"Метка луны" - Глава 4: Под луной и под ним
Его дыхание было жарким, почти обжигающим. Он смотрел на неё, не как мужчина. Как зверь. Как Альфа над альфами. И Виктория, хоть и чувствовала, как в ней поднимается жар, инстинкт, желание — не отступила.
— Я не твоя, — прошипела она, грудь вздымалась от ярости. — Ты не посмеешь...
Он не ответил словами.
Он обратился.
Громкий, хрустящий щелчок костей, серебро света на коже — и перед ней стоял волк. Огромный, чёрный, с гривой, как у короля. Лапы, как у чудовища, и глаза — золото огня. Он шагнул вперёд, и стая Виктории — даже её личные волки — отступили. Они знали. Все знали.
Он был древним. Больше крови. Больше смерти. Больше желания.
Виктория зарычала, тело вибрировало от магии. Она метнулась в сторону, превратилась — в свою волчицу: высокая, сияющая, с глазами луны, мускулами, как у божества. Она метнулась прочь, рванула в лес — пусть догонит, если так хочет.
Он догнал.
Через несколько мгновений черногривый волк сбил её с лап, врезался в бок, прижал к земле. Она вырывалась, рычала, пыталась царапать, но его лапа была на её загривке, его клыки — у её уха.
Он сжал сильнее. И она застонала.
Не от боли. От унижения. От возбуждения. От того, что он знал её слабость.
И тогда он вошёл в неё. Сразу. Силой. Без просьб. Без ласки.
Волком. Жестоко. Глубоко. До самого нутра.
Виктория взвыла, тело выгнулось от жара, от боли, от внезапного экстаза. Он двигался в ней — тяжело, медленно сначала, как хищник, проверяя, сломается ли она. Но она рычала в ответ, вцепившись лапами в землю, пока он не начал трахать её по-настоящему — яростно, с ударами, что трясли землю под ними.
Вокруг стояли стаи. Смотрели. Их тела были в жару, возбуждённые зрелищем. Кто-то дрожал, кто-то тяжело дышал, кто-то опустился на колени, подчиняясь этой паре, этой энергии, этой луне.
Он бился в ней, пока её крики не стали стонами. Пока она не перестала бороться. Пока не раскрылась полностью, хвост вверх, лапы раскинуты, сердце бешено колотится — и он вошёл до конца. До самого корня. Заставил её кончить, взвыть так, что небо дрогнуло.
И когда он сорвался сам — в ней, глубоко, метя её навечно — она знала:
она его.
И теперь это знали все.