Глава VII
— Я дома.
Передо мной встало два человека: дед, как обычно, в серой майке, резиновых тапках и до дыр истертых трико; и бабуля – все в тех же тапках и трико, только сверху на ней надета пестрая футболка и висящее на шее кухонное полотенце. В то время, когда эти люди на меня смотрели, моя шея сама склонила голову, и я не мог отодрать взгляд от пола. Что я там не видел?
Вдруг дед сказал:
— Раздевайся. Ты еще не ужинал. — Эти слова прозвучали будто стартовый выстрел.
Дед пошел обратно в зал, а бабушка направилась на кухню подогревать еду. Я аккуратно снял обувь и ветровку, стараясь производить как можно меньше шума своим присутствием. Из шкафа с уличной одеждой по-прежнему веяло затхлостью, несвежестью, старьем, сажей и застоявшейся пылью. И почему тут никто никогда не убирается? А крючки: на каждом крючке висит по несколько курток – они так скоро отвалятся. Разве не пора прикрепить новые? Что вообще с подставкой для обуви? Она такая маленькая, но на нее все равно набросали кучу всяких ботинок, которые лежат как на помойке! Почему такие низкие стены? Даже не прыгая, я почти могу достать до них. Уже зовут в зал есть. Вечно все куда-то торопятся и торопятся! И кто придумал поставить это громадное зеркало в проходе? Оно же мешает людям проходить да и кому из нас троих охота пялиться на себя во весь рост? Так и хочется разбить это дурацкое зеркало. У меня, погляжу, даже рука трясется. О, вон, вторая рука трясется не меньше – настолько сильно я хочу разбить это ненужное зеркало. А кто придумал эти пороги? К чему он вообще нужен-то? Об него все только спотыкаются. И почему мы едим в зале, а не на кухне, как нормальные люди? Почему этот телик показывает всего четыре канала? Да ему, наверно, лет больше, чем мне. Руки все никак не успокоятся. Точно, просто я хочу разнести этот никчемный ящик, вот и все. И давно пора поменять эти дряхлые стулья на новые. Как на них сидеть-то? Они вечно скрипят и шатаются. Интересно, для чего на стене висит этот ковер? От него только пылью несет же! А это что, снова овощной суп? А не ваши ли это слова: «Ты, мол, крепкий и молодой организм, тебе нужно хорошо питаться»? Ага, хорошо питаться, конечно!
— Ты представляешь, Мурат сегодня поймал сайгу, — заговорила с дедом бабушка.
— Да ты что? А где поймал-то?
— Сказал, что ездил до Западного моста, оттуда и рыбачил.
— И не попался?
— Как видишь. Обещал еще прийти похвастаться, как приедешь.
— Ай Мурат! Может, отгул возьму, чтоб поглазеть малех. Начальник-то поймет.
— Не вздумай проболтаться, старый дурак, кому другому!
— Шучу, старая! Знаю я, незаконно это. Ты лучше скажи, сама-то видела, рыбку-то?
— Видела я. Рыба как рыба.
— Зря спросил. Вы, бабы, ни черта не понимаете.
— Больно надо нам.
— Сайга – это как вторая жена для мужчины.
— Что-то Мурат не то чтобы от радости прыгал, когда рассказывал.
— Мурат и сам не понимает ни черта. Поди думает: «О, здоровая, пойду другим покажу». Больной на голову человек, ей-богу.
— Будто ты не больной на голову. Ты бы сейчас сам начальником бы, если б пошел к другу устраиваться.
— Господи, мать, не начинай. Ты бы еще вспомнила, как я твои пионы раздавил.
— До гроба буду помнить – бог свидетель!
Вроде бы они говорили о чем обычно. Мужчины, бабы, соседи, работа, рыбалка. Но что-то за этим есть. Всегда эти темы поднимались легко и непринужденно, а сейчас словно вымученно и выдавлено. Я смотрел на остывающий суп, не понимая, что с ним делать.
— Эй, ты есть-то будешь? — внезапно спросил меня дед.
Я вспомнил почти все, что было до этого. Все, что нужно забыть, отпечаталось в моей памяти и отравляет мой мозг. Я хочу куда-нибудь деться от всего, с чем столкнулся.
В мою тарелку капнула слеза.
— Я... я этого не хотел. Простите.
Увидев мои слезы, бабушка тут же заразилась ими и заплакала, сложив руки лодочкой поверх рта. Дед подошел, крепко прижал меня к груди и нежно сказал:
— Все, все, успокойся. Мы тебя не виним. Слышишь? Все в порядке. Мне достаточно знать, что ты мой внук, а я твой дедушка, остальное не имеет значения.
— П-понимаешь, — всхлипывая, говорил я, — я даже не понял, что произошло и...
— Не надо об этом, не надо, — с той же нежностью успокаивал дед. — Есть ты не хочешь, поэтому пойдем спать, уже поздно. — Он помог дойти до моей кровати и уложил в нее, будто маленькое дитя. — Можешь не раздеваться, ничего. В школу тебе завтра не надо, так что побудешь дома, сынок.
Дед тихо вышел и пошел успокаивать бабушку. Сквозь нижнюю щель двери просачивался свет зала, и я видел, как дед крепко обнимал бабушку, целуя ее в лоб. Недолго они что-то говорили в тот момент, но я ничего не расслышал, потому что постоянно всхлипывал. Наконец, они ушли, и свет погас. Я думал, что не смогу заснуть этой ночью, однако груз вины и стыда сомкнули мне веки. Все было так вкусно, хоть я не съел ни ложки.
«Какой тяжелый сон», — проснувшись, подумал я. Уверен, это был самый долгий и ужасный сон. Но сон...
Я переоделся и несмело открыл дверь своей комнаты. В доме было тихо, слишком тихо. Ведь обычно к этому часу по кухне летает бабушка. Впрочем, она может быть в огороде. Я не стал искать ее и просто пошел в ванную – мне стоило освежиться. Ванная была очень узенькая, стены словно давили на тебя, развернуться почти негде, горячие трубы торчали, а дверь всегда заедала. Включив воду, я не сразу приступил к умыванию лица и рук, мне захотелось взглянуть себе в лицо, убедиться, я ли это, сплю ли. Я медленно поднял голову. В отражении зеркала тусклыми глазами на меня смотрел обычный пацан шестнадцати лет с темными волосами, худощавой шеей, неширокими плечами, одиноко торчащим кадыком, зубами с кривизной и с потрескавшейся губой. Мне немного противен этот внешний вид. Мне бы хотелись светлые волосы, чуть более крепкое тело, а еще хотелось бы меньше заботиться об одежде, одеваться так, как, ну, удобнее, как кто-то очень знакомый... Но после какого-то момента меня заставляли относиться бережное с вещами, причесывать волосы, перестать бегать, где попало, быть для всех послушным и все в таком духе.
Вода из крана почему-то стала бежать с перебоями, отрывисто, а сама вода слегка помутнела и приняла немного желтоватый оттенок. Но мне было не до этого. Я спросил себя, глядя в отражение: тебе хочется жить вот так? Из-за маленького зеркала, полностью противоположного зеркалу в проходе, потекла ржавчина. На лице моего отражения неторопливо начала прорезаться улыбка, до невозможности растягивающая уголки рта и обнажающая кривой скал. Я резко отпрянул, поняв, что все-таки не проснулся. Вода из крана перестала литься – оттуда струей с немыслимой скоростью побежала ярко-оранжевая жидкость, напоминающая такую же ржавчину. От неожиданности затылком я ударился о горячую батарею и меня ошпарило кипятком из-под крана. Руки бросились открывать дверь, но, несмотря на попытки, открыть ее не удалось. Я сдался. До сих пор радостное лицо в зеркале начало разрывать пополам, как клочок мокрой бумаги. А кран стал дрожать, будто его вот-вот прорвет. Потолок и стены незаметно сузились так, что я не мог уже встать в полный рост. От отраженного лица осталось только два небрежных куска мяса, и даже так оно по-прежнему улыбалось. Кран вырвало с корнем и из труб вырвались литры грязной горячей воды, окатившей меня целиком.
«Какой тяжелый сон», — проснувшись, подумал я.