Глава 2
— Ой-ой-ой, какой кошмар, нет, вы посмотрите на подошвы этих грязных шлюх! Если кто-то увидит это, он может подумать, что вы не кисэны, а жены продавцов угольных брикетов. Что это такое?!
Табакне обошла кисэн, ударяя палкой по подошвам впервые за долгое время собравшихся погреться под солнцем и сидевших в ряд на деревянном полу девиц, протиравших, потягиваясь, сонные глаза.
— А ну-ка немедленно переоденьте носки! — насупив брови, громко скомандовала Табакне.
— Бабушка, вы не можете даже секунду вытерпеть, видя, что мы отдыхаем, — раздраженно сказала одна из кисэн.
— Ух, я тебя, шлюху, — с грозным видом сказала Табакне, притворно замахнувшись, словно хотела ударить посмевшую ей дерзнуть, но затем, отбросив палку и смягчив голос, сказала наставительным тоном:
— Когда у людей встречаются инь и янь, то одни девушки становятся законными женами, достойно справив шесть формальных церемоний свадьбы, а другие, кому не повезло, становятся чьими-нибудь наложницами или кисэн. Если ты решила заинтересовать мужчину, хотя бы на время, то, поверь, неважно, красива ты или нет. Главное для кисэн — тщательно ухаживать за своим телом и лицом, понимая, что звание «кисэн» — недостойный статус женщины. Мадам О, хоть и мало что умеет, но в ухаживании за собой ей нет равных. Вы всю жизнь проводите, делая что-то со своими рожами: делаете пилинг, что-то режете, поднимаете, а она провела жизнь, ухаживая за своим лицом. Ради этого она потратила столько огурцов, сколько, наверное, можно собрать с нескольких огромных полей. Что касается меда, то, кажется, невозможно даже сказать, сколько банок она истратила. А насчет яиц можно сказать следующее: она их употребляла столь усердно, что, вероятно, проглотила целую птицефабрику. Поэтому одно время я даже искренне думала, что она не состарится, а ее кожа остается гладкой и упругой до самой смерти, но, к сожалению, время нельзя обмануть: и у нее появились морщины под глазами и глубокие складки по краям губ.
Никто из кисэн не слушал ее. К сожалению, они были не из тех, кто знал, что красный луч вечернего заката не вечен, а солнечный свет, сияющий сейчас над дверью, ведущей во внутренний двор Буёнгака, после четырех часов дня незаметно лишится силы и теплоты и, уйдя в задний двор отдельного дома, будет мелькать там, пока не исчезнет. Девушки были в возрасте 21–22 лет, а самой старшей — 28 лет. Они были из тех, кому надоели постоянные рассказы Табакне о 50-х годах, которые были «грязными, как болото», — бесконечные рассказы. Они интересовались только одним: сколько бумажных купюр, чаевых, засунут им в лифчик клиенты сегодня ночью за обслуживание.
— Ах, как было бы хорошо похудеть хотя бы на пять килограммов, — сказала одна из кисэн, томно потягиваясь, поглаживая свои груди. — Кто знает, может быть, тогда, — она мечтательно закрыла глаза, — чаевые будут больше…
— Что касается меня, то я даже не надеюсь, что похудею настолько, — сказала другая кисэн, с грустью оглядывая свою немного располневшую фигуру. — Я буду счастлива, если даже на два килограмма похудею.
— Нам, наверное, трудно избавиться от лишнего веса из-за закусок к алкогольным напиткам, как вы думаете? — сказала третья девушка, тоже желая высказаться по этой насущной для всех проблеме.
Табакне, словно привидение, слушала своими впалыми ушами их тихое перешептывание, а затем неожиданно сказала:
— Когда смотришь на высохшую, как скелет, девку, она выглядит словно сумасшедшая нищенка. Что хорошего в том, что все вы в исступлении пытаетесь сбросить вес? Я слышала, что у вас это стало новой религией. Да, правду говорят старики: «Проживешь долго, чего только не увидишь». Когда прибавляется вес, кожа становится не только упругой и эластичной, но и приобретает светло-розовый цвет и нежность, а это разжигает у мужчин желание потрогать ее, а разве не это самое важное для вас? Конечно, я не призываю вас становиться толстыми, но я против «скелетов». Вы сходите в общественную баню. Когда полная трет с себя грязь, она мягко снимается, кругло скатываясь, даже цвет у нее молочный. А что у худой девки? Кожа у нее жесткая и грубая, поэтому для ттэмили — человека, трущего и смывающего грязь в общественной бане, требуется большее усилие, чтобы смыть грязь. Поэтому даже им не нравятся худышки.
— При бабушке прямо невозможно ничего сказать, — с негодованием сказала одна из кисэн, не выдержав ее длинного наставления. — Если что-нибудь скажешь, то обязательно…
— Замолчи, шлюха! — резко оборвала ее Табакне, не дав договорить. — Давайте лучше выясним, кто из вас вчера вечером выбросил кусок арбуза, лишь надкусив его, и оставил наполовину съеденную рыбу? Пусть та, кто это сделала, немедленно выйдет вперед!
Среди кисэн, сидевших на полу перед ней, пока она постоянно злилась и ругала их, никто не стыдился и не слушал ее. Каждая из них сейчас, наверное, думала: «А нельзя ли просто оставить в покое выставленные обнаженные голени, чтобы они отдохнули под прозрачными, словно просеянными через сито, теплыми солнечными лучами?» Они, словно не слыша ее грозных слов, весело смеясь, были увлечены игрой ног, в которой кончиками пальцев надо было ударить соперника по подъему стопы.
— Вы разве не знаете: если бросишь еду, то подвергнешься наказанию небес? — сказала Табакне, начиная злиться от того, что они не слушали ее. — Я многое могу простить, но совершенно не могу терпеть презрительного отношения к еде. Если вы будете жить, как сейчас, набивая лишь брюхо, то разорение произойдет мгновенно. Умерьте свой аппетит.
Конечно, она тоже знала, когда они слушали ее слова, а когда нет. Когда они воспринимали ее слова, то они воспринимались ими как нравоучения директора школы на утреннем собрании, или чтение сутры монахом, или проповедь пастора. Если они ее не слушали, то это было для них просто ворчание, и тогда половина из того, что она говорила, пропускалась мимо их ушей. Несмотря на это, она упрямо говорила, независимо от того, пропускали они ее слова мимо ушей или нет, ибо ворчание давно уже стало ее привычкой.
Пока она долго и нудно говорила наставительные слова, две девицы, сидевшие на полу, сунув голову между голенями, словно цветок или туалетную бумагу, делали себе педикюр, не обращая на нее никакого внимания. Ей хотелось стукнуть их, она даже было подняла руку, но в последний момент сдержалась. Махнув на них рукой, мол, ну что с ними сделаешь, она пошла в сторону кухни. Кисэны, вволю наигравшись ногами, стали смотреть на водителя Пака, который, с выпирающим из-под ремня животом, поливал водой деревья в саду внутреннего двора.
— Водитель Пак, — томным голосом сказала одна из кисэн, строя ему глазки, — полейте и здесь, пожалуйста, немного.
Водитель Пак, по натуре очень добрый человек, улыбнувшись, стал, как только она закончила говорить, поливать передний двор. Сразу повеяло прохладой. Теперь, даже если подметешь двор, пыль не поднимется. Табакне, остановившись, распутав спутанный пояс и снова крепко завязав его, посмотрела какое-то время на него и продолжила путь на кухню. Он был единственным мужчиной, работавшим в Буёнгаке. Он только на словах был водителем, на самом же деле уже прошло почти 20 лет, как он отвечал за все дела в кибане, которые нуждались в мужской руке. Каждый день у него начинался с работы по привозу кисэн, специализировавшихся на замене, или кисэн-студенток, работавших по часовому графику, и кончался развозом пьяных гостей. Кроме этого он работал садовником, прочищал засоренные унитазы и раковины, менял черепицы, когда сквозь них начинала протекать вода, разнимал кисэн, когда они устраивали драки, таская друг друга за волосы.
За урегулирование ссор между гостями отвечала мадам О, которая выросла в кибанах и научилась мастерски улаживать такие споры. Что касается прекращения драк на кулаках, то здесь специалистом была Табакне. Когда она выступала, расширив свои узкие треугольные глаза до такой степени, что они становились почти круглыми, размахивая правой рукой, а левой подпирая бок, крепко обкладывая ядреным матом драчунов, то обычно даже самые отчаянные сразу успокаивались. Если же они не успокаивались, а драка выходила из-под контроля, она брала длинную палку во дворе и начинала их бить, а в гневе она была страшна: в такие минуты не было 79-летней старухи. Когда она нечаянно попала кому-то по голове, то в ее защиту и в улаживание конфликта вступала бойкая и острая на язык кухарка Кимчхондэк.
— Вы говорите, что будете жаловаться? — быстро говорила она, не давая опомниться драчуну. — Пожалуйста, сколько угодно. Кто поверит, что такой здоровый мужик был избит старухой в возрасте 79 лет? Вам будет выгоднее взять деньги, которые она предлагает для лечения вашей раны, чем испытать такой позор.
Кимчхондэк — лучшую ученицу Табакне — смело можно было назвать мастерицей в уговаривании и успокаивании разгневанного человека. Еще не было случая, когда она не смогла кого-то уговорить или успокоить. Таким образом, благодаря разделению труда четырьмя людьми, Буёнгак пребывал в мире и покое.
— Купите, купите! — вдруг раздался громкий женский крик.
Это была не кто иная, как ростовщица госпожа Ким, которая, с притворной улыбкой на лице, с хитроватым видом, оглядываясь по сторонам, проходила средние ворота, ведущие во внутренний двор. Она специализировалась на выдаче кредитов под проценты и обеспечении одеждой кисэн из кибанов, как она сама с гордостью говорила, по всей стране. Хотя она и говорила «кибанов по всей стране», на самом деле их было не больше десяти. Но поскольку кроме продажи одежды и работы ростовщицы она занималась еще распространением слухов, ходивших в кибанах, то смело можно было сказать, что она работала в масштабе всей страны.
— Ну, что у тебя там можно купить, что ты ходишь, выкрикивая «Купите, купите!», словно читаешь священные сутры? — выйдя из кухни и подойдя к ней, вытирая руки о фартук, проворчала Табакне.
— Говорят, что завтра у вас одна кисэн-танцовщица исполнит обряд хвачхомори, будет носить волосы «валиком»? — хитро улыбаясь, подобострастно сказала госпожа Ким. — Если это правда, то ей нужно купить как минимум несколько вещей, не так ли?
— Уже и до тебя дошел слух, — проворчала Табакне, качая головой, тоном, в котором чувствовалась нотки гордости. — Ну и быстро же он распространился, — добавила она, в душе довольная этим фактом.
— Конечно, — подобострастно ответила госпожа Ким, все время услужливо кланяясь ей. — Все засуетились, собрались приехать в Буёнгак для того, чтобы полюбоваться на эту церемонию.
— Нет ничего особенного в том, что кисэн начинает носить волосы «валиком», — сказала Табакне, окидывая взглядом ее объемистую сумку. — Кто-то, выбросив традиционные обряды кибана, повернулся в сторону проституции, где делаются большие деньги. В то время, когда весь мир сходит с ума, впадает в разврат и легкомыслие, я сохранила этих девушек. Чем же тут гордиться? Откуда ты приехала?
— Из кибана в городе Дэгу.
— Ну хорошо, переночуй сегодня здесь, а завтра посмотришь церемонию хвачхомори.
— Не получится, — сказала госпожа Ким, всем своим видом показывая, что ей не хочется уезжать, но неотложные дела не позволяют ей сделать это. — Сегодня вечером я должна поехать в Сеул. Там я еще не забрала деньги.
— Ты имеешь в виду кибан Ючжинам на улице Чжонно?
— Да.
— Что будет делать та бабушка-хозяйка с такими большими деньгами, заработанными ею в Сеуле?
— А вы знаете, как она ворчит, что по выходным дням Буёнгак отбирает всех гостей из Сеула, — широко улыбаясь, сказала госпожа Ким. — Бабушка Табакне, а вы что будете делать с теми деньгами, которые заработали?
— О чем ты говоришь? — сказала резко Табакне, явно не желая говорить на эту тему. — Нет у меня никаких денег.
— Ой-ой-ой, скорее море перед Кунсаном высохнет, чем настанет день, когда иссякнут деньги в кармане Табакне, — шутливо сказала госпожа Ким. — Вы знаете, люди уже давно говорят, что из-за поступающих новых денег старые, придавленные ими, даже не «дышат».
— Ты из-за пустых слухов убить готова, — вспылила Табакне. — Ты что, видела это своими глазами?
— В городах Чжончжу и Бусане тоже хотят узнать о ваших деньгах.
— Вот негодницы! Лучше бы торговали побойчее. И почему все хотят совать нос в чужие дела? — проворчала Табакне и сделала вид, что хочет встать, но не поднялась. — Бабушка в Ючжинаме до сих пор беспокоится о сыне?
— Вы имеете в виду ее сына, который торговал лампами в магазине, в углу торгового центра Сэун на ул. Чжонно? Он, кажется, разорился. Говорят, что она недавно выгнала его и сноху из дома с пустыми руками. А еще говорят, что она живет только с двумя внучками, которые учатся в средней школе. Также говорят, что, несмотря на таких неудачных родителей, они очень хорошо учатся, — оглядываясь по сторонам, сказала госпожа Ким, которой в душе хотелось, чтобы Табакне ушла, потому что из-за нее кисэны боялись подойти.
— Хорошо, что хоть внучки хорошо учатся, наверное, душа бабушки спокойна. Разве Ючжинам — не кибан, которым занимались подряд четыре поколения семьи? Известно, что она купила сноху, чтобы семья сделалась познатнее — сказала Табакне, в голосе которой слышалось осуждение. — Насколько же она гордо ходила и важничала тем, что она сроднилась с семьей великого ученого, — тут она сплюнула, — смотреть было противно. А на деле обнаружилось, что невестка происходила не из благородной семьи ученого, а была дочерью деревенского учителя. Бабушка из Ючжинама, вероятно, тоже не знала, что невестка, также стеснявшаяся низкого положения своей семьи, решила породниться с более знатными.
— Конечно, — сказала госпожа Ким, кивая головой и нетерпеливо оглядываясь по сторонам в ожидании кисэн, — разве легко поднять социальный статус семьи?
— Послушай, я вижу, что в твоих словах есть колючки. Скажи, чем мы тебе не нравимся? Мы что, воруем или обманываем других, а? — внезапно повысила голос Табакне. — Мы зарабатываем честные деньги, а не грязные, своим трудом и потом, чего тебе еще надо? Бабушка из Ючжинама — просто старая дура, создала себе проблему. Что за «благородство» или «низость» может быть в статусе, чтобы всю жизнь прожить, дергаясь из-за этого? Она не понимает, что стремление получить статус — глупость и суета, — резко сказала Табакне, глаза которой, сверкнув злобой, стали колючими.
Она встала и быстро, поднимая юбкой ветер, направилась в сторону кухни.
— Боже мой, только один раз сказала, что подобное притягивает подобное, так она мне чуть нос не оторвала. Наверное, кисэны очень страдают оттого, что живут с ней: кажется, если проткнуть ее, вместо крови вытечет желчь, — проворчала с обидой в голосе госпожа Ким и быстро стала раскладывать вещи, в ожидании кисэн, которые, как она рассчитывала, сразу прибегут, увидев, что Табакне ушла.
Из джинсовой сумки на колесах бесконечно выходили вещи: бюстгальтер с ремнями и без них, треугольные трусики, корейские носки босон с рисунками цветов, колыхающиеся нижние юбки, ленты для косы, шпильки для закрепления волос, которые редко встречаются в наши дни, декоративные шпильки и даже головной убор чжокдури. Но среди всех товаров все-таки самой большой популярностью пользовались одежда ханбок и кожаная обувь на высоких каблуках.
Как она и предполагала, кисэны, узнав, что на полу внутреннего дома устраивается галантерейная лавка, и увидев, что Табакне ушла, сразу прибежали из отдельного домика.
Госпожа Ким была единственным человеком из торговцев, который заслужил доверие Табакне, после того как она конфисковала кредитные карточки кисэн. Она вспомнила историю с кредитными карточками кисэн.
— Чем так жить, лучше умрите, — кричала в ярости Табакне, — сунув глупую башку в сточную канаву! Меня тошнит, когда вижу проклятые карточки!
Она была ошеломлена огромной суммой на извещениях, предъявленных к оплате на их имена, и, отобрав у них кредитные карточки, в ярости разрезала их ножницами. Несколько кисэн пробовали было протестовать, они подходили к кухне и говорили, что даже диктаторская власть не поступила бы так, но каждый раз слышали в ответ лишь крепкую ругань: «Проклятые шлюхи, вы на завтрак можете съесть корову. Уходите. Не видать вам больше карточек». Когда она увидела суммы, снятые с этих карточек, то от злости у нее пена изо рта пошла, поэтому она предоставила монополию на торговлю госпоже Ким. Конечно, она прекрасно понимала, что надо оставить хотя бы один выход, через который кисэны могли бы «дышать», выпуская пар, тогда в будущем не будет проблем.
— Для начала, чего-то не хватает, такое ощущение, как будто зуб вырван. Что-то я здесь не вижу мадам О? — шутя, спросила госпожа Ким, оглядываясь по сторонам.
— Она сейчас дает уроки пения в заднем домике, — сказала одна из кисэн, не поднимая глаз от вещей.
— Да, если ищешь учителя пения, то можно искать сколько угодно, все равно не найти лучше нее. Разве все, кто крутится в этой сфере, не знают о ее мастерстве? Даже знаменитые на всю страну музыканты обожают мадам О Ён Бун из Буёнгака. Она такой человек… Произнося даже одно слово, говорит его с такой теплотой, что, наверное, интересно учиться у нее. Но вот чего я до сих пор не могу понять, так это отношения между ней и старухой, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. — Не кажется ли вам странным, что крепкая, словно грецкий орех, Табакне, с которой даже ремень, наверное, соскользнет при ударе, не оставив следа, и нежная мадам О, которая так добра к людям, смогли всю жизнь прожить вместе, словно склеенные клеем? Что касается меня, — тут она снова снизила голос, — то я уж лучше возведу стену между нами, потому что я не смогла бы прожить вместе с ней даже десяти минут. Если посмотреть на то, что моя «старая душа» испугалась при одной мысли жить с ней, то мадам О и впрямь великодушный человек. Она что, по-прежнему пьет?
— Да, у нее дрожат руки, — грустно сказала одна из кисэн и, перестав выбирать вещь, добавила: — Нам кажется, что ей трудно будет бросить пить.
«Вот как, — с грустью подумала вслух госпожа Ким. — Все, что остается у кисэн, спустя пятьдесят лет после того, как она приступает работать в кибане, — подорванное здоровье».
Услышав это, кисэны перестали перебирать вещи. Над деревянным полом, где только что было очень шумно, на мгновение воцарилась тягостная тишина.