Сказание о новых кисен

- Я была дочерью вдовы.

Когда голос мадам О, не громкий и не тихий, раздавался в бамбуковой роще, мисс Мин, идущая вслед за ней, остановилась, чтобы расслышать его. Потому что голос был негромок и дрожал, подобно звукам качающегося бамбука.

- Моя прабабушка, бабушка и все тети, по отцовской линии тоже были вдовами. Даже сейчас, спустя столько лет, я ясно слышу рыдание старшей тети, которая, сидя на земле, билась об нее, когда младший дядя покинул этот свет, не прожив даже сорока лет, и горестно приговаривала: «Ой, я не могу... еще одна вдова, одной вдовой больше...»

Замолчав из-за шумного пения цикад, она неторопливо шла через бамбуковую рощу. Мисс Мин, шедшая вслед за ней, след в след, внезапно остановилась и приподняла взгляд в сторону неба. Небо, видимое в тёмном и влажном бамбуковом лесу, было не таким, каким она привыкла видеть его, оно выглядело очень узким, далеким, незнакомым, странным...

- Моя мать добровольно отдала меня в квонбон, в ассоциацию кисэн. Она выросла, пропахнув дымом сигарет, которые все курили по ночам, сидя на специальном камне для разглаживания, когда затихали звуки отбивания белья. Сперва она была юной, раньше времени состарившейся вдовой - а спустя годы старушкой-вдовой, - продолжила рассказ мадам О. - Сама она, не смея думать о бегстве от такой жизни, боялась, что единственная дочь тоже состарится вдовой. Мать сказала мне, что поступила так, потому что думала, что быть презренной кисэн - лучше, чем стареть целомудренной вдовой, растрачивая жизнь в сигаретном дыме. Стоя перед высокими воротами квонбона в городе Чжинджу, она положила мне за пазуху гребень из березы и мускусную шелковую сумочку. Есть поговорка, что частый гребень с трехслойным узором, изображающим волну, символизировал многодетность и богатство, но для кисэн, жившей, словно ива у дороги или цветок под забором, он вряд ли подходила. Но потом я догадалась, что просто ей нечего было дать, кроме этих вещей. Она сказала, что мускусная шелковая сумочка была дана второй тетушкой, ставшей молодой вдовой, и в деле «получения мужской любви» нет лучшей вещи. В возрасте восьми лет, не понимая, что означают эти слова, я очень любила эту сумочку, на боках которой темно-синими и красными нитками были вышиты узоры. Когда я трогала ее, у меня появлялось чувство, как будто я была дома. «Хотя бы ты будь свободна и забудь навсегда о своем доме, где все женщины становятся вдовами». - Это были последние напутственные слова матери.

Мисс Мин посмотрела на небо. Облака в небе напоминали белые линии в половнике с водой, когда там кипел сахар после того, как в нем размешивали ложку соды. Возможно, она смотрела так, чтобы не заплакать.

- После этого я стала считать своей приёмной матерью наставницу кёбана в квонбоне, а когда я выросла и набрала вес, я похорошела. Я всегда носила за пазухой мускусную сумочку и гребень. Они хранили в себе заклинания и тайные желания матери и тетушек-вдов по линии отца. И я решила, что раз вошла в этот мир, то стоит жить как настоящая кисэн. Когда видишь то, на что можно смотреть и на что нельзя, когда стареешь внутри кибана... - тут ее голос стал влажным, - если ты спросишь меня, почему я тебе говорю такое... - и, не договорив, она замолчала.

- Я поняла, что вы хотите сказать, - тихо ответила ей мисс Мин. - Я тоже знаю, о чем вы беспокоитесь.

- Да, ты умная девушка, - сказала мадам О, немного успокоившись, тронутая ее словами, - поэтому ты во что бы то ни стало должна завтра ночью спокойно провести церемонию до конца.

- Ни о чем не беспокойтесь, - тихо заверила ее мисс Мин, - я сделаю все как следует.

Когда мадам О вместо бодрого ответа увидела мисс Мин, которая, склонив голову вниз, ковыряла землю передним носком туфли, неизвестно почему, ей вдруг послышался звук подметания веником «сарык-сарык». С некоторых пор она знала, что этот звук - самый грустный звук в мире.

- Шлюха! Нет, вы посмотрите на эти вздутые ягодицы, - гремел во дворе голос Табакне. - Стоит только взглянуть на них, становится страшно. Что, негде крутить ими, раз крутишь ими здесь, перед завтраком?

Это случилось чуть ранее, когда со стороны кухни раздался звук, словно керамическая посуда рассыпалась на куски с острыми углами, ударившись о столб. Судя по тому, что он был слышен после звука пуска воды из водяного пистолета и ругани Табакне: «Скажи, почему тебе потребовалось два дня, чтобы сделать пилинг?», видимо, мисс Чжу попалась прямо ей на глаза, когда она стояла у крана, и была облита водой из резинового шланга, когда пришла в кибан, проведя вне его две ночи, под предлогом «иду к дерматологу на пилинг». И хотя прошло уже много времени с того момента, когда она с визгливым криком: «Эй, ноги, спасите меня!», стремительно вбежала в комнату и закрыла за собой раздвижную дверь, обитую бумагой, еще долго был слышен шум непрерывно падающей струи воды. Мадам О собралась направиться в сторону бамбуковой рощи, ибо она знала, что ругань Табакне сразу не утихнет - та могла легко ругаться более получаса. «Шлюха!», - громко разносилось по всему кибану. Ругаясь в сторону плотно закрытой двери, она не обращала внимания даже на присутствие своей любимицы. От злости она вылила столько воды, что одна из кисэн тихо сказала: «Ой, перед раздвижной дверью образовалась река Ханган».

- Я смотрю, характер сестры не меняется, - тихо сказала мадам О, и в ее голосе был слышен упрек.

- Когда мой характер изменится, это будет означать, что мне пришла пора умереть, а тебе тогда придется копать для меня могилу, - раздраженно ответила та, все еще злая на мисс Чжу.

- Я не могу жить в таком душевном смятении, - глубоко вздыхая, сказала мадам О.

Табакне, сидевшая на краю деревянного пола, глубоко вздохнув вслед за ней, тут же, с нетерпением сверкая треугольными впавшими глазами, громким голосом, в котором чувствовалось раздражение и тревога, спросила ее: «Почему? Что заставляет тебя находиться в душевном смятении?»

- Знаете, она очень похожа на Чхэрён.

«Чхэрён? - мелькнуло в голове Табакне. - Но причем тут она?»

Она внимательно посмотрела на мисс Мин, выходившую из бамбуковой рощи.

- Ее танцевальные движения национальных танцев так похожи на танцевальные движения Чхэрён.

- Меня успокаивает то, что она не переняла вспыльчивость Чхэрён, ее жесткость и холодный характер.

- Мисс Мин очень практичная молодая девушка, с ней ничего не случится, не волнуйтесь, сестра.

Табакне, с угрюмым видом, стала энергично говорить:

- Мисс Мин сообщила, что ее любовник, говоря, сказал ей, что он против проведения этой церемонии: «Что это еще за „хвачхомори"». Но я думаю, что это просто слова, не более того, так что нам не стоит его опасаться. Он, что, думает, что она удавится из-за него? Дурак! Если посмотреть на нее, то не похоже, что она станет вешаться, если они расстанутся. Она из тех девушек, которые обязательно извлекут выгоду для себя. Я видела его, он показался мне невзрачным и непривлекательным.

- Сестра, - тихо прервала ее мадам О, - разве есть в этом мире мужчины, которые могут выглядеть достойными и привлекательными в ваших глазах?

- Почему бы и нет? - не растерявшись, ответила Табакне. - Просто они не попадались мне на глаза.

- Возможно, оттого, что мисс Мин стала чувствительной перед большим событием, я видела, как она постоянно нервничает, - с тревогой в голосе сказала мадам О.

- Если это так серьезно, - проворчала Табакне, недовольная, что ее прервали, - позови ее к себе и попробуй еще раз приободрить.

- Хорошо, я так и сделаю.

Повернувшись к мисс Мин, мадам О окликнула ее, когда та собралась войти в отдельный домик и, предложив ей сесть на деревянный пол, тихо сказала: «У меня была подруга по имени Чхэрён. Мы знали друг друга с детства, со времен „нальтыги", еще до того, как мы стали кисэнами».

- Наша мадам О была высокой, - прервав ее, вступила в разговор Табакне, - поэтому из-за своего роста и белой кожи, она бросалась в глаза и выглядела как современная красавица, а невысокая, миленькая Чхэрён, с маленьким лицом, в котором были видны лишь глаза, нос и губы, выглядела традиционной корейской красавицей. Каждая из них выглядела по-своему красиво, поэтому их трудно сравнивать друг с другом.

- Так же как и я, она была кисэн-танцовщицей, - тихо сказала мадам О, выслушав Табакне. - У нее была красивая осанка и прекрасная танцевальная техника, как у артистки И Мэ Бан. Возможно, ваши танцевальные движения похожи, потому что ты тоже одно время училась в школе корейской традиционной музыки и танца, но ты выглядишь профессионально, как актриса Хан Ён Сук.

- Чхэрён должна была стать актрисой, а не кисэн-танцовщицей, - снова встряла в разговор Табакне. - Возможно, если бы она была жива по сей день, то прославилась бы по всей стране благодаря танцу «Сальпхури». Она была очень дерзкой девкой, а не такой мягкой, как мадам О.

- Сестра, пожалуйста, не ругайте ее, - вступаясь за свою подругу, сказала мадам О, огорченная этими словами.

- А что тут такого? При жизни она часто выслушивала мою ругань, а бранила я ее до хрипоты, поэтому если и на том свете она будет периодически выслушивать мою ругань, ей, думаю, станет теплее.

То ли оттого, что было жарко, то ли оттого, что им надоело спорить, они замолчали и начали усиленно обмахиваться веером. Веер мадам О шуршал «хваль-хваль», веер Табакне - «парак-парак».. Когда мадам О обмахивалась один раз, то Табакне, в соответствии с ее характером, три-четыре. Ее веер то изгибался так, что, казалось, вот-вот сломается, то снова выпрямлялся.

- Черт, - та еще паршивка. Когда она, словно моллюск, крепко закрывала свой маленький ротик, даже в разгар лета возникал холодный ветер. Но когда она начинала танцевать, то словно переворачивалась на 180 градусов, становясь совершенно другой: словно белая лиса превращалась в девушку, ее края глаз слегка искривлялись, а по ее телу, казалось, текла, искрясь, мифическая сила хвагэсаль, словно мерцание на обжаренной сайре, обмазанной кунжутным маслом. Увидев ее танец, многие мужчины теряли разум. Что поделаешь, ведь достаточно было только взглянуть на нее, как тело само собой начинало дрожать и покрываться потом.

- Несмотря на то, что с раннего детства мы спали под одним одеялом, она редко открывала свою душу, - тихо, с некоторой долей печали, сказала мадам О. - Она была девочкой с холодным сердцем, замкнувшейся в твердом панцире, и скатывала свое тело, словно улитка, когда кто-то пытался подойти к ней поближе.

В то время пунмульчжаби корейский традиционный музыкант-инструменталист, можно сказать, был важным лицом на всех мероприятиях в кибане. Если кисэн собиралась танцевать и петь, то был необходим пунмуль - музыкальное сопровождение на традиционных корейских инструментах. Использовать только каягым, на котором играли кисэны, было недостаточно. Поэтому тогда во всех кибанах сбивались с ног, чтобы найти хороших пунмульчжаби. И вот однажды появился мужчина, в старой и потертой одежде, который постучал в ворота, держа в руке лишь дансо - короткую бамбуковую корейскую флейту. Он попросил принять его на работу и не ставил никаких условий. Он сказал, что будет играть столько, сколько нужно, если ему предоставят еду и ночлег под карнизом, укрывающим от дождя.

- То, что мы его приняли, было большой ошибкой. Говорят, что любовь между мужчиной и женщиной невозможно предугадать. Жизнь - странная штука. Ну, кто же из нас мог подумать, что такая холодная девка, как она, и такой жалкий мужчина смогут понравиться друг другу? - снова вставила реплику Табакне, в голосе которой чувствовалась осуждение.

- Он был здоровым мужчиной высокого роста, с большими и живыми глазами, - сказала мадам О, которой не понравились ее слова.

- Да ну, он скорее был похож на вора коров. Вернее, на охотника на змей в горах Чжирисан или на лодочника у реки Накдонган.

- Он был неразговорчивым человеком, с глубокой и тонкой душой.

- Морда у него была хитрая, а в душе у него скрывались десятки змей.

- У него был спокойный характер и вел он себя просто.

- Я понимаю, есть грязные, неопрятные мужчины, но такого грязного мужика, наверняка, нет ни в нашей стране, ни на небе, ни на земле. Кроме того, он имел жалкий вид, разве не так?

- Он был великолепным мастером в игре на дансо. Когда он играл на нем, то сжималось сердце и немело тело, а на глаза невольно наворачивались слезы.

- Ну, если оценивать его как музыканта кибана, то да, можно сказать, что он неплохо играл на дансо, - нехотя согласилась Табакне, хотя было видно, что сделать это ей было нелегко.

Когда обе женщины, наконец, сошлись во мнениях, слушавшая их с начала до конца мисс Мин, не выдержав, весело рассмеялась.

Название кибана в городе Мокпхо, в котором тогда работали мадам О, Табакне и Чхэрён было такое же, как у нынешнего - Буёнгак. Когда, открыв его ворота, выйдешь на улицу, то перед глазами простиралось открытое море, уходящее в бесконечность. Так как сзади была невысокая гора и холм, которые, казалось, касались друг друга плечами, кибан находясь на открытом месте, и в то же время был как бы огражден. Основными его посетителями были моряки, которые хотя и были невежественны и грубы, но выручаемые от них деньги, сверх ожидания, были большими. Поэтому, несмотря на их грубое поведение, они были желанными гостями. Тогда было время расцвета Буёнгака, и порой не хватало даже десяти кисэн-певиц и кисэн-танцовщиц для удовлетворения клиентов.

Что же говорить тогда о популярности мадам О и Чхэрён? Она была просто огромной. Естественно, что кроме выступления в кибане, их часто приглашали в другие места, за его пределами. За мадам О, которая умела много пить, не надо было волноваться, но для Чхэрён, не умевшей пить, было обычным делом терять сознание на месте выпивки. Человеком, который без лишних слов постоянно уносил ее на спине, был музыкант, игравший на дансо. Конечно, нельзя было не заметить, что когда он носил ее, распластанную без сознания, на спине, то ему, сильному и высокому, как богатырь Ханву, это нравилось. У всякого, кто глядел на них, невольно возникала мысль: до чего же они хорошо смотрятся вместе. Было такое ощущение, что тот, кто таскал на спине, и та, которая лежала на ней, нашли свою судьбу.

- Нет, вы посмотрите на нее, - говорила, глядя на них, с язвительной насмешкой Табакне, испытывая неясную тревогу в душе. - Разве она не похожа на «зернышко сваренного риса», прилипшее к спине быка?

Наверное, надо было прислушаться к ее словам. Может быть, тогда удалось бы избежать трагедии. Стоял чистый, прекрасный осенний полдень. Когда мадам О пошла за ней, в беседку под горой, она, красиво расчесавшись, собрав волосы красными лентами в шиньон, танцевала танец «Сальпхури», следуя мелодии дансо, в исполнении того музыканта. Мадам О на мгновенье показалось, что в движениях танца, вздымающихся подобно волнам, с величавостью горы, она вышла из своего тела. Когда, наполнив юбку унылым осенним ветром, она мягко разворачивалась, то казалось, что распустившиеся светло-лиловые ромашки красиво раскидывались на ее шее, а под ее ногами безмолвно увядали белоснежные лотосы. Несмотря на то, что музыкант играл, сидя, отвернувшись от нее, а она, придерживая двумя руками красивый край колыхающегося шелкового полотенца, подброшенный в воздух, легко танцевала за его спиной, казалось, что он внимательно смотрел на ее холодный лоб и потупленный взгляд. Ее мастерство чувствовать такт синави, который она передавала приподнятыми вверх руками, в такт мелодии дансо, было удивительным. Когда она, кружась, бросала под эту мелодию поднятыми вверх руками шелковое полотенце, тело мадам О покрывалась мурашками. Переходя от спокойных и грустных вариаций к такту, отбиваемого во время шаманского обряда, и снова к быстро меняющейся мелодии, она следовала ритму танца, она не опережая его и не отставая, сливаясь с ним в единое целое. Казалось, что два человека в беседке, один сидящий, а другой - танцующий, выйдя из своих тел, двигаясь, сливаясь в единое целое через танец и мелодию дансо, то отдаляясь, то прижимаясь друг к другу, со страстью занимались любовью.

Придя за Чхэрён, она, краснея, от изумления не смогла сказать ни слова, и, возвращаясь обратно из беседки, не верила, что такое возможно. Она подумала, что все это ей показалось, и что сейчас она сама пропиталась тенью гор, нечетко отсвечивавших в пруду, или энергией покрасневших листьев клена, бессильно плававших в нем.

- Мадам О, скажи мне, не было ли у нее изначально глупых намерений? Если бы ты только мне намекнула о них, то она не стала бы морским привидением, - проворчала Табакне.

Богатый судовладелец из города Мокпхо, имевший четыре крупных корабля, не считая мелких, каждый раз, во время выступлений Чхэрён, жадно ел ее глазами. После долгих переговоров кисэн-мадам с судовладельцем назначили дату проведения церемонии «хвачхомори». Узнав в тот день об этом, Чхэрён, оставив на берегу белые резиновые тапочки, вошла в море, из которого уже не вышла.

- Несмотря на то, что тогда было время, когда правила в кибанах были суровыми, словно осенний иней по утрам, если бы она сказала о том, что у нее есть любимый, то его сделали бы ее «кидунсобан» - «застольным мужем» и не стали проводить ту церемонию. Ведь кисэн-мать тоже была женщиной, она понимала такие чувства. Впрочем, неизвестно, возможно, она ничего не сказала бы ей, потому что считала, что говорить бесполезно, так как тот, который собирался поднять ей волосы, был очень влиятельным человеком, отказать которому было трудно. Говорили, что после несчастного случая с Чхэрён даже начальница квонбона в городе Чжинджу, известная своей суровостью, горько заплакала. Она сказала кисэн-матери, что той, вероятно, как и до этого времени, так и на протяжении всей оставшейся жизни трудно будет найти такую талантливую девушку.

- Даже на способы самоубийства в разные времена была своя мода, - тихо сказала мадам О. - Сегодня, например, модно умирать, прыгая с высоты, но в те времена утонуть в воде было самым распространенным способом покончить с собой. Мы даже не смогли похоронить ее. Когда вытащили труп из воды, тот музыкант убежал с ним, обмотанным лишь соломенным матом, погрузив в чиге. Он, наверное, был первым человеком в Корее, который украл труп, с начала истории Тангуна.

Конечно, трудно ожидать, что могила ничтожной кисэн была приличной. Однако перед глазами мадам О вставала эта заброшенная неизвестно где могила. Она волновалась: не растут ли обильно дикие травы на этой заброшенной могиле, не размыт ли до неузнаваемости могильный холмик, так что нельзя понять - могила это или нет, не обвили ли могилу жесткие корни акаций? И хотя она думала, что Чхэрён должна была заплатить за свою любовь, душа ее все равно болела, словно порезалась травой.

- На следующий год, - вступила в разговор Табакне, - кто-то, не знающий эту историю, позвал работать того самого музыканта, который, как потом выяснилось, бродил вокруг кибана, сойдя с ума. Он выглядел ужасно. Пока я ходила на кухню, собираясь накормить его хотя бы горячим рисом, этот несчастный глупец направился на берег моря и тоже, на том месте, где утонула она, стал морским привидением. Несчастный глупец! Не мог умереть, сказав перед смертью, где находится ее могила? Мы не смогли захоронить их вместе в одной могиле и, не найдя другого выхода, положили в его гроб резиновую обувь, завернув в белую нижнюю юбку, оставшуюся от Чхэрён. Я вот думаю, если человек родился, то хорошо бы, если бы он был умным. Он же изначально был туп, но силен физически, а из-за того, что голова не работала, не смог осуществить свою мечту, пока был жив. Два печальных морских призрака по сей день летают в небе, - сказала Табакне грустным голосом, в котором чувствовалась влажность.

Каждый год, седьмого июля по лунному календарю[37] она обязательно готовила поминальный стол в углу кухни для того чтобы совершать им жертвоприношение. При этом она смешивала пополам сердечность и ругань.

Кисэн-мать Буёнгака в городе Мокпхо, заработав огромное состояние, уехала. Когда кибан перешел в руки другого человека, мадам О сняла вывеску Буёнгака и бережно сохранила ее. Новый хозяин, переделав его в ресторан, поменял название. Только после того, как она с Табакне перебывала в трех кибанах, та смогла повесить эту вывеску. До этого Табакне часто говорила ей следующие слова:

- Подожди немного. Мы скоро наберем нужную сумму. Когда мы купим кибан, то в первую очередь повесим эту вывеску. Все будет хорошо, если ты и я будем жить с мыслью там умереть. Тогда, пока мы будем живы, он навсегда останется Буёнгаком, и Чхэрён, которую ты считаешь своей сестрой, и тот глупый музыкант тоже будут жить под той вывеской.

Когда они переехали в Кунсан, то с первого года начали совершать жертвоприношения. Конечно, раз так получилось, то было бы лучше, если бы Чхэрён и музыкант утонули в один день, тогда бы не пришлось путать даты поминок. Однако они умерли в разные дни, и, опасаясь того, что они, блуждая, ищут друг друга в том мире, Табакне и мадам О решили отмечать поминки 7 июля, исключив другие дни. Поскольку это день встречи расставшихся влюбленных, желание, чтобы хотя бы в этот день они могли спокойно встречаться на кухне Буёнгака, было их сердечной заботой. Но церемония совместного жертвоприношения, проводимая на кухне, была немного своеобразной: она отличалась от обычной.

Что касается правил церемонии жертвоприношения в обычных семьях, то женщинам они были невыгодны потому что, хотя женщин регистрировали в родословной семьи, они до боли в пояснице и в суставах пальцев, приготовив еду на несколько дней вперед, накрывали стол для жертвоприношения ради предков мужа, которых они даже ни разу не видели. Кроме того невозможность участвовать в церемонии поминок по причине того, что они женщины, была суровой реальностью, огорчавшей и унижавшей их. Потому что мужчины, почистив всего лишь несколько каштанов и написав таблички с именами духов, используемой в родовых обрядах, опустившись на колени и сделав глубокий поклон перед столом жертвоприношения, утверждали, что это они справили поминки. Одним словом, то, что до сих пор огорчало и злило женщин, заставляя их кипеть гневом и обидой, - была жертва с их стороны. Есть люди, страдающие демонстративно, но женщины, несмотря на то, что чувствовали несправедливость, даже не смея выразить это на лице, делали вид, что ничего не происходит, не думая возразить, не могли даже высморкаться, касаясь носа руками, и, если ведущий церемонии говорил: «Будет так» - отвечали: «Да будет так».

По сравнению с этим жертвоприношение в Буёнгаке можно было назвать справедливым. Потому что его готовили и проводили женщины. Утром 7 июля изо рта Табакне, снующей туда-сюда так, что, казалось, дверь кухни могла сорваться с петель, вылетало громкое ворчание: «Не кладите зеленый лук, чеснок - он отгоняет духов», а ее узкие глаза становились похожими на квадратные скобы. Одним глазом она все время охраняла плетеный поднос с хобакчжоном, посланный Кимчхондэк, следя за тем, чтобы простодушная толстушка не откусила от него угол, что по искреннему ее убеждению могло привести к несчастью. Процедура проведения церемонии жертвоприношения в кибане практически не отличалась от той, что проводилась в обычных домах. Она отличалась лишь своеобразной картиной жертвоприношения.

Обычный день в кибане - когда его крыша с приподнятой стрехой по углам с двухслойным карнизом окутывается темнотой, а в каждой комнате, где размещаются гости, удовлетворяются их прихоти. Когда все пристройки, включая внутренний и внешний дворы, запертые в течение дня тишиной, один за другим проснувшись, шумят, создавая соответствующую атмосферу. Однако 7 июля - день, когда совершалось жертвоприношение, посвященное Чхэрён и музыканту, отличался от всех других дней.

Когда на деревянный пол начинали обратно выносить большие столы, а затем туда подавали небольшие столики с алкогольными напитками и закусками, из комнат высыпали, пошатываясь, пьяные кисэны и, оглядываясь по сторонам, шли поучаствовать в жертвоприношении, посвященном незнакомой им кисэн сонбэ[38].

На кухне незаметно распространялся душистый запах благовоний, а под руководством Табакне накрывался столик для жертвоприношения. Благодаря тому, что на кухне в изобилии имелась еда, там не испытывали сложности в приготовлении пищи. Несмотря на это, здесь тоже были сильно заняты, как в других домах. Толстушка ходила, пошатываясь от усталости, а Кимчхондэк бегала, нервно подпрыгивая. Согласно правилам «Хондонпэксо» и «Чжвапхоухэ»[39], фрукты красного цвета ставили на восточной стороне, а белого - на западной, кроме того, на левой стороне - сушеное мясо, а на правой - сикхэ, вареный ферментированный рис, а также все плоды, то есть ююба, каштаны, груши и хурму, горные и полевые пряные травы, фрукты. Разумеется, на полу, перед столиком, ставили алкоголь и посуду для сбора его остатка. Если посмотреть, то он не уступал столику жертвоприношения семьи янбанов с хорошей родословной, но то, что местом проведения поминок была скромная кухня, - было единственным недостатком, который портил картину, как ложка дегтя в бочке меда.

Мадам О, будучи руководителем церемонии, переодевшись в белую траурную одежду, рассеянно стояла рядом со столиком с жертвенной едой. Судя по ее бледному лицу, можно было предположить, что сегодня она не пила сочжу. На столике с едой не было бумажных табличек с именами предков, которые писали в обычных домах. Конечно, нельзя сказать, что в кибанах совсем не проводили поминки в честь кисэн. Для известных кисэн, кисэн-матерей или наставниц в кёбанах их справляли, но бумажные таблички не писали. Когда-то кисэны три года усердно учились в кёбанах, кроме пения и танцев, они изучали поэзию, каллиграфию, рисование, наставления по книге о трех основных отношениях в конфуцианстве «Самганхэнсильдо», учебники по правильному поведению «Ёсасо», «Кэнёсо» и «Биографию добрых кисэн». Для них не составляло труда написать бумажные таблички с именами предков, но из-за того, что они не знали их настоящих имен, приходилось обходиться без них.

Когда столик с едой для поминания был почти готов, все кисэны собирались на кухне. Стоило полюбоваться, как они принимали участие в церемонии, - хотя они вышли отдать дань уважения сонбэ, их внешний вид или манера вести себя были настоящим зрелищем. Первая девица была с развязанной тесемкой на чжогори, вторая - с размазанной поверх губ, со сна, губной помадой, третья - совершенно пьяная, с поволокой на глазах, четвертая прибежала в юбке, к подолу которой была приколота свернутая в рулон десятитысячная купюра, а ее куртка чжогори была беспорядочно взъерошена, пятая, стесняясь красочного ханбока, сняла и отбросила верхнюю накидку, но у нее были видны нижняя юбка и куртка, шестая - споткнувшись, делая поклоны, незаметно уснула и захрапела. Табакне говорила правду, что в Буёнгаке были девицы всех сортов. Мадам О, не обращая ни на кого внимания, спокойно проводила обряд.

Когда пламя свечей начало колебаться от ночного ветра и глаза стали влажными, она тихо сказала: «Ты пришла, моя Чхэрён? Моя бедная подруга, покинувшая этот мир, даже не успев сказать мне, что уходит. Сегодня ночью уходи, пожалуйста, освободив свое тело и душу и выполнив супружеский долг с тем, кого любила при жизни, осуществив желания, которые не могла осуществить». В конце этих слов было видно, как из глаз мадам О закапали крупные слезы.

Она не обращала внимания даже на язвительные слова Табакне, которая, несмотря на ее состояние, сказала: «Сколько же накоплено слез?» Кухня, из-за того, что вслед за ней начали плакать все кисэны, то ли вспомнив о несчастной судьбе Чхэрён, то ли думая о том, что такое же жертвоприношение ждет их после смерти, превратилась в море слез.

Суровая Табакне, которая много ругала музыканта в молодые годы и испытывала чувство привязанности больше к нему, чем к Чхэрён, тоже всплакнула. Когда пламя свечей на столике еще раз колыхнулось от порывов ветра, она сказала: «Ты пришел, старый холостяк? Знаешь ли ты то, что у девушки и мужчины не бывает своего счастья, если его нет у их родителей? Если учесть, что вы родились не в свое время, вашу любовь можно считать прекрасной. Согласно легенде, влюбленные друг в друга юноша Кёнву и девушка Чжикнё, ставшие звездами Альтаир и Вегой, раз в год счастливо встречаются в Млечном Пути на сверкающем мосту „Очжакё", создаваемом сороками и воронами. Но почему только вам не было дано испытать счастья! Иногда думаешь, а есть ли что-то более несправедливое в мире, чем быть человеком? Есть поговорка: „Если человек был министром в этом мире, то и на том свете он министр". Интересно, там, где ты сейчас, все равны между собой или нет? Не ворчи, что духи всех умерших кисэн прибежали толпой оттого, что нет родовой таблички духов, и не жалуйся, что местом проведения жертвоприношения является эта маленькая кухня. Только если ты будешь благодарен за то, что тебе раз в год дано место, где ты, вот так, встречаешься и говоришь с Чхэрён, и каким бы сильным ты ни был морским привидением, лишь если покажешь добрый нрав, ты получишь хороший прием на том свете». В отличие от мадам О, которая болезненно, словно острием ножа пронзая себе грудь, встречала дух Чхэрён и музыканта, она встречала их и прощалась с ними наполовину сердечным тоном, наполовину - угрожающим.

- Вообще-то мадам О не была такой распущенной, - с грустью в голосе сказала она, - но после случая с Чхэрён резко изменилась. Не знаю, может быть, она стала вести себя так, чтобы сделать доброе дело своим телом, но почему-то всегда выбирала никчемных мужчин, похожих на хыкссари - мелкую карту в корейских картах-хватху. Ненавижу смотреть, как она, считая их ценными картами, дрожит над ними как осиновый лист. Моя душа болит от огорчения. Из-за этого мы с ней все время ссоримся, - сказав это, она ненадолго замолчала. - Возьмите вместе льняное полотно и шелк, а затем в течение часа потрите их друг о друга. С грубым и жестким льняным полотном ничего не случится, у нежного шелка тут же вылезут нити, или он порвется.

- Но что мне делать, если туда, куда идет тело, идет и душа? - тихо, виноватым голосом, сказала мадам О. - Сестра, что бы вы там ни говорили, я все равно проживу жизнь беззаботно, словно месяц, плывущий в облаках.

- О да, - громко сказала Табакне, растягивая слово «да», - что ж, попробуй так прожить. Я буду громко бить в чжангу[40] и аплодировать тебе.

Даже она, суровая Табакне, не могла остановить ее выходки. Мадам О всегда находила оправдание для своего выбора. Маленький мужчина нравился, потому что был невысокий, толстый казался ей здоровым, мужчина с помятым лицом - человеком, которого никто не любил, а бедный выглядел как скромница, поэтому его стоило пожалеть.

- Мне иногда хочется стать тобой, чтобы узнать, что у тебя на душе, - говорила Табакне в минуты злости.

- Еще до того, как умру, я собираюсь полностью очистить мир от злых энергий вдов моего клана, страдавших от страсти и желания быть любимой. Я хочу жить в этом мире, впитав в себе их несчастную и горькую любовь, - тихо сказала мадам О, с грустью вспоминая, как они проводили жизнь в сигаретном дыме, растворяя в нем свои невысказанные чувства.

- Скажи, если у тебя душа широка, словно мешок из брезента, разве не будет в нее залетать ветер? Разве не будет, даже в разгар лета, мерзнуть грудь и холодеть спина? - насмешливо спросила Табакне.

- Возможно, сестра, но не мастер тот, кто, боясь, что уколет палец бамбуковой иглой, сделает вид, что не видит, как порвана резиновая обувь.

- Да, когда ты раскрываешь рот, ты говоришь красиво.

Если послушать их, они разговаривали так, словно вставляли возбуждающие вставки в пхансори[41], но результат всегда был одинаков: более красноречивая Табакне сыпала соль на раны мадам О.

- Мисс Мин, пока еще не поздно. Если ты скажешь «нет», мы не будем проводить этот обряд. Поскольку в наши дни правила кибана практически не соблюдаются, теперь не те времена, когда обращают внимание на то, сделала кисэн хвачхомори или нет. Тем более, ты же говорила, что у тебя есть любимый, который сильно возражает, - мягко сказала мадам О, обратившись к ней.

- Нет, мадам-мать, - тихо, но решительно ответила мисс Мин, опустив голову. - Я подниму волосы валиком.

- Когда кисэн влюбляется, то считай ее карьера закончилась, - сказала Табакне. - «Тело и душа должны жить отдельно друг от друга» - это путь и правило, которое она должна соблюдать. Если туда, куда идет тело, идет и душа, как у мадам О, - это конец. Ты понимаешь, что это значит? Вы с гордостью говорите, что вы, мол, кисэн нового поколения, но причина того, что до сих пор гости не относятся к вам пренебрежительно, состоит в том, что Буёнгак не выбросил старые традиции, а сумел сохранить их до сегодняшних дней, пусть даже в скромном виде.

- Да, я понимаю, - тихо и спокойно ответила мисс Мин и, изящно ступая, пошла к отдельному дому. «Да, это не та мисс Мин, - мелькнуло в голове Табакне, - которая постоянно возражала словами, похожими на твердый, как камень, горох; какой-то у нее голос потухший, покорный, слабый».

Ее рука налилась силой, поэтому веер, которым она обмахивалась, сломался посередине, оставалось лишь ждать, когда рассыпавшиеся части веера разлетятся в разные стороны.

- Сестра, - сказала мадам О, чувствуя какую-то непонятную вину перед мисс Мин, - я не уверена, что мы правильно поступили.

Она почему-то испытывала необъяснимое беспокойство из-за предстоящих церемоний, в отличие от Табакне, которая, крепко сжав губы, с морщинами в форме чайки на лбу, сосредоточилась на обмахивании сломавшимся веером.