1.
– Не оглядываясь! – Карола шмыгнула покрасневшим от холода носом, закуталась в палантин и решительно зашагала по заснеженной аллее. – Идём, идём!
Да было бы на что оборачиваться. Я и без этого могу рассказать, что там. Даже в красках – правда, палитра будет до скупости сдержанной. Не май месяц.
Позади нас рядами высятся тополя. Их ослепительно чёрные, дрожащие, живые прожилки-ветви пронизывают белёсое небо. С дерева постарше со сварливым галдежом снялась стая воронов. Они сделают пару кругов наперегонки, огибая купол старой капеллы, и вернутся на своё место. Часть рассядется по надгробиям, стремясь занять те, что повыше.
А ещё позади нас идёт высокий мужчина в коротком чёрном пальто – бесшумно и плавно, словно он лис или английский камердинер. Вот он останавливается,вскидывает к глазам левое запястье, убеждается, что не опаздывает, и решает нас догнать.
Это прочлось по лицу Каролы. Если бы вы знали её с первого класса, как я – вы бы согласились, что это легко. Как будто на затылке, прямо под короткими кудрями, у неё камера, а вместо лица – монитор. А ещё она побледнела.
Я подавила вздох.
– Ты всё ещё его боишься?
– Ты просто не видела. Не видела, и всё. И не спорь.
– Не спорю. Ну и?
– Ну и... мы идём по старому кладбищу. Впрочем... неважно. Доброе утро, пан Даньковский! – Карола поспешно замазала реплику приветливым и немного виноватым оскалом.
– И вам привет, девушки, – он ничем не выказал, что всё слышал. Но, поверьте, слышал.– Как поживаете?
– Идём по старому кладбищу в школу, – похлопала ресничками Карола, продолжая скалиться.
– О, – его изогнутые брови насмешливо взметнулись вверх, – нам по пути, это не может не радовать.
– И параллельно думаем, действительно ли мы вас видим, или это нам вдруг почудилось, – ввернула я, отметая ненужные мысли. – Где вы пропадали весь этот месяц?
– Нуу-у... Какое-то время искал местечковый аналог Клуба 27 для преподов математики. Потом понял, что выдающаяся честь стать его основателем целиком и полностью принадлежит мне. Но состоять в клубе из себя самого – довольно скорбное занятие, скажу я вам. Школьников мучить куда как интереснее. Как Лютик?
– Он не особо разговорчив, но, наверное, прекрасно. Ест цветы, ходит по клавиатуре и читает Сапковского.
– Вот как! Ну, простите уж меня за него. Оправдаться могу только тем, что до переезда он и не такое творил. Сейчас расскажу...
Пан Даньковский лукаво улыбался и говорил, говорил. У него был довольно высокий, но приятный тенор с низкими обертонами. Наверное, его любили в том числе и за голос, подумала я.
Карола старательно притворялась отсутствующей, но то и дело ловила на себе его вежливый взгляд.
А я не могла успокоиться. Эта деталь, замеченная почти что случайно.
Да, я действительно по нему соскучилась, но...
Его извечная и порядком потёртая папка из чёрного кожзама. Я не могла отвести от неё взгляд.
Он заметил.
– Мне сказали, так будет более-менее прилично, – пояснил он, мгновенно сменив тему. –Но от прочей брутальщины, которую мне насоветовали, решил отказаться.
– А можно совсем нескромный вопрос?
– Давайте.
– Как?
Пан Даньковский пожал плечами и остановился у школьных ворот.
– Это не то чтобы нескромно. Просто долго, – медленно и раздумчиво сказал он. – И потом, меня сегодня об этом наверняка спросят и не раз. А если и не спросят... Давайте после занятий это обсудим?
– А...
– Алгебру сегодня веду я.
– И ещё...
Он снова взглянул на часы.
– Ах, да. Йоля, пан Грегорович очень просил вас подойти к учительской после третьего урока. – На прощание он тепло сощурил глаза – чистые, жёлто-зелёные, как у лиса. – Простите, мне ещё надо подготовиться. Приятного дня.
Он стремительно ускользнул ко входу.
– И чему тут удивляться?– спросила я себя.
Вопрос слепо побродил по синапсам головного мозга, не обнаружил ответа и угас.
Стало быть, и в самом деле нечему.
Карола, бормоча, копалась в рюкзаке.
– Ну как? Удалось заснять? – кажется, я знаю, что она пыталась проделать.
Она извлекла наконец свою зеркалку, протёрла запотевший дисплей и молча показала отснятое.
– А те, что раньше?
Спросила – и пожалела.
Заметив, что показывает снимки с другой датой, она суетливо выключила аппарат, и упрятала его обратно. Посмотрела на меня – снисходительно и жалостливо – и медленно покачала головой:
– Нельзя. Ты просто не видела.
Вот уже целый месяц, целый чёртов месяц она только этим всё и объясняет.