Я, которая не я

Путь оставался длинным, и они всё неспеша шагали вдоль пустой, давно высохшей нивы, где уже давно забылось слово «урожай». С приходом хаоса в их маленький мир мало что приросталось в земле. Не сказать, чтобы до этого люди могли прославиться этим самым крупным урожаем, но теперь его не было от слова совсем. Люди выживали, как могли, или просто падали один за другим, впадая в голодный, вечный сон. Ей часто приходилось видеть это, как они с бабушкой прятали еду. Хару часто осуждала бабушку за то, что она скрывает, что у неё имеется, но теперь она поняла. Бабушка хотела для них только самого лучшего, хотела того, чтобы они жили. Она выбирала их. С тех пор, как они больше не виделись, казалось, время снова завело свой ход. А теперь, при встрече с ней, оно снова тянулось медленно.

Силуэт Изабель шатался, но не от слабости — от чего-то незримого, что жило внутри и разъедало её изнутри, делая её чужой даже самой себе. Она не дышала — дыхание было слишком людским, слишком живым для такой сущности. Они не разговаривали, но и в тишине им было комфортно. Всё, что напоминало о зле рядом с ней, словно куда-то испарялось, будто бы она сама не была им. Может, она что-то другое? Хару хотелось спросить даже о Хинако, о том, как быстро она испарилась из её дней после той самой ситуации, о том, что происходило с самой Изабель, пока они долгое время не виделись, не было ли того, кто навредил бы ей или Сане? Было столько вопросов, но нарушать собственный покой больше не хотелось. Во всяком случае, сейчас они воссоединились, и было спокойно, как никогда.

Хару не сразу заметила, что за всё это время, кажется, её организм перестал нуждаться в еде. Она не тратила времени на это, и тогда могла оставаться более бдительной, но при этом всё равно продолжала оставаться проблемной и уязвимой. И в этот момент, когда она пропустила через свой полууснувший мозг эту мысль, её живот предательски заурчал, от чего вот-вот хотелось скрутиться. И она снова убедилась, что как только ты позволишь своему разуму обратить внимание на то, где тебе болит, он зациклится на этом, и разговор даже не о голоде. В этот момент болью о себе напомнили все раны, одна за другой напоминая о себе. Но она знала: пока болит, пока она чувствует, пока она думает, она существует, она здесь, и она жива. Саму Хару также пронизывал понемногу и наступающий холод со временем, губы неспешно приобретали синюшний оттенок, кожа становилась более бледной, а пальцы ног, кажется, и вовсе перестали ощущаться в тонкой обуви.

Хару не понимала, почему продолжает идти за Изабель. Каждый раз, когда она шла за ней, происходило что-то нехорошее. Но была ли виной тому сама Изабель или она сама, что верила и ожидала чего-то, чему не было шанса случиться? Но вот они уже идут.

Ранения всё ещё кровоточили, незаметно для неё. Но со временем перестали о себе напоминать. Со временем шаги Хару давались всё тяжелее, и она споткнулась. Раз, потом второй. Каждый раз Изабель поддерживала Хару, чтобы та не свалилась с ног. Словно под воздействием гипноза, она решилась взглянуть на ладонь, которой не так давно трогала свежие раны. Кровь на ладони была местами высохшей, а местами свежей. Ещё кровит. Хару мягко улыбалась. Ей не предлагали помощи, но своими движениями создавали поддержку. Она может идти и может справиться с этим. Постепенно мягкая улыбка сменялась на искривлённую гримассу, перемешанную с отвращением и восхищением одновременно. Словно одна эмоция застыла в её глазах, не успев смениться на нужную.

Хару не успела опомниться, как сидела на пне, а сверху на ней была тёплая накидка из животной шкуры, схожей на овечью. Сил оставалось всё меньше. Растерянно она оглядывалась то на шерсть на своих плечах, то на воду в пиале, что приподнесла ей Изабель ко рту, принуждая пить её. И она так и делала, судорожно местами проглатывая тяжело проходящую воду. Изабель, глубоко смотрящая в её глаза, не сводила с неё глаз. Её словно подменили, и теперь она выглядела иначе.

— Ты словно образы меняешь как перчатки, — с лёгкой улыбкой растянулись её сухие губы, когда она пробормотала сквозь них.

Изабель ничего не ответила, оставаясь с невозмутимым и до боли знакомым её выражением лица, провожая медленным взглядом летящую с замёрзших рук Кохару пиалу на землю. Перед её глазами всё поплыло, силуэты раздвоились, к горлу подступила тошнота. Хару практически теряла сознание и упала бы на землю, если бы её не подхватили. Кажется, она больше не руководила сама собой. Слабая, она рухнула на чужое тело, замечая прежде сияющий силуэт мотылька с привлекательным и знакомым синим свечением, который приближался прямо к ней, паря крыльями по воздуху медленно, но уверенно, словно под огромной толщей воды.

Словно в бреду и назойливый шёпот у самого уха, становившийся всё громче и настырнее, она ощутила по всему телу скользящий холодный пот, сбрасывая с себя одеяло, как от кошмарного сновидения. Хару поднялась на локти. Вокруг стояла непроглядная тьма, но ясно было, что её тело покоится всё это время в тёплой кровати. Свет был слабым, едва касаясь старой мебели, оставляя на её поверхностях серебристые отблески. Горло подло сжалось, словно невидимая рука зажала его в крепких пальцах, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Каждый глоток воздуха, вбитый в раскалённую рану, переходил в грудную клетку. Слёзы жгли её холодную кожу на щеках. Теперь она всё чаще плакала.

В груди заныло, в осознании нереальности происходящего. Она недоверяла себе. Слушая собственное дыхание, прерывистое, сдавленное, она сжимала рубашку на груди, словно она стала теснее на сто размеров.

— Почему ты плачешь?

Прикосновение холодной, нет, просто ледяной руки обратило её внимание на себя, и Хару, беспомощно оглядевшись в сторону прикосновения, попыталась вглядеться в непроглядную тьму, затаив дыхание. Жаль, что она не видела в темноте, как кошка. Для них это естественно, им там легче.

Скрежет спички о наждачку, и зажглась свеча. Цвет красно-оранжевого пламени залил маленькую ладонь, похожую на детскую, и сначала вполне похожую на человеческую. Хару, затаив дыхание, медленно взглядом поднималась по руке всё выше, пока с каждым сантиметром и нарастающим ужасом не увидела искажённое лицо собственной сестры. Чёрные впалые глазницы, бледная кожа, на которой виднелись уже трупные пятна, и это была Сана. В ужасе Хару зажмурилась, отвернувшись, так медленно, как только могла бы, чтобы не нарвать это чудовище на себя. Накрылась с головой одеялом, желая заполучить хоть каплю безопасности в этом межодеяловом пространстве, отделяющем её от этого нечто.

— Ты больше не любишь меня?

От услышанного глаза расширились от потрясения, устремляя взгляд в пустоту, ожидая худшего после услышанного, дрожаще утирала слёзы, но вместо этого услышала только детские всхлипывания, словно это нечто принялось плакать так жалобно, как это сделал бы самый обычный маленький ребёнок, вызывая в груди ощущение жалости, что начало стягиваться в тугой узел.

И тишина. Когда Хару решилась поднять одеяло, никого больше не было. Свеча горела на столе, освещая комнату, пол и стены из тёмного, приятно пахнущего дерева. Ушла? Яркий синюшный оттенок влекущего света со стороны пустого тёмного коридора освещался чем-то необычным, беспечным. Осмотревшись, в голову постепенно пришло осознание. Она в другом месте. Теперь всё реально. Это не сон.

В мгновение она спустилась на пол босыми ногами, ощущая холод деревянного пола, вызывающий мурашки, не снимая с себя одеяла, чтобы не терять хоть какой-то кусочек своей надежности. Ума не приложила Хару, как она снова оказалась в каком-то неизвестном ей месте, но ощущения страха сменились на беспечную радость, когда, осторожно ступая и убеждаясь, что никого нет больше, кроме того, что изучало столь привлекательный свет. Холодок пробежал по её коже, когда она приблизилась. Это не просто бабочка. Она не одна. Это чей-то след, чей-то взгляд издалека. Возможно, голос, неслышимый, но ощущаемый. Она не боится, наоборот — её движение наполнено чем-то древним, чем-то значимым. Она так хочет, чтобы её заметили. Она ведёт.

Холод пронзает её спину внезапно — тонкий, чужой, будто капля ледяной воды скатилась по позвоночнику, но не испарилась, а осталась, затаилась. Это не ветер, не случайное прикосновение. Это рука. Невесомая, но ощутимая. Злобы нет, только необузданный гнев читается в этом движении руки, гнетущая тоска. Вдруг её осенило.

Всё это время её вели сюда, теперь она здесь. Место, где она находится, с первых секунд было безопасным. Почему она не смогла прочувствовать этого раньше, давая место эмоциям, почему она продолжает трусить?

Напяв высокие состаренные ботинки у порога кое-как и накинув одиноко лежавшее шерстяное заранее подготовленное пальто, что одиноко покоилось на кухонном обеденном столе, она, словно обезумевшая, выбежала на улицу в потёмках за мерцающим объектом, слыша, как от его ударов о землю, а затем снова взлётов раздаётся тихое эхо, проходящее по всем деревьям. Иногда прихрамывая, она хваталась ладонью за больно пульсирующие места, где ещё недавно была свежая рана. Кто-то позаботился о ней, шагая по бугристой извилистой дороге, спотыкаясь, иногда хваталась за лесные кроны деревьев, когда неизвестное внезапно ускорялось, и догнать его казалось уже не таким лёгким.

Неожиданно для неё, и заставив прилично вздрогнуть, пробил звук часов. Старинных, и словно они стояли где-то неподалёку. Но откуда в лесу могли взяться старинные, да ещё и часы? На улице было темно, и единственное, что пришло ей в голову при всей этой дьявольской ситуации, было то, что часы пробили полночь. Такое она слышала и раньше, поэтому догадаться было не трудно, что часы символизируют переход в новый день, а значит, они пробили полночь. Мерцающий огонёк, то ли от того, что она отвлеклась, то ли потому что пришло его время угаснуть, исчез.

На удивление, саму Хару это не удивило, а перед ней виднелся желанный выход — маленькое скопление деревьев, склонившихся друг к другу, образовавшее некий проход, и манившее её к себе. Туда она и двинулась. В голове кружилось, и она иногда ощущала, как земля уходит из-под её ног, но сейчас никак нельзя было свалиться где-то здесь, из-за собственной слабости — просто нельзя. От этого нагнетающего на её ум облака раздумий прервала резкая боль в надлобной части головы, словно иглой кто-то начал сверлить в ней дыру, что заставило её зажмуриться и накрыть больное место ладонью, пытаясь уменьшить боль. Сощурившись, спустя какое-то мгновение, она смогла расслышать ясный звук воды. Словно лёгкие волны доносились к берегу и мягко ударялись о песок, размываясь и образуя в её голове картину. Откуда здесь взялось море?

Выйдя наконец из лесных потёмок и находящейся в личной собственности своей усталости, её глаза открыли вид на знакомое озеро Бива, где она видела его в последний раз, когда встретила магическим образом ещё незнакомую ей тогда Лилит, и ещё более мистическим образом выжила.

Воздух был тягучий и скользкий одновременно, и делать вдох за вдохом становилось тяжелее. Это было странно, ведь около озёр всегда дышится легче, к тому же озеро было окружено лесом, и это было несвойственно. Но в этом мире многое было несвойственным, и Хару принялась более внимательно осматривать место, тяжело переступая с одной ноги на другую, подсознательно хватаясь за грудную клетку ладонью, чтобы схватиться за кусочек личной безопасности. Оникс, раскинув лапы, лежа в вертикальном положении, покоился у берега озера, когда вода омывала его чистую, черную как смоль шерсть. Глазам она не поверила, а потому с осторожностью и застывшим дыханием принялась приближаться. Что это за чертово место? В тот момент, когда она попала сюда, времени задуматься у неё было мало, и как будто бы каждое существо в этом мире хотело отвлечь её от сути, которую так упорно от неё скрывали. Словно она одна единственная в этом мире.

Не сводя обеспокоенных глаз и нежными, напитанными надеждой и состраданием пальцами рук, провела по кошачьей холке. Она принялась ощупывать его теперь более уверенно, когда поняла — он реален. Слабый, но пульс, прощупывался у его шеи, а значит, всё ещё можно исправить. Так хотелось думать, и с этими мыслями она подняла изнеможденного кота на свои руки, ощущая прохладу в ногах от свежей воды, в которой она нечаянно оступилась, когда услышала знакомые разговоры, судя по всему, большого количества людей за собственной спиной. Языки пламени на их факелах ударили по песку, разливаясь оранжево-кровавым цветом.

Хару ощутила, как земля под ногами становится плотнее и снова реальнее. Воздух, ещё недавно пропитанный странной тягучестью потустороннего мира, стал прохладнее, бодрее, наполненный свежестью озера Бива. Оникс в её руках едва дышал, но благо был жив. Её сердце билось в такт его слабому пульсу. Она не могла позволить, чтобы и его жизнь угасла.

Тревожное происходило в воде. Ласково отражая свет, поверхность озера начинала меняться. Там, где раньше было только тихое отражение её лица, теперь плыло нечто иное. В воде, вместо привычного, спокойного образа, появилось искажённое отражение — оно было обвёрнуто туманом, неясное, словно её собственная душа начала расплываться в этом зеркале. Лицо, которое она знала, растворялось, превращаясь в нечто чуждое. Ей больше нет места в этом мире.

Тяжёлый и быстрый ветер шевелил её волосы, и в тот момент она могла почувствовать, как зловещее собственное лицо начинает смотреть на неё теперь не только из воды. Когда она неуверенно подняла голову, а затем усталый взгляд, на другом конце берега стояла она — её бабушка. В этом мире, где всё казалось зыбким, она была настоящей, твёрдой, как камень. Её взгляд, полный горечи и разочарования, заставил Хару на мгновение замереть.

— Ты вернулась, — тихо произнесла бабушка, прежде нежно, не решаясь ступить. Сначала Хару думала, что это от того, что та давно её не видела, и так же не сводила с неё своих глаз, надеясь на лучшее. Но после всматриваясь в неё глубже, бабушка задала дьявольский вопрос, которого Хару до слёз боялась. — Но кто ты теперь?

Хару молчала. Она не знала ответа.

Старуха тяжело вздохнула, её плечи и взгляд заметно поникли.

— Я надеялась, что ты выберешь людей, что вернёшься к нам. Но что я вижу? Ты пришла с мёртвыми тенями, с проклятием на своих хрупких женских плечах. Сколько ещё бед ты принесёшь?

Шаги раздались за спиной. Из темноты леса вышли люди. Их лица были искажены страхом и ненавистью. Знакомые гримасы, свойственные тем, кто много потерял, особенно свою человечность. Они поспешили обступить, воспользовавшись своим преимуществом и отталкивая старуху куда-то назад.

Каждое слово, что она говорила, превращалось в ядовитый пар, каждое движение становилось мракобесием в глазах окружающих. Она ощущала, как её сущность варится в их осуждении, как в древнем котле, где каждый взгляд, каждый жест становится токсичным.

— Ведьма. Ты связалась с проклятием. Ты привела сюда зло. Это ты нарушила границу между мирами!

— Нет... — Хару сжала в объятиях Оникса, чувствуя, как в груди закипает ярость, а к горлу подступает невиданная этому жестокому миру тоска.

— Ты принесёшь смерть, — продолжил мужчина. — За всех мёртвых, за все беды, что случились из-за тебя и твоей сестры, нужна расплата. Выбор прост: либо ты, либо он.

Толпа гудела, кто-то всхлипывал. Не то чтобы она ожидала чьей-то поддержки, но подступающая тревожная тошнота от того, как она видела, что бабушка больше не признаёт её, даже не делает вид, приносила знатное огорчение ей. Бабушка отвернулась, скрывая слёзы.

— Оставьте нас! — набираясь смелости, кричала Хару, но уже знала, что её слова бессильны.

Вряд ли кто-то из них осмелился бы подойти к ней в одиночку, поэтому, прежде чем обступить её и убедиться в том, что она беспомощна, в этом потоке чья-то рука резко выхватила у неё кота. Пальцы девушки скрючились, а сердце сжалось в ярости. Глаза вспыхнули, тёмные тени сгустились за спинами людей в её крике на подобное действие. Тяжёлый и густой ветер ударил по чужим волосам, развивая их в стороны. Всё происходило слишком быстро. Люди отшатнулись от неё, но отступать не стали.

— Принеси нам жертву, и ты сможешь уйти, — кто-то кричал из толпы.

Она увидела их — врата. Высокие, старые, неужели они ждали с того дня, как она собиралась войти в них, с того дня, как Лилит остановила её. Она была так же лукава в своей помощи ей и укрытии.

— Решай, ведьма. Ты или твой демон.

Хару нашла взгляд бабушки в толпе с последней искрой света и надежды, веки стали тяжелее, блеск медленно угасал, осознавая бессильность ситуации, уступая место пустоте. Бабушка закрыла лицо руками, а её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Никто не поможет ей здесь. Они не могли бы.

А обеспокоенная событиями Хару нервно, но решительно сделала шаг вперёд, и теперь ненавидела её. Ненавидела за то, что когда-то была похожа на неё. Бабушка оставалась такой же доброй, но слабохарактерной. И, увы, её доброта, исходившая к близким, слишком легко переходила к посторонним, рядом стоящим — предательски.

Жгучая боль пронзала её грудь, а давление нелюдей, обошедших её со всех сторон, мешало ощутить свободу. Мягко улыбаясь сквозь слёзы, она сдерживала болезненно подступивший ком к горлу, накрывая собственным концом Оникса, пряча его в свою куртку. Больше он, к сожалению, не дышал. Горячие слёзы покатились, и она горько заплакала, сквозь вытянутую улыбку, нежно накрывая в последний раз его голову. Челюсть сжималась, как люди могли быть настолько жестоки. Она задавалась, в эти секунды, лишь одним вопросом из тысячи остальных.

Как люди могли стать такими бессердечными? В мире, где зло стало неотъемлемой частью существования, они сами стали его олицетворением. Предательство — только тень этого бездушного порядка. Поднимая несчастные, залитые слезами глаза, Хару опешила. И без того бьющееся быстро сердце, ударило новой волной боли, в клочья сжимаясь. Оружие, что было направлено на неё всё это время, было выставлено, а палач, решивший унести её жизнь, был наготове всё это время. Всё это время она была близка к смерти больше, чем думала, и тогда пришло осознание. Они ближе к ней, чем она.

Злые тени за спинами людей сгущались, становясь гуще и плотнее с каждой секундой. Они змеились, тянулись к своим жертвам, шевелились, будто дышали в унисон с умирающим миром. А растянувшееся лицо в жуткой широкой улыбке искажалось в теле, переступая из одного дерева за другое, больше не скрывалось, напоминая ей уже знакомую Хинако, вытягивая отвратительную длинную руку, маша ею в стороны, так, словно каждое движение давалось ей с трудом. Она имитирует приветствие.

Тишина...

У врат Тории, где начало и конец сплетаются в бесконечный круг, стоящее оно смотрело на неё как на сломанный механизм, который никогда не работал так, как должен был. В глазах Хинако не было злобы, но и сострадания в них тоже не нашлось — только бесконечное знание и усталость существа, живущего вне времени.

Не чудовище, а нечто иное, странно совершённое.

Её длинные чёрные, гладкие, мокрые насквозь волосы спускались по плечам и исчезали в складках чёрного одеяния, лёгкого, как дым, но плотного, скрывающего всё, кроме её лица и тонких, почти неестественно белых рук. Всё было слишком правильно, слишком безупречно, и в этой красоте было что-то нечеловеческое. Уста, будто созданные для загадочных слов, глаза, в которых невозможно было прочитать ни злобы, ни жалости — лишь что-то глубокое, древнее, несгибаемое.

Это была не та Хинако, которую Хару видела в лесу — не чудовище, не ночной кошмар. Перед ней стояло не зверь, а существо, которому не нужна была угроза, чтобы внушать страх. Чистая, не тронутая временем. Но кое-что обратило на себя её внимание. Её одежда была влажной, как будто она только что вынырнула из воды, но нет, она не могла быть мокрой до такого состояния, просто появившись.

Хару почувствовала холод, когда бабочка снова поднялась в воздух и легонько коснулась её. Лёгкое прикосновение — но за ним скрывалось нечто большее, нечто, от чего внутри всё сжалось. Память, тоска, боль, чей-то последний несказанный вздох.

Из пустоты родился свет — крошечный, зыбкий, дрожащий, но слишком чистый для этого мёртвого пространства. Бирюзово-синяя бабочка, невесомая, как пепел сгорающего мира, вынырнула из темноты, распахивая безупречные крылья.

Она опустилась на ладонь Хинако, растворяясь. Неосторожный взгляд мог бы принять её за простое создание, но в её движениях таилось что-то иное — не живое, не мёртвое, не принадлежащее ни свету, ни тьме. Это был только фрагмент мечты Хару, что, конечно, растворялся, едва она начинала к нему тянуться.

Шёпот...

Он не был голосом, но отзывался под кожей, проскальзывал сквозь сознание, оставляя ощущение чьего-то незавершённого присутствия. Чувство Хару жило в её крови, в каждом движении, в каждом взгляде, который она ловила на себе. Оно было старше, чем страх, сильнее, чем сомнения.

— Ты боишься? — задало оно словно риторический вопрос, специально подстроив свой образ. Её голос был мягок, но не тёпел, как тихий шелест ветра в безжизненном поле. — Это иллюзия для тех, кто надеется. Надежда — самая коварная из всех человеческих болезней. Она обещала тебе, что есть выбор?

Хару не могла ответить. Холод сковал её губы, лёгкими нельзя было дышать.

— Ты слышишь? — Хинако наклонилась ближе, прикоснулась к её груди, где едва слышно билось сердце, ткнула грубо острием загрязнённого ногтя, что выдавало её личину через маленький нюанс. — Это твоя жизнь. Ничтожный, дрожащий звук. Ты всю дорогу цеплялась за него, как будто он что-то значит. Но твоё бытие — всего лишь отсрочка.

Темнота вокруг сгустилась, став плотной, давящей. Пространство не существовало, только она и Хинако, только этот голос, проникший в самые глубины сознания.

— Все, кого ты любила, ради чего здесь. Ты слышишь их сейчас? — в голосе слышалась лёгкая насмешка. — Они ведь ушли, и обязательно заберут тебя с собой. Ты с самого начала считала меня чудовищем. Легко судить, смотря изнутри своей клетки. И даже я не пришла сюда, чтобы убить тебя, Хару. Я пришла сюда, чтобы освободить тебя от иллюзий.

Её холодное, мокрое прикосновение к ничтожному — не только холод, но и столкновение с абсолютным отсутствием смысла. Пустота. Она текла сквозь века, незримая, незыблемая. Была до первых голосов и останется после последнего вздоха. Мы — лишь след на воде, дрожащий миг в её ликующей вечности.

Последний, отчаянный удар сердца.

— Но, — Хинако медленно провела пальцами по её волосам, словно укладывая для последнего сна, — тебе повезло. Ты увидела истину. А значит, тебе не придётся больше лгать самой себе.

Влага стекала с её губ. Время возобновило свой ход.

Возвращённая в реальность, она теперь заливалась слезами, громко плача, прижимая к себе тело бездыханного кота. Небо окрасилось кровавым цветом, будто сама ткань реальности истекала болью существ. Зло наступало. Апокалипсис больше не был разговором, шумом в чьих-то домах, или страхом на чьих-то дрожащих губах — он происходил здесь и сейчас, в эту секунду произойдёт неминуемое горе с этими людьми.

Но люди, окружившие Хару, не ведали этого. Они не замечали, как их собственные тени становились частью чего-то страшного, необратимой чуждой боли, становясь слепыми в собственной. Они грозили ей, обвиняли её, требовали выбора. Но Кохару больше слушать не стала.

Охваченная инстинктивным ужасом, она бросилась бежать, прижимая к себе бездыханное тело и стирая стянувшие кожу слёзы. Бежать прочь от осуждения или прочь от неотвратимого конца.

Выстрел из ружья настиг её. Тоска, разлитая в зрачках, разочарование, осевшее где-то в уголках рта. Острая, жгучая боль пронзила сердце, и её шаги прервались. Тело дёрнулось в последний порыв жизни, но силы покидали её с каждым биением ослабевшего сердца. Она почти упала. Воздух застрял в её лёгких, превращаясь в хрип. Времени больше не осталось, больше нечего планировать — лишь пульсирующее отчаяние, с каждым ударом сердца вытекающее вместе с кровью. Мир размывался перед глазами, и, захватываясь ладонью, сдирая в последний раз с ладони кожу о выступающие острия дерева, она свалилась навеки, больше не сражаясь.

Вокруг завывал хаос. Зловещие существа, до сих пор притаившиеся в тенях, как по приказу вырвались наружу. Пожирали они всех, без разбора, сметая с лица земли всё живое. Никто не был спасён, никто не был щажён. Люди, что только что грозились ей, исчезали в этой темноте, их крики сливались в один общий хор агонии. А её ещё когда-то родная бабушка и её голос, полный мольбы, захлебнулся в темноте. Где-то внутри что-то сгорело. Кохаруна опустила веки. Может, если долго не смотреть, мир исчезнет сам по себе.

Но Хару не удалось услышать этого, к сожалению или к счастью. И, найдя последние силы подняться, желая увидеть хоть что-то в беспроглядной тьме и глухой тишине, образ Изабель настиг её взор, а ласковый воздух нежил лицо. Изабель подняла голову, и их взгляды встретились в затаённом дыхании. Чужой взгляд скользил по её лицу, задерживался на чертах, будто невидимо обрисовывал каждую линию, впитывал её, будто хотел запомнить, сохранить, оставить внутри себя. Родная, теперь тёплая ладонь со стороны взялась покрепче за Хару, внутри зияющая пустота, и не потому, что тело умирает. А потому, что всё уже погибло раньше. Образ Саны теперь был прежним, а глаза её, полные отчаяния, пропускали неизменную вновь вспыхнувшую искру счастья. В эти последние мгновения она поняла: любовь не исчезает. Она не может принадлежать, не может заканчиваться. Она просто есть. Тяжёлая, глубокая, оставившая шрамы внутри, но бесконечно тёплая.

Тьма не поглотила её. Она стала ею.

Когда дыхание остановилось, когда сердце сделало дрожащий удар, Хару не исчезла. Что-то проникло в её кости, наполнило её изнутри, вытесняя хрупкость человеческой оболочки.

Тело больше не было тяжёлым. Оно не было телом вовсе.

Мир перед ней вспыхнул по-другому. Чётче, глубже. Она увидела нити, что связывали реальность, слышала звуки, которых раньше не существовало, оставляя лежать бездыханное бледное тело у врат тории Исэ. Ветры, мягко тянущиеся над поверхностью озера, касались её одежды, развевая белую ткань, как лёгкую дымку, будто сама природа пыталась прикрыть её, укутать в последнюю тишину.

Дух её прошлого уходил в тьму, а может быть, в свободу. Туда, куда он вёл её с Саной с самого начала.Путь оставался длинным, и они всё неспеша шагали вдоль пустой, давно высохшей нивы, где уже давно забылось слово «урожай». С приходом хаоса в их маленький мир мало что приросталось в земле. Не сказать, чтобы до этого люди могли прославиться этим самым крупным урожаем, но теперь его не было от слова совсем. Люди выживали, как могли, или просто падали один за другим, впадая в голодный, вечный сон. Ей часто приходилось видеть это, как они с бабушкой прятали еду. Хару часто осуждала бабушку за то, что она скрывает, что у неё имеется, но теперь она поняла. Бабушка хотела для них только самого лучшего, хотела того, чтобы они жили. Она выбирала их. С тех пор, как они больше не виделись, казалось, время снова завело свой ход. А теперь, при встрече с ней, оно снова тянулось медленно.

Силуэт Изабель шатался, но не от слабости — от чего-то незримого, что жило внутри и разъедало её изнутри, делая её чужой даже самой себе. Она не дышала — дыхание было слишком людским, слишком живым для такой сущности. Они не разговаривали, но и в тишине им было комфортно. Всё, что напоминало о зле рядом с ней, словно куда-то испарялось, будто бы она сама не была им. Может, она что-то другое? Хару хотелось спросить даже о Хинако, о том, как быстро она испарилась из её дней после той самой ситуации, о том, что происходило с самой Изабель, пока они долгое время не виделись, не было ли того, кто навредил бы ей или Сане? Было столько вопросов, но нарушать собственный покой больше не хотелось. Во всяком случае, сейчас они воссоединились, и было спокойно, как никогда.

Хару не сразу заметила, что за всё это время, кажется, её организм перестал нуждаться в еде. Она не тратила времени на это, и тогда могла оставаться более бдительной, но при этом всё равно продолжала оставаться проблемной и уязвимой. И в этот момент, когда она пропустила через свой полууснувший мозг эту мысль, её живот предательски заурчал, от чего вот-вот хотелось скрутиться. И она снова убедилась, что как только ты позволишь своему разуму обратить внимание на то, где тебе болит, он зациклится на этом, и разговор даже не о голоде. В этот момент болью о себе напомнили все раны, одна за другой напоминая о себе. Но она знала: пока болит, пока она чувствует, пока она думает, она существует, она здесь, и она жива. Саму Хару также пронизывал понемногу и наступающий холод со временем, губы неспешно приобретали синюшний оттенок, кожа становилась более бледной, а пальцы ног, кажется, и вовсе перестали ощущаться в тонкой обуви.

Хару не понимала, почему продолжает идти за Изабель. Каждый раз, когда она шла за ней, происходило что-то нехорошее. Но была ли виной тому сама Изабель или она сама, что верила и ожидала чего-то, чему не было шанса случиться? Но вот они уже идут.

Ранения всё ещё кровоточили, незаметно для неё. Но со временем перестали о себе напоминать. Со временем шаги Хару давались всё тяжелее, и она споткнулась. Раз, потом второй. Каждый раз Изабель поддерживала Хару, чтобы та не свалилась с ног. Словно под воздействием гипноза, она решилась взглянуть на ладонь, которой не так давно трогала свежие раны. Кровь на ладони была местами высохшей, а местами свежей. Ещё кровит. Хару мягко улыбалась. Ей не предлагали помощи, но своими движениями создавали поддержку. Она может идти и может справиться с этим. Постепенно мягкая улыбка сменялась на искривлённую гримассу, перемешанную с отвращением и восхищением одновременно. Словно одна эмоция застыла в её глазах, не успев смениться на нужную.

Хару не успела опомниться, как сидела на пне, а сверху на ней была тёплая накидка из животной шкуры, схожей на овечью. Сил оставалось всё меньше. Растерянно она оглядывалась то на шерсть на своих плечах, то на воду в пиале, что приподнесла ей Изабель ко рту, принуждая пить её. И она так и делала, судорожно местами проглатывая тяжело проходящую воду. Изабель, глубоко смотрящая в её глаза, не сводила с неё глаз. Её словно подменили, и теперь она выглядела иначе.

— Ты словно образы меняешь как перчатки, — с лёгкой улыбкой растянулись её сухие губы, когда она пробормотала сквозь них.

Изабель ничего не ответила, оставаясь с невозмутимым и до боли знакомым её выражением лица, провожая медленным взглядом летящую с замёрзших рук Кохару пиалу на землю. Перед её глазами всё поплыло, силуэты раздвоились, к горлу подступила тошнота. Хару практически теряла сознание и упала бы на землю, если бы её не подхватили. Кажется, она больше не руководила сама собой. Слабая, она рухнула на чужое тело, замечая прежде сияющий силуэт мотылька с привлекательным и знакомым синим свечением, который приближался прямо к ней, паря крыльями по воздуху медленно, но уверенно, словно под огромной толщей воды.

Словно в бреду и назойливый шёпот у самого уха, становившийся всё громче и настырнее, она ощутила по всему телу скользящий холодный пот, сбрасывая с себя одеяло, как от кошмарного сновидения. Хару поднялась на локти. Вокруг стояла непроглядная тьма, но ясно было, что её тело покоится всё это время в тёплой кровати. Свет был слабым, едва касаясь старой мебели, оставляя на её поверхностях серебристые отблески. Горло подло сжалось, словно невидимая рука зажала его в крепких пальцах, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Каждый глоток воздуха, вбитый в раскалённую рану, переходил в грудную клетку. Слёзы жгли её холодную кожу на щеках. Теперь она всё чаще плакала.

В груди заныло, в осознании нереальности происходящего. Она недоверяла себе. Слушая собственное дыхание, прерывистое, сдавленное, она сжимала рубашку на груди, словно она стала теснее на сто размеров.

— Почему ты плачешь?

Прикосновение холодной, нет, просто ледяной руки обратило её внимание на себя, и Хару, беспомощно оглядевшись в сторону прикосновения, попыталась вглядеться в непроглядную тьму, затаив дыхание. Жаль, что она не видела в темноте, как кошка. Для них это естественно, им там легче.

Скрежет спички о наждачку, и зажглась свеча. Цвет красно-оранжевого пламени залил маленькую ладонь, похожую на детскую, и сначала вполне похожую на человеческую. Хару, затаив дыхание, медленно взглядом поднималась по руке всё выше, пока с каждым сантиметром и нарастающим ужасом не увидела искажённое лицо собственной сестры. Чёрные впалые глазницы, бледная кожа, на которой виднелись уже трупные пятна, и это была Сана. В ужасе Хару зажмурилась, отвернувшись, так медленно, как только могла бы, чтобы не нарвать это чудовище на себя. Накрылась с головой одеялом, желая заполучить хоть каплю безопасности в этом межодеяловом пространстве, отделяющем её от этого нечто.

— Ты больше не любишь меня?

От услышанного глаза расширились от потрясения, устремляя взгляд в пустоту, ожидая худшего после услышанного, дрожаще утирала слёзы, но вместо этого услышала только детские всхлипывания, словно это нечто принялось плакать так жалобно, как это сделал бы самый обычный маленький ребёнок, вызывая в груди ощущение жалости, что начало стягиваться в тугой узел.

И тишина. Когда Хару решилась поднять одеяло, никого больше не было. Свеча горела на столе, освещая комнату, пол и стены из тёмного, приятно пахнущего дерева. Ушла? Яркий синюшный оттенок влекущего света со стороны пустого тёмного коридора освещался чем-то необычным, беспечным. Осмотревшись, в голову постепенно пришло осознание. Она в другом месте. Теперь всё реально. Это не сон.

В мгновение она спустилась на пол босыми ногами, ощущая холод деревянного пола, вызывающий мурашки, не снимая с себя одеяла, чтобы не терять хоть какой-то кусочек своей надежности. Ума не приложила Хару, как она снова оказалась в каком-то неизвестном ей месте, но ощущения страха сменились на беспечную радость, когда, осторожно ступая и убеждаясь, что никого нет больше, кроме того, что изучало столь привлекательный свет. Холодок пробежал по её коже, когда она приблизилась. Это не просто бабочка. Она не одна. Это чей-то след, чей-то взгляд издалека. Возможно, голос, неслышимый, но ощущаемый. Она не боится, наоборот — её движение наполнено чем-то древним, чем-то значимым. Она так хочет, чтобы её заметили. Она ведёт.

Холод пронзает её спину внезапно — тонкий, чужой, будто капля ледяной воды скатилась по позвоночнику, но не испарилась, а осталась, затаилась. Это не ветер, не случайное прикосновение. Это рука. Невесомая, но ощутимая. Злобы нет, только необузданный гнев читается в этом движении руки, гнетущая тоска. Вдруг её осенило.

Всё это время её вели сюда, теперь она здесь. Место, где она находится, с первых секунд было безопасным. Почему она не смогла прочувствовать этого раньше, давая место эмоциям, почему она продолжает трусить?

Напяв высокие состаренные ботинки у порога кое-как и накинув одиноко лежавшее шерстяное заранее подготовленное пальто, что одиноко покоилось на кухонном обеденном столе, она, словно обезумевшая, выбежала на улицу в потёмках за мерцающим объектом, слыша, как от его ударов о землю, а затем снова взлётов раздаётся тихое эхо, проходящее по всем деревьям. Иногда прихрамывая, она хваталась ладонью за больно пульсирующие места, где ещё недавно была свежая рана. Кто-то позаботился о ней, шагая по бугристой извилистой дороге, спотыкаясь, иногда хваталась за лесные кроны деревьев, когда неизвестное внезапно ускорялось, и догнать его казалось уже не таким лёгким.

Неожиданно для неё, и заставив прилично вздрогнуть, пробил звук часов. Старинных, и словно они стояли где-то неподалёку. Но откуда в лесу могли взяться старинные, да ещё и часы? На улице было темно, и единственное, что пришло ей в голову при всей этой дьявольской ситуации, было то, что часы пробили полночь. Такое она слышала и раньше, поэтому догадаться было не трудно, что часы символизируют переход в новый день, а значит, они пробили полночь. Мерцающий огонёк, то ли от того, что она отвлеклась, то ли потому что пришло его время угаснуть, исчез.

На удивление, саму Хару это не удивило, а перед ней виднелся желанный выход — маленькое скопление деревьев, склонившихся друг к другу, образовавшее некий проход, и манившее её к себе. Туда она и двинулась. В голове кружилось, и она иногда ощущала, как земля уходит из-под её ног, но сейчас никак нельзя было свалиться где-то здесь, из-за собственной слабости — просто нельзя. От этого нагнетающего на её ум облака раздумий прервала резкая боль в надлобной части головы, словно иглой кто-то начал сверлить в ней дыру, что заставило её зажмуриться и накрыть больное место ладонью, пытаясь уменьшить боль. Сощурившись, спустя какое-то мгновение, она смогла расслышать ясный звук воды. Словно лёгкие волны доносились к берегу и мягко ударялись о песок, размываясь и образуя в её голове картину. Откуда здесь взялось море?

Выйдя наконец из лесных потёмок и находящейся в личной собственности своей усталости, её глаза открыли вид на знакомое озеро Бива, где она видела его в последний раз, когда встретила магическим образом ещё незнакомую ей тогда Лилит, и ещё более мистическим образом выжила.

Воздух был тягучий и скользкий одновременно, и делать вдох за вдохом становилось тяжелее. Это было странно, ведь около озёр всегда дышится легче, к тому же озеро было окружено лесом, и это было несвойственно. Но в этом мире многое было несвойственным, и Хару принялась более внимательно осматривать место, тяжело переступая с одной ноги на другую, подсознательно хватаясь за грудную клетку ладонью, чтобы схватиться за кусочек личной безопасности. Оникс, раскинув лапы, лежа в вертикальном положении, покоился у берега озера, когда вода омывала его чистую, черную как смоль шерсть. Глазам она не поверила, а потому с осторожностью и застывшим дыханием принялась приближаться. Что это за чертово место? В тот момент, когда она попала сюда, времени задуматься у неё было мало, и как будто бы каждое существо в этом мире хотело отвлечь её от сути, которую так упорно от неё скрывали. Словно она одна единственная в этом мире.

Не сводя обеспокоенных глаз и нежными, напитанными надеждой и состраданием пальцами рук, провела по кошачьей холке. Она принялась ощупывать его теперь более уверенно, когда поняла — он реален. Слабый, но пульс, прощупывался у его шеи, а значит, всё ещё можно исправить. Так хотелось думать, и с этими мыслями она подняла изнеможденного кота на свои руки, ощущая прохладу в ногах от свежей воды, в которой она нечаянно оступилась, когда услышала знакомые разговоры, судя по всему, большого количества людей за собственной спиной. Языки пламени на их факелах ударили по песку, разливаясь оранжево-кровавым цветом.

Хару ощутила, как земля под ногами становится плотнее и снова реальнее. Воздух, ещё недавно пропитанный странной тягучестью потустороннего мира, стал прохладнее, бодрее, наполненный свежестью озера Бива. Оникс в её руках едва дышал, но благо был жив. Её сердце билось в такт его слабому пульсу. Она не могла позволить, чтобы и его жизнь угасла.

Тревожное происходило в воде. Ласково отражая свет, поверхность озера начинала меняться. Там, где раньше было только тихое отражение её лица, теперь плыло нечто иное. В воде, вместо привычного, спокойного образа, появилось искажённое отражение — оно было обвёрнуто туманом, неясное, словно её собственная душа начала расплываться в этом зеркале. Лицо, которое она знала, растворялось, превращаясь в нечто чуждое. Ей больше нет места в этом мире.

Тяжёлый и быстрый ветер шевелил её волосы, и в тот момент она могла почувствовать, как зловещее собственное лицо начинает смотреть на неё теперь не только из воды. Когда она неуверенно подняла голову, а затем усталый взгляд, на другом конце берега стояла она — её бабушка. В этом мире, где всё казалось зыбким, она была настоящей, твёрдой, как камень. Её взгляд, полный горечи и разочарования, заставил Хару на мгновение замереть.

— Ты вернулась, — тихо произнесла бабушка, прежде нежно, не решаясь ступить. Сначала Хару думала, что это от того, что та давно её не видела, и так же не сводила с неё своих глаз, надеясь на лучшее. Но после всматриваясь в неё глубже, бабушка задала дьявольский вопрос, которого Хару до слёз боялась. — Но кто ты теперь?

Хару молчала. Она не знала ответа.

Старуха тяжело вздохнула, её плечи и взгляд заметно поникли.

— Я надеялась, что ты выберешь людей, что вернёшься к нам. Но что я вижу? Ты пришла с мёртвыми тенями, с проклятием на своих хрупких женских плечах. Сколько ещё бед ты принесёшь?

Шаги раздались за спиной. Из темноты леса вышли люди. Их лица были искажены страхом и ненавистью. Знакомые гримасы, свойственные тем, кто много потерял, особенно свою человечность. Они поспешили обступить, воспользовавшись своим преимуществом и отталкивая старуху куда-то назад.

Каждое слово, что она говорила, превращалось в ядовитый пар, каждое движение становилось мракобесием в глазах окружающих. Она ощущала, как её сущность варится в их осуждении, как в древнем котле, где каждый взгляд, каждый жест становится токсичным.

— Ведьма. Ты связалась с проклятием. Ты привела сюда зло. Это ты нарушила границу между мирами!

— Нет... — Хару сжала в объятиях Оникса, чувствуя, как в груди закипает ярость, а к горлу подступает невиданная этому жестокому миру тоска.

— Ты принесёшь смерть, — продолжил мужчина. — За всех мёртвых, за все беды, что случились из-за тебя и твоей сестры, нужна расплата. Выбор прост: либо ты, либо он.

Толпа гудела, кто-то всхлипывал. Не то чтобы она ожидала чьей-то поддержки, но подступающая тревожная тошнота от того, как она видела, что бабушка больше не признаёт её, даже не делает вид, приносила знатное огорчение ей. Бабушка отвернулась, скрывая слёзы.

— Оставьте нас! — набираясь смелости, кричала Хару, но уже знала, что её слова бессильны.

Вряд ли кто-то из них осмелился бы подойти к ней в одиночку, поэтому, прежде чем обступить её и убедиться в том, что она беспомощна, в этом потоке чья-то рука резко выхватила у неё кота. Пальцы девушки скрючились, а сердце сжалось в ярости. Глаза вспыхнули, тёмные тени сгустились за спинами людей в её крике на подобное действие. Тяжёлый и густой ветер ударил по чужим волосам, развивая их в стороны. Всё происходило слишком быстро. Люди отшатнулись от неё, но отступать не стали.

— Принеси нам жертву, и ты сможешь уйти, — кто-то кричал из толпы.

Она увидела их — врата. Высокие, старые, неужели они ждали с того дня, как она собиралась войти в них, с того дня, как Лилит остановила её. Она была так же лукава в своей помощи ей и укрытии.

— Решай, ведьма. Ты или твой демон.

Хару нашла взгляд бабушки в толпе с последней искрой света и надежды, веки стали тяжелее, блеск медленно угасал, осознавая бессильность ситуации, уступая место пустоте. Бабушка закрыла лицо руками, а её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Никто не поможет ей здесь. Они не могли бы.

А обеспокоенная событиями Хару нервно, но решительно сделала шаг вперёд, и теперь ненавидела её. Ненавидела за то, что когда-то была похожа на неё. Бабушка оставалась такой же доброй, но слабохарактерной. И, увы, её доброта, исходившая к близким, слишком легко переходила к посторонним, рядом стоящим — предательски.

Жгучая боль пронзала её грудь, а давление нелюдей, обошедших её со всех сторон, мешало ощутить свободу. Мягко улыбаясь сквозь слёзы, она сдерживала болезненно подступивший ком к горлу, накрывая собственным концом Оникса, пряча его в свою куртку. Больше он, к сожалению, не дышал. Горячие слёзы покатились, и она горько заплакала, сквозь вытянутую улыбку, нежно накрывая в последний раз его голову. Челюсть сжималась, как люди могли быть настолько жестоки. Она задавалась, в эти секунды, лишь одним вопросом из тысячи остальных.

Как люди могли стать такими бессердечными? В мире, где зло стало неотъемлемой частью существования, они сами стали его олицетворением. Предательство — только тень этого бездушного порядка. Поднимая несчастные, залитые слезами глаза, Хару опешила. И без того бьющееся быстро сердце, ударило новой волной боли, в клочья сжимаясь. Оружие, что было направлено на неё всё это время, было выставлено, а палач, решивший унести её жизнь, был наготове всё это время. Всё это время она была близка к смерти больше, чем думала, и тогда пришло осознание. Они ближе к ней, чем она.

Злые тени за спинами людей сгущались, становясь гуще и плотнее с каждой секундой. Они змеились, тянулись к своим жертвам, шевелились, будто дышали в унисон с умирающим миром. А растянувшееся лицо в жуткой широкой улыбке искажалось в теле, переступая из одного дерева за другое, больше не скрывалось, напоминая ей уже знакомую Хинако, вытягивая отвратительную длинную руку, маша ею в стороны, так, словно каждое движение давалось ей с трудом. Она имитирует приветствие.

Тишина...

У врат Тории, где начало и конец сплетаются в бесконечный круг, стоящее оно смотрело на неё как на сломанный механизм, который никогда не работал так, как должен был. В глазах Хинако не было злобы, но и сострадания в них тоже не нашлось — только бесконечное знание и усталость существа, живущего вне времени.

Не чудовище, а нечто иное, странно совершённое.

Её длинные чёрные, гладкие, мокрые насквозь волосы спускались по плечам и исчезали в складках чёрного одеяния, лёгкого, как дым, но плотного, скрывающего всё, кроме её лица и тонких, почти неестественно белых рук. Всё было слишком правильно, слишком безупречно, и в этой красоте было что-то нечеловеческое. Уста, будто созданные для загадочных слов, глаза, в которых невозможно было прочитать ни злобы, ни жалости — лишь что-то глубокое, древнее, несгибаемое.

Это была не та Хинако, которую Хару видела в лесу — не чудовище, не ночной кошмар. Перед ней стояло не зверь, а существо, которому не нужна была угроза, чтобы внушать страх. Чистая, не тронутая временем. Но кое-что обратило на себя её внимание. Её одежда была влажной, как будто она только что вынырнула из воды, но нет, она не могла быть мокрой до такого состояния, просто появившись.

Хару почувствовала холод, когда бабочка снова поднялась в воздух и легонько коснулась её. Лёгкое прикосновение — но за ним скрывалось нечто большее, нечто, от чего внутри всё сжалось. Память, тоска, боль, чей-то последний несказанный вздох.

Из пустоты родился свет — крошечный, зыбкий, дрожащий, но слишком чистый для этого мёртвого пространства. Бирюзово-синяя бабочка, невесомая, как пепел сгорающего мира, вынырнула из темноты, распахивая безупречные крылья.

Она опустилась на ладонь Хинако, растворяясь. Неосторожный взгляд мог бы принять её за простое создание, но в её движениях таилось что-то иное — не живое, не мёртвое, не принадлежащее ни свету, ни тьме. Это был только фрагмент мечты Хару, что, конечно, растворялся, едва она начинала к нему тянуться.

Шёпот...

Он не был голосом, но отзывался под кожей, проскальзывал сквозь сознание, оставляя ощущение чьего-то незавершённого присутствия. Чувство Хару жило в её крови, в каждом движении, в каждом взгляде, который она ловила на себе. Оно было старше, чем страх, сильнее, чем сомнения.

— Ты боишься? — задало оно словно риторический вопрос, специально подстроив свой образ. Её голос был мягок, но не тёпел, как тихий шелест ветра в безжизненном поле. — Это иллюзия для тех, кто надеется. Надежда — самая коварная из всех человеческих болезней. Она обещала тебе, что есть выбор?

Хару не могла ответить. Холод сковал её губы, лёгкими нельзя было дышать.

— Ты слышишь? — Хинако наклонилась ближе, прикоснулась к её груди, где едва слышно билось сердце, ткнула грубо острием загрязнённого ногтя, что выдавало её личину через маленький нюанс. — Это твоя жизнь. Ничтожный, дрожащий звук. Ты всю дорогу цеплялась за него, как будто он что-то значит. Но твоё бытие — всего лишь отсрочка.

Темнота вокруг сгустилась, став плотной, давящей. Пространство не существовало, только она и Хинако, только этот голос, проникший в самые глубины сознания.

— Все, кого ты любила, ради чего здесь. Ты слышишь их сейчас? — в голосе слышалась лёгкая насмешка. — Они ведь ушли, и обязательно заберут тебя с собой. Ты с самого начала считала меня чудовищем. Легко судить, смотря изнутри своей клетки. И даже я не пришла сюда, чтобы убить тебя, Хару. Я пришла сюда, чтобы освободить тебя от иллюзий.

Её холодное, мокрое прикосновение к ничтожному — не только холод, но и столкновение с абсолютным отсутствием смысла. Пустота. Она текла сквозь века, незримая, незыблемая. Была до первых голосов и останется после последнего вздоха. Мы — лишь след на воде, дрожащий миг в её ликующей вечности.

Последний, отчаянный удар сердца.

— Но, — Хинако медленно провела пальцами по её волосам, словно укладывая для последнего сна, — тебе повезло. Ты увидела истину. А значит, тебе не придётся больше лгать самой себе.

Влага стекала с её губ. Время возобновило свой ход.

Возвращённая в реальность, она теперь заливалась слезами, громко плача, прижимая к себе тело бездыханного кота. Небо окрасилось кровавым цветом, будто сама ткань реальности истекала болью существ. Зло наступало. Апокалипсис больше не был разговором, шумом в чьих-то домах, или страхом на чьих-то дрожащих губах — он происходил здесь и сейчас, в эту секунду произойдёт неминуемое горе с этими людьми.

Но люди, окружившие Хару, не ведали этого. Они не замечали, как их собственные тени становились частью чего-то страшного, необратимой чуждой боли, становясь слепыми в собственной. Они грозили ей, обвиняли её, требовали выбора. Но Кохару больше слушать не стала.

Охваченная инстинктивным ужасом, она бросилась бежать, прижимая к себе бездыханное тело и стирая стянувшие кожу слёзы. Бежать прочь от осуждения или прочь от неотвратимого конца.

Выстрел из ружья настиг её. Тоска, разлитая в зрачках, разочарование, осевшее где-то в уголках рта. Острая, жгучая боль пронзила сердце, и её шаги прервались. Тело дёрнулось в последний порыв жизни, но силы покидали её с каждым биением ослабевшего сердца. Она почти упала. Воздух застрял в её лёгких, превращаясь в хрип. Времени больше не осталось, больше нечего планировать — лишь пульсирующее отчаяние, с каждым ударом сердца вытекающее вместе с кровью. Мир размывался перед глазами, и, захватываясь ладонью, сдирая в последний раз с ладони кожу о выступающие острия дерева, она свалилась навеки, больше не сражаясь.

Вокруг завывал хаос. Зловещие существа, до сих пор притаившиеся в тенях, как по приказу вырвались наружу. Пожирали они всех, без разбора, сметая с лица земли всё живое. Никто не был спасён, никто не был щажён. Люди, что только что грозились ей, исчезали в этой темноте, их крики сливались в один общий хор агонии. А её ещё когда-то родная бабушка и её голос, полный мольбы, захлебнулся в темноте. Где-то внутри что-то сгорело. Кохаруна опустила веки. Может, если долго не смотреть, мир исчезнет сам по себе.

Но Хару не удалось услышать этого, к сожалению или к счастью. И, найдя последние силы подняться, желая увидеть хоть что-то в беспроглядной тьме и глухой тишине, образ Изабель настиг её взор, а ласковый воздух нежил лицо. Изабель подняла голову, и их взгляды встретились в затаённом дыхании. Чужой взгляд скользил по её лицу, задерживался на чертах, будто невидимо обрисовывал каждую линию, впитывал её, будто хотел запомнить, сохранить, оставить внутри себя. Родная, теперь тёплая ладонь со стороны взялась покрепче за Хару, внутри зияющая пустота, и не потому, что тело умирает. А потому, что всё уже погибло раньше. Образ Саны теперь был прежним, а глаза её, полные отчаяния, пропускали неизменную вновь вспыхнувшую искру счастья. В эти последние мгновения она поняла: любовь не исчезает. Она не может принадлежать, не может заканчиваться. Она просто есть. Тяжёлая, глубокая, оставившая шрамы внутри, но бесконечно тёплая.

Тьма не поглотила её. Она стала ею.

Когда дыхание остановилось, когда сердце сделало дрожащий удар, Хару не исчезла. Что-то проникло в её кости, наполнило её изнутри, вытесняя хрупкость человеческой оболочки.

Тело больше не было тяжёлым. Оно не было телом вовсе.

Мир перед ней вспыхнул по-другому. Чётче, глубже. Она увидела нити, что связывали реальность, слышала звуки, которых раньше не существовало, оставляя лежать бездыханное бледное тело у врат тории Исэ. Ветры, мягко тянущиеся над поверхностью озера, касались её одежды, развевая белую ткань, как лёгкую дымку, будто сама природа пыталась прикрыть её, укутать в последнюю тишину.

Дух её прошлого уходил в тьму, а может быть, в свободу. Туда, куда он вёл её с Саной с самого начала.