Глава 4. Конец?
12 апреля. Утро.
Майк встаёт с кровати, подчиняясь не собственному желанию, а монотонному гулу радио, встроившемуся в его сознание как второй пульс. Каждый новый день начинался не со света за окном, а с этого навязчивого, въевшегося в мозг звука. Он окинул взглядом комнату, и его взгляд зацепился за каждую пылинку, каждую неуютную складку на простыне. Всё в этой квартире, включая его самого, казалось ужасно отвратительным, пропитанным невидимой грязью, которую не смыть. Эта атмосфера безысходности будто въелась под кожу, отравляя каждую клеточку.
Майк уже отчаялся найти смысл продолжать это существование. Мир обесцветился, выгорел дотла. Пропала радость от первой чашки крепкого кофе, исчезло лёгкое предвкушение от непринуждённого разговора с Джесси, даже любимые мелодии звучали как бессмысленный шум, заглушаемый вечным гулом. Ничто больше не имело веса, не имело значения.
Словно автомат, Майкл неохотно выкарабкался из постели и побрёл в гостиную. Источник его мучений, старое ореховое радио, всё так же мерцало тусклым глазком лампы и шумело. Но сегодня... сегодня было иначе. Это был ни шепот, ни голос Джесси, даже не просто белый шум. Это был его собственный, до боли знакомый внутренний голос, тот, что обычно звучал только в его голове. Но теперь он овладел радиоприёмником и транслировал наружу самые потаённые, самые унизительные страхи парня, те, в которых он боялся признаться даже самому себе. Майкла повергла в абсолютный, леденящий душу шок эта порочная интимность. Оно читало его мысли.
«Откуда оно знает? Откуда оно знает именно это?» — пронеслось в голове вихрем, и по телу пробежала колючая волна панического жара.
Его ладони моментально вспотели и задрожали, сердце принялось бешено колотиться где-то в горле, вытесняя воздух. В ушах зазвенело. Ему стало невыносимо душно в этих стенах, ставших тюрьмой.
Не думая, не отдавая себе отчета, Майкл выбежал на улицу. Его не смутил ни холодный воздух, ни то, что на нём была лишь пижама. Единственной целью было — бежать. Бежать прочь от этого голоса, от себя, от всего. Он нёсся, не разбирая дороги, заливаясь потом и хрипя, пока лёгкие не стали гореть огнём, а ноги не подкосились от изнеможения.
Паника, окончательная и бесповоротная, овладела им полностью. Сознание путалось, мысли рвались на клочки. Он даже не смотрел, куда бежит. От ужаса, адреналина и бессилия его стало тошнить. Спотыкаясь, он остановился, опёрся о холодную кирпичную стену и впервые осмотрелся. Узнаваемых ориентиров не было. Он сбежал прямиком на какую-то промзону, заброшенную окраину города. Холодное утро было безлюдным, и эта пустота нависала над ним давящим, жутким саваном.
Майкл побрёл вдоль гаражей, вглядываясь в туман в тщетных поисках чего-то знакомого, но тщетно. И в этот миг его осенило с кристальной, неопровержимой ясностью. Это — конец. Точка. Он больше не может так жить. Это не жизнь, это агония. Мысль, вместо того чтобы испугать, принесла странное, болезненное облегчение. Решение было принято.
Он зашёл в первый же попавшийся круглосуточный супермаркет. Под взглядом сонного продавца купил самую дешёвую тетрадь в клетку и простой карандаш. Вышел на подмерзший асфальт, прислонился к фонарному столбу и, не находя больше слов, начал выводить дрожащей рукой:
«Дорогая Джесси!
Я знаю, что, скорее всего, ты даже не прочтёшь это письмо. И, возможно, это к лучшему. Я давно хотел выразить тебе свою благодарность за те светлые моменты, что ты мне подарила. Спасибо, что всегда была рядом, поддерживала в трудную минуту, когда мир казался хоть немного менее враждебным. Всю свою вину я беру на себя. Я виню себя за то, что стал для тебя обузой, что постоянно нагружал тебя своими тёмными заботами. Я знаю, что ты устала от меня, и я тебя не виню. Пожалуйста, не вини и себя ни в чём из того, что произойдёт. Это был только мой выбор. Прости меня, если сможешь.
С огромнейшей, невысказанной любовью, твой Майк».
Майк писал, и слёзы текли по его щекам ручьями, капая на бумагу, размывая местами хрупкие буквы. Он понимал, что это прощание навсегда. Что он больше никогда не увидит её улыбки, не услышит её смеха. Она была тем последним лучиком света, который пытался пробиться сквозь его сгущающуюся тьму, и теперь он сам гасил его. С чувством странного спокойствия он аккуратно сложил исписанный листок вчетверо, спрятал его в карман пижамных брюк и медленной, решительной походкой направился в сторону загруженного утреннего шоссе.
Он вышел на обочину. Ветер хлестал по лицу. Он стоял и ждал, всматриваясь в даль, где асфальт сливался с серым небом. И дождался. Из-за поворота, сверкая фарами, вынеслась одинокая фура, несущаяся с бешеной скоростью. Водитель, уставший после ночного рейса, заметил одинокую фигуру на обочине слишком поздно.
Майк сделал один резкий шаг навстречу...
ТЫЫЩ
Громкий, тупой, приглушённый удар, похожий на упавший мешок с цементом, прокатился по тихому утру. Тормозной визг шин пронёсся по округе, но было поздно. Водитель, бледный как полотно, выскочил из кабины, уже понимая, что ничего нельзя изменить. Руки его тряслись, пока он набирал номер скорой, бормоча что-то бессвязное.
Но было уже поздно.
Это был конец. Тихий, одинокий и бесславный.