Глава VI
По-моему, Оуэн где-то приврал. Но не ложное ли это чувство? Да я даже не могу быть уверенным, что все еще не дрыхну в палате, а все это очередное наваждение!
Поболтав немного и бездельно посидев на скамье, мы с Кифом тихо разошлись. Он настаивал, чтобы я остался еще ненадолго, но мне нужно было домой, ведь я не заметил, как быстро стемнело. Почему у нас не белые ночи?
Всю дорогу я обдумывал слова Оуэна. Мы пугающе с ним похожи. Только вот он – это будто моя вывернутая наизнанку версия, что ли. И все-таки странно, что внезапно я вспомнил о существовании брата Эльки, как только Оуэн сказал мне об этом. В то же время Киф был уверен, что никакого брата у Эльки быть не может. Плюс к этому мне словно мерещилась еще какая-то нестыковка. Черт возьми, что же меня смутило... Не припомню. Но с этим парнем точно что-то не так, я уверен – как уверен в том, что могу доверять Кифу. С другой стороны, Оуэн поведал мне, что случилось в школе, в которой я словил кучу тумаков от Рикерта. Тогда я сразу же все вспомнил, что произошло. Ужасно. Да не мог я этого сделать со Сьюзан, не мог! А если мог, то почему не вспомнил? Бред собачий. Сколько ни думаю, все равно с места не сдвигаюсь. Что толку от моих высоких отметок, если мозги мгновенно засыхают как только я начинаю ими шевелить? Такое никчемное обучение даже не годится быть ковром для обуви.
Измученный, я еле шагал по бедным улочкам. Мой живот словно скручивало изнутри. Проходя вдоль понаставленных в ряд серо-красных домишек, я заметил одиноко стоящего дядьку в кожанке. Вообще-то я не курю, но сейчас что-то захотелось. Я попросил у него сигарету, на что он бросил угрожающий взгляд. За его спиной, в прощелине между зданиями, двое других мужиков обкрадывали и, судя по всему, насиловали женщину. По ее щекам обильно стекали дешевые тени и тушь, каблуки были сломаны – наверно, чтобы не убежала; колготки грубо разорваны, а рот крепко закрыл ладонью один громила, когда второй, подпрыгивая и тоже придерживая женщину, заключил ее руки в замок. И вся картина неприятно освещалась желтизной мерцающей старой лампы над их головами. «Извините, что потревожил», — спокойно сказал я мужику на шухере. Он повел глаза в сторону, куда я направлялся, будто говоря: «Иди, куда шел, сынок», и я пошел.
Странно, что я ничего не предпринял. Неужто события на меня так повлияли? Или, может, слова Оуэна заимели такой вес? Не знаю. Впрочем, в нашем городе это – дело будничное.
Спустя несколько таких же серо-красных и неприветливых зданий мои ноги принесли меня к разметке.
Право – Улица Кларка Магза
Лево – Площадь освобождения
Прямо – Центр торга «Годдэм»
Мне надо было направо, в той стороне дом. Но я не двинулся сразу. Потому что мне была интересна Площадь освобождения, огражденная неотреставрированной колоннадой, грозящей вот-вот рухнуть. Это знаменитая площадь, где раньше казнили преступников и заключенных. Я никогда не видел ее вживую, только на фотографиях. Вблизи она кажется еще более темной и зловещей. Сама площадь стала реально знаменитой относительно недавно, когда узналось, что один казненный там, Жан Данвен, был на самом деле не причастен к преступлению. В восемнадцатом веке он был первым, кого лишили головы с помощью гильотины, причем выбрали его целенаправленно. За какое-то время до казни ему позволили написать последние слова, которые потом непонятным образом распространили по всей Ферианции, а потом и миру. Случай был отмечен как один из самых несправедливых актов посмертного наказания в истории, и назвали его «Делом о первой гильотине». Правда, всех тонкостей я не знаю, довольно мудреная история. Пугает, что я стою совсем недалеко от места, где каждый день кого-то, пусть и по закону, лишали жизни. Мне кажется, если бы умершие здесь умели говорить, они бы ничего не говорили.
После осмотра Площади освобождения стало еще темнее, чем раньше. Я еле мог разглядеть, куда наступаю, потому что фонарные столбы почти нигде не работали, а если работали, то неисправно.
Помню, был случай почти десять лет назад, когда какой-то ферианец открыл петицию для обеспечения города нормальным энергоснабжением. Из шестисот тысяч ее подписало аж сто. В то же время другой ферианец организовывал митинги, собиравшие пару десятков тысяч людей, против крупных городских шишек, которые проделывали какие-то махинации с заработной платой и регламентом в крупных компаниях и заводах, в одном из которых работал зачинщик серии митингов. Администрация, конечно, не могла игнорировать все это. Глава города выступил с заявлением, что все поступившие предложения и жалобы будут рассмотрены им лично. Через три дня ферианец, открывший нашумевшую петицию, был найден повешенным в своей однушке; через неделю семья (жена, трехлетняя дочь и шестилетний сын с анорексией) рабочего крупного завода сгорела в квартире из-за не выключенного на кухне газа, а сам рабочий был в то время на очередном митинге. На следующий день он публично заявил, что берет все свои громкие слова назад и извиняется перед мэром и всеми остальными, кого обвинил в коррупции и прочем. Так как его квартира сгорела, глава выделил ему новую, с тремя комнатами, пообещав компенсацию разными льготами и пособием. Через месяц мужчина повесился. С тех пор условия города слегка ужесточились, а борцов за справедливость больше не появлялось. Спустя три года, говорили, уровень нищеты поднялся, дискриминация стала еще заметнее, а преступность возросла, с каждым годом ставя новый рекорд. Эти истории знает каждый в нашем городе, но все молча условились о них не вспоминать, а уж тем более говорить.
Я уже прошел мимо старого и хорошо мне знакомого магазинчика. Он принадлежит добродушной семейке Матинес, на протяжении трех десятков лет там работают местные бабушка и дедушка. Их так уважают, что даже хулиганы, пытавшиеся ограбить славный магазинчик, были отогнаны всеми посетителями заведения семьи Матинес. Детей у них нет, потому что миссис Матинес оказалась бесплодной, а решиться усыновить чужого они так и не смогли. Я не зашел к ним поздороваться – сегодня не хотелось.
Знакомые заборчики, знакомые улочки, тропинки, крыши и постройки сопровождали мой путь. Все старое и облупленное. А вот и мой дом. Войдя, меня встретил яркий теплый свет и аромат бабушкиной выпечки. В родных мне стенах совсем другая обстановка, нежели за их пределами. Как только захлопнулась входная дверь, до меня донеслись скрип деревянной табуретки, трески хрупкого пола и приближающаяся поступь двух пожилых людей. Я дома.