Глава 6
Первое, что я сделал, когда проснулся с потрепанным лицом, — открыл двери склада. Действительно, правду говорят, что трудно предугадать летнюю погоду, — в это время на улице шел тонкий, как нитка, дождь. Казалось, прилег ненадолго, а проспал до вечера, как мертвый. Взглянув на улицу, погруженную во влажную темноту, я вскочил и выбежал из склада. «Что это за звук? Похоже на звук бьющейся посуды, — мелькали в голове догадки. — Что-то происходит в главном доме». Когда снова послышались звуки бьющейся посуды, я торопливо побежал в сторону главного дома. Неизвестно откуда взявшаяся кошка вприпрыжку бежала за мной. Я побежал, не обращая внимания на то, что брюки намокли от грязной воды, а липкие комочки глины прилипли к ботинкам. Перепрыгивая через две ступеньки, я остановился на середине лестницы, замерев от увиденной картины.
Вдребезги пьяная мадам О, словно выброшенная кем-то тряпка, лежала, растянувшись во дворе главного дома, раскинув в стороны ноги и руки, безуспешно пытаясь приподняться. Дождь непрерывно падал на ее голову и плечи. Мокрое лицо поблескивало от слез и дождя, а свернутый подол юбки был испачкан грязью. Виднелось бледное лицо, искривленное от боли, стыда, обиды; руки, сжатые в кулачки, мелко тряслись. Когда я, выровняв запыхавшееся дыхание, снова побежал, перепрыгивая через две ступеньки, раньше меня туда прибежали две кисэны, с разными туфлями на ногах, видно спешили, и, взяв ее под руки, увели в отдельный домик.
— Я просил прислать мне певицу-кисэн, зачем прислали эту старую пьяницу?! — раздался в это время громкий мужской голос, в котором чувствовались гнев, злость, обида, ярость…
Перед открытыми настежь раздвижными дверями особой комнаты с названием «Цветок сливы» стоял мужчина маленького роста с гневным лицом, размахивавший руками.
— Господин Чжон, прошу вас, успокойтесь, — уговаривая его утихомириться, бегал вокруг него председатель Юн. — Прошу вас, успокойтесь, хотя бы ради меня.
Пытаясь успокоить разбушевавшегося гостя, он не знал, что делать, а тот, разойдясь, казалось, был готов сорвать стеклянную дверь и, выйдя из комнаты, разнести кибан. На этот шум из других комнат высыпали кисэны и загородили спинами вход комнаты, и его лицо то виднелось, то исчезало из виду.
— Вместо певицы-кисэн вы прислали мне старуху! Это означает, что вам плевать на клиентов! — громко продолжал он кричать, размахивая руками. — Вы, живущие за счет продажи алкогольных напитков! — сказал он голосом, в котором сквозило презрение…
— Поймите правильно, это не… — пытался успокоить его председатель Юн.
— Нет! Дайте пройти, отойдите с дороги, — не дав ему договорить, кричал он, делая вид, что хочет выйти из комнаты.
В это время, тяжело дыша, появилась Табакне и, словно разбушевавшийся носорог, яростно вступила с ним в перепалку.
— Слушай, ты, ничтожество! — крича громовым голосом, стала она наседать на него. — Ради председателя Юна я еще была бы готова терпеть. Ты сегодня пожалеешь, что связался со мной. Такие негодяи, как ты, гуляли даже при «трех бедствиях», но надо же иметь разумный предел, ты… — не договорив, она пыталась прорваться к нему.
Кимчхондэк, стоявшая сзади, еле сдерживала ее, схватив за пояс, а толстушка, встала перед ней и всей своей тушей загородила дорогу.
— А вы что встали у меня на пути? — гневно крикнула она им. — А ну-ка быстро отойдите в сторону! Я должна разобраться с этим ничтожеством. Раз уже схватились, давай до конца выясним, кто победит: он или я, — кричала она, размахивая руками, пытаясь прорваться к нему.
— Я только что с трудом выставил старую кисэн, а тут еще прислали другую старуху, похожую на семя высохшей хурмы, — сказал мужчина, вспылив еще больше. — В каком кибане так делают? Здесь вообще кибан Буёнгак или что? — крикнул он, пытаясь перекричать ее.
— Ничтожество, да ты хоть знаешь, кто такая мадам О! Да как ты смеешь так говорить о ней своей поганой пастью! — закричала Табакне, выглядывая из-за толстушки, размахивая руками, словно хотела ударить его. — Раньше такой червяк, как ты, не посмел бы даже взглянуть на нее. Даже сейчас, стоит назвать ее имя, известные люди встают в очередь к ней. Ты хоть знаешь об этом, ты, жертва аборта?
— Вы рассказываете о времени, когда «тигры курили сигареты», — попытался шутить мужчина, с кривой усмешкой на губах, начиная понимать, что ему несдобровать. — В лучшем случае…
— Да, — перебив его, не унимаясь, продолжала бушевать Табакне, — в лучшем случае мы жили, продавая спиртные напитки, но мы чище в сто раз, чем такие, как ты.
«Почему я тогда не выступил в защиту мадам О? — подумал я про себя. — Я и раньше видел такие драки с ее участием и знал, что они быстро заканчивались. В таких случаях мне оставалось только смотреть на ее льющиеся слезы, не имея возможности вытереть их. Если взглянуть правде в глаза, то слезы, текущие из глаз кисэн, никто не может вытереть. Высохнет она или увянет, никто не имеет права вмешаться в их судьбу. Знает ли кто-нибудь, что остается в конце концов с кисэн? Деньги? Слава? Любовь? Нет, конечно. С ней остается пьянство, привычка к курению, следы от уколов шприцев, а также носовой платок, в складках которого, наверное, лежат красиво сложенные шевелящиеся воспоминания… Вот и все, что остается в ее жизни».
Не смея выдать свои настоящие чувства, я стоял и, не в силах пошевелиться, лишь с жалостью смотрел на нее…
В это время мисс Мин наконец привела себя в порядок и, закончив прихорашиваться и выключив свет, вышла. Легкой, почти летящей походкой обойдя отдельный домик, она вошла во двор главного дома. Затем быстро, словно пожарник, спешивший на пожар, развевая шелковый подол юбки, приподняв ее, чтобы не испачкать в грязи, стала пересекать двор. Капли моросящего дождя, ударив по ее спине, не проникая сквозь ткань, кувыркаясь, скатились вниз. Она легко вбежала на деревянный пол главного дома. Ее вид, отраженный в стеклах двери на деревянном полу, был решительным и серьезным. Когда она вошла в комнату, то все: и мужчина, махавший руками, и кисэны, сгрудившиеся перед дверью, — с почтением расступились перед ней. Однако несмотря на то, что с ее появлением драка почти прекратилась, не было видно, чтобы ярость Табакне прошла. Несмотря на ее появление, она продолжала громко кричать:
— Да, мы продаем свои тела, но душу — нет! Пока такие, как ты, ублюдок, сидели в публичных домах и болтали, раскрыв свои вонючие пасти, говоря, что служат стране, мы делали это на самом деле. Не знаю, откуда принесло такую сволочь, как ты, но если у тебя есть уши, ты тоже, наверное, слышал об этом. Спустя всего пять дней после начала Первомартовского движения за независимость в Сеуле, 6 марта в Кунсане тоже началось массовое движение за освобождение страны. Знаешь ли ты, недоносок, что, когда обнаружилось, что в маленькой комнатушке общежития школы «Ёнмён» печатали большим тиражом Декларацию независимости и национальные флаг Кореи, все зачинщики были схвачены, а оставшиеся печатные материалы были спрятаны в Буёнгаке? Хотя нет, в то время тот кибан называли не Буёнгак, а Чжанчхунок. Несмотря на то, что японские полицейские, относившиеся к нему с подозрением, обыскали угол за углом, они так и не нашли ничего. Знаешь ли, ты, паршивец, где в Чжанчхуноке были спрятаны напечатанные Декларации независимости и национальные флаги Кореи? Кисэны прикрепили их к животам и обвязали бандажом, словно беременные женщины. Тогда 6 марта в Кунсане был рыночный день. Граждане, пришедшие на рынок, получив Декларации независимости и национальные флаги, вытащенные из-под пояса кисэн, размахивая ими, начали движение за независимость. Ты хоть знаешь это?! Я лично была свидетельницей этих событий, ты, ничтожество! А где был в это время твой отец? Что он делал, я тебя спрашиваю? — по-прежнему кричала она, но было видно, что уже успокоилась.
Я много раз слышал этот рассказ и понимал, что жизнь — странная штука, подобная калейдоскопу. Например, разве не странно то, что в мире, где, не боясь никого, открыто хозяйничали предатели родины, изображая из себя «патриотов», а кисэны, люди самого низкого положения в обществе, у которых был уничтожен материнский инстинкт, прятали Декларацию независимости и национальные флаги на животе, и это подняло много мужчин. Какую же радость они испытывали тогда, ведь своими животами они поднимали страну.
Мисс Мин, которая только что прошла сюда, была представительницей последнего поколения кисэн Буёнгака. Обладая природным благородством, элегантностью, и не только ими, она была достойна называться кисэн. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что вижу мадам О в молодости. Говорили, что если та кем-то увлекалась, то должно было пройти семь дней и ночей, прежде чем ее страсть остывала. Она была такой женщиной, которая могла отдать все, что у нее было, но это вовсе не означало, что все кисэны были таковы. Были и умные кисэны, вроде мисс Мин, которые знали, когда надо укрыть тело, а когда обнажить его. Табакне любила таких кисэн, она всегда хорошо разбиралась и точно знала, когда поднимутся акции той или иной кисэн.
Почему Буёнгак стал лучшим кибаном в стране? Из-за того, что работавшие тут кисэны красивы? Из-за их мастерства? Из-за великолепной еды? Конечно же, нет. Ведь такие красавицы, такого уровня искусство и вкусная еда есть где угодно, все дело — в этикете. Главной причиной популярности нашего кибана было то, что здесь сохранили старинные традиции и правила: девушек учили, как надо наряжаться, сидеть, говорить, стоять, кланяться, улыбнуться, промолчать, петь, танцевать, играть на каягыме…
Когда гости, вдоволь наигравшись, удовлетворив страсть и похоть, уходили, для них на этом все кончалось. Что касалось кисэн, то они все время, пока гости находились в кибане, должны были ублажать их разговорами, танцами, пением, игриво похлопывая по плечу, кокетничать, удовлетворять их желания. Поэтому естественно предположить, что у них тоже, как и у гостей, временами возникала страсть. Если даже удавалось усмирить ее танцем и пением, то она, как горсть росы, все равно оставалась в душе. Когда ее остатки, съежившись от боли в комочки, горько перекатывались в душе, им хотелось стыдливо развязать тесемку куртки и отдаться без остатка чувствам. Когда страсть сталкивалась с упругой мужской гордостью гостя, с его «нефритовым стержнем», тогда, как сейчас, переворачивались столы, разбивалась посуда, рвалась тесемка одежды…
Эту ночь мисс Мин проведет в объятиях того мужчины. Я имею в виду, что она не выйдет за пределы кибана, а примет его в отдельном домике, в своей комнате. Уже это отличало ее от мадам О. Можно ли, например, сказать, чем отличаются друг от друга кисэн и артистка? Кисэн, развлекая своим искусством пьяных гостей, создавала приятную атмосферу за столиком с выпивкой, а артистка — приподнимала настроение зрителей.
Мадам О пыталась одновременно добиться этих двух целей и застряла в этой дыре. И вот теперь она имела такой вид, но, что касалось мисс Мин, то она действовала разумно и хорошо знала свое назначение. Именно поэтому она являлась представительницей последнего поколения кисэн Буёнгака.