возрасте 79 лет ее ждали укоренившиеся привычки и ненужные ворчания, которые можно было бы выкинуть, симптомы недержания мочи, вызванные ослаблением влагалищных мышц, уходящие силы в запястьях рук. Она знала, что завершением старения является полный уход из этой жизни. Но разве мы не должны карабкаться наверх изо всех сил, пока не утонем в «одиноком болоте небытия»?
Она знала, что единственный путь, по которому надо идти, чтобы не потерять «вкус руки», - не наклонная дорога, по которой бегут, а путь, по которому медленно и упорно шагают. Кто говорил, что у нее сильный дух? Не было ни одного мгновенья, когда она не чувствовала усталость. Боясь, что не сможет проснуться после обеденного сна или уснет, когда начнутся танцы, она плотно обвязывала пояс и, даже когда курила сигарету, не прислонялась к дереву, боясь уснуть, садилась на гладкий камень в саду, наклонившись набок. Иногда она с грустью, думала: «До каких пор я смогу держать за руки мадам О, похожую на ребенка, который заблудился, потеряв подол маминой юбки? Действительно ли верен этот путь, по которому я веду ее, держа за руки?» Чем больше она думала об этом, тем туманнее казалась ей дорога впереди, а перед глазами нагромождались горы...
- Я верю только тебе, - тихо, с нотками благодарности, сказала мадам О. - Сколько раз ты спасала меня, умирающую... Разве это было один-два раза! И именно ты каждый раз поддерживал меня, когда я была на грани безумия.
Изо рта Табакне, тихо-тихо похлопывающей ее по спине, прислонившуюся к плечу, вышел слабый и протяжный вздох, словно звук флейты.
«Мадам О, нет, О Ён Бун. Я тоже, как и ты, хотела бы сойти с ума от чего-нибудь. Когда я сойду с ума, разве я тоже не исчезну, словно ступая по облакам, как бы погрузив свое тело в водный поток? Разве я не смогу тогда, хоть на минуту, забыть тяжелую жизнь? О, если бы я могла, хоть на секунду, осторожно выгрузить ее, незаметно для всех, на землю, словно она не моя» - тоскливо подумала Табакне, глядя на луну, жалея мадам О и себя.
Когда луна, с отломанным краем, повисла на конце карниза Буёнгака, время было между пятью и семью часами утра, 21 июня по лунному календарю. За двором стояла бамбуковая роща, рисовавшая свои тени на раздвижной двери, обклеенной бумагой, бесконечно глубокая, одинокая, тоскливая...