Второе дыхание.

Мы с Пятым проснулись ближе к обеду — часов в двенадцать — от тихого хныканья Серафимы. Он первым поднялся с постели, на ходу накинул рубашку, и пока я лениво потягивалась, пошёл к нашей малышке. Через час мы уже сидели всей семьёй на террасе, наслаждаясь спокойным завтраком. Солнце мягко светило сквозь белую ткань навеса, бросая нежные тени на стол, сервированный фарфоровой посудой.

Серафима лежала в уютной люльке для новорождённых рядом с нами, глядя в небо широко распахнутыми глазами. В крохотных ручках она крепко сжимала погремушку, иногда размахивая ею в воздухе. Звук игрушки сливался с нежным журчанием речки неподалёку, добавляя утренней идиллии ещё больше уюта. А мы с Пятым, расслабленные, сидели за столом — он жадно уплетал глазунью, а я неторопливо пила сок, поглядывая на дочку.

— Какие планы на день? — спросил Пятый, прожёвывая очередной кусок и вытирая губы салфеткой. Его голос был слегка охрипшим после сна.

— Такие же, как и на весь следующий год: сидеть дома и следить за Серафимой, — усмехнулась я, положив локоть на стол и опёршись щекой на руку.

На губах играла улыбка, но внутри зрело ощущение пустоты. Только когда я окончательно перестала ходить на работу и у нас появилась Серафима, я поняла, насколько по-настоящему ничего не происходит. Уборкой занимаются горничные, еду мы чаще заказываем из ресторанов, а с дочкой скоро будет помогать няня. Всё будто бы налажено... но внутри — тревожно.

Пятый отодвинул от себя пустую тарелку, скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на меня, прищурившись:

— Мне почему-то не верится, что ты правда хочешь такого. — Он чуть улыбнулся, но в глазах промелькнула настороженность.

Я выдохнула и виновато опустила взгляд. Молчала, сжимая пальцы на коленях. Наконец, заговорила тихо, будто боясь услышать собственные слова:

— Да, ты, наверное, прав. Всю жизнь я проводила в активности. Бои, миссии, кровь, риск... каждый день — будто последний. Я убивала, получала ранения, и каждый раз чувствовала, как по венам проносится адреналин. А сейчас? Какая из убийцы мать? — я отвела взгляд, устремив его в сторону люльки, где безмятежно лежала Серафима. — Вдруг я заплыву жиром без этого всего и перестану тебе нравиться?

Брови Пятого тут же поползли вверх от удивления, и он встал, подошёл ко мне. Его шаги были быстрыми, но мягкими.

— Что ты несёшь, лисичка? — с нежной улыбкой пробормотал он и потянул меня за руку, заставляя встать. Я встала, чуть пошатнувшись, и он сразу обнял меня за талию. — Я люблю тебя. И буду любить тебя в любом виде. — Он поцеловал мою руку с той самой трогательной бережностью, от которой у меня щемило в груди. — Ты уже стала прекрасной матерью, Аврора. Неважно, кем ты была до этого. Убийца ты или нет, в глазах Серафимы ты всегда останешься самой любящей мамой.

Он наклонился, коснулся моего лба губами, и я не выдержала — прижалась к нему, обняв крепко-крепко. Его тепло пробирало до самого сердца. Он снова спас меня — от моих мыслей, страхов, тревог. Но...

Но сон всё ещё стоял у меня перед глазами. Тот страшный сон, где всё было разрушено.

Мир рассыпался на куски.

Люди исчезали — каждый день. И я знала, почему. Мы знали. И ничего не делали.

Единственным шансом на спасение был Реджинальд... но, видимо, теперь он больше не помощник. Он сказал правду. Мы с Пятым — эгоисты, прячущиеся от реальности. Мы не хотим признавать масштаб бедствия. По нашей вине исчезли Грейс, Пого, Герб... и, согласно моим данным, более двадцати сотрудников Комиссии.

Чёрт знает, кого ещё я потеряю перед наступлением хроноклазма. Мы просто оттягиваем неизбежное.

Это — безрассудно. И безчеловечно.

Больно осознавать, что кто-то теряет своих близких, даже не помня об их существовании. Просто потому, что мы с Пятым хотим быть вместе. Кто-то теряет сыновей, дочерей. Кто-то — свои вторые половинки. Друзей. Домашних животных. Просто... исчезают. А мы держимся за друг друга, словно мир вокруг не рушится.

Мир катится в хаос. А мы — замираем в этом утре, за чашкой кофе, рядом с дочкой.

***

Я бросила последний взгляд на Серафиму, лежавшую в люльке, укутанную в мягкий плед. Она беззаботно гулила, вытягивая ручки к подвесной игрушке. Рядом с ней сидела Эллисон, легко покачивая люльку и напевая что-то едва слышно.

Я надевала чёрные лакированные туфли, и сердце защемило. Не хотелось уходить. Даже на час.

— Ещё раз спасибо, что согласилась посидеть с Серафимой, Эллисон. Я, правда, никому не доверила бы её больше, чем тебе, — сказала я, подходя ближе и обнимая её за плечи.

— Это тебе спасибо, что доверила мне это сокровище. — Она улыбнулась широко, тепло, с настоящей любовью в глазах. — Она же всё-таки моя племянница. Серафима — просто чудо! Такая красивая девочка... Вся в родителей!

Эллисон действительно светилась от счастья. Она приехала не с пустыми руками — целая сумка игрушек, милая одежда, вязаные пинетки. Я знала, что она будет отличной тётей. И сейчас, когда я смотрела на неё рядом с моей дочкой, впервые за день мне стало чуть-чуть легче.

— Лисичка, мы идём или нет? — сказал Пятый, ожидая меня у двери.

— Да-да, иду, милый, — прикрикнула я, переводя взгляд на Эллисон. — Элис, подгузники лежат в ящике под пеленальным столиком, готовая смесь для кормления — на тумбочке, её нужно лишь подогреть и...

— Аврора, я тоже мать, я обо всём знаю, — посмеялась Эллисон. — Иди уже.

Я с улыбкой кивнула и побежала к Пятому, который уже поджидал меня возле машины.

— Всё нормально? — поинтересовался он, открывая мне дверь, заметив моё волнение.

— Да, да, всё хорошо, — протараторила я, садясь в машину.

Пятый обошёл автомобиль и сел за руль.

— По тебе не скажешь.

— Харгривз, если я сказала, что всё хорошо, значит, всё хорошо, — сказала я, раздражённо глядя на него.

Пятый моргнул, не понимая, за что я на него накричала, а затем нахмурился.

— В чём дело, Аврора? — его голос стал стальным впервые за долгое время.

— Ни в чём, просто... — я выдохнула, пытаясь успокоиться. — Просто поехали уже.

Пятый демонстративно опустил руки с руля и уставился на меня, ожидая ответа.

— Ты знаешь, что я ненавижу повторять одно и то же, — сказал он холодно.

Я злобно повернулась к нему, глядя прямо в глаза.

— Мне страшно, вот и всё, понял? — выплеснула я эмоции. — Мир катится к чертям, а мы с тобой прохлаждаемся и сюсюкаемся, вместо того чтобы хоть что-то делать с последствиями того, что мы натворили. По нашей вине надвигается хроноклазм, а мы ведём себя так, будто ничего не происходит!

Пятый внимательно выслушал меня, затем стиснул челюсть, завёл машину и мы тронулись.

— Ты просто промолчишь? — удивилась я. — Ты сам спросил, я ответила, так что не обижайся, Харгривз.

— Я не обижен, Аврора, — отчеканил Пятый ледяным голосом. — Я понимаю, что у тебя послеродовая депрессия и гормоны, поэтому не хочу с тобой ссориться.

— Что? — я удивилась, ещё сильнее разозлившись. — Какая ещё, нахрен, послеродовая депрессия, Пятый? Со мной всё в порядке! Это ты просто увиливаешь от разговора, потому что понимаешь, что мы в полной заднице!

— Считай как хочешь, — коротко бросил он, выруливая на центральную дорогу.

— Да что с тобой? Пятый, которого я знала, вложил бы все силы, чтобы спасти грёбаный мир! А ты? Ты ничего не делаешь! — закричала я.

И в этот момент Пятый резко ударил по тормозам. Скорее всего, я бы вылетела из машины к чёрту, если бы не была пристёгнута ремнём который больно надавил на грудь.

— Не смей меня в чём-либо упрекать, мать твою! —прошипел он — Не смей разговаривать со мной в таком тоне! И не смей, блядь, говорить, что я ничего не делаю! Я из кожи вон лезу, чтобы найти выход! А ты хоть что-нибудь сделала? — процедил он, ударяя кулаком по рулю. Его глаза вспыхнули бурей — серо-синий шторм, готовый снести всё на своём пути. Он был вне себя от злости. Моё обвинение явно стало триггером.

Я вздрогнула и отшатнулась от него. Его слова больно ранили. Не потому что он обвинял, а потому что был прав. Я действительно ничего не делала. Опять всё взвалила на него, как эгоистка.

Я опустила взгляд, прикрыла глаза, затем, выдохнув, молча открыла дверь и вышла из машины, чтобы успокоиться, оставив крики Пятого позади.

Я пошла по пустой, безлюдной трассе. Позади слышались его раздражённые ругательства и звук закрывающейся дверцы. Он шёл за мной.

— Аврора, куда ты идёшь? — раздражённо спросил он, но я продолжала идти, не отвечая. — Аврора, не беси меня, возвращайся в машину!

Но я просто шла. Справа от меня — лес, слева — дорога. Несмотря на напряжение, прогулка была красивой. Воздух напоминал о ранней осени.

Пятый не выдержал. Он телепортировался прямо перед моим носом, преграждая путь. Его лицо было суровым, словно высечено из камня. Я обошла его молча. Он раздражённо выдохнул — так он обычно дышит, когда сдерживается от секса или когда пытается меня не задушить.

Он снова оказался передо мной, но на этот раз схватил меня за предплечья, не давая уйти. Он, похоже, забывал, что я тоже не из хрупких — бывший агент, боец, способный вырваться, но я не стала. Я решила выслушать его.

— Ладно, прости меня, ясно? — с видом мученика закатил глаза Пятый. — Мне не следовало на тебя кричать. Прости, Лисичка.

Эти извинения дались ему непросто, но мне просто было забавно наблюдать за тем, как он мучался поэтому я взглянула на него, изогнув бровь, как на упрямого ребёнка.

Через пару секунд он цокнул и притянул меня к себе в объятия. Только после этого я позволила себе расслабиться, обняла его в ответ и поцеловала в щёку.

— Тебе лишь бы меня помучать, — пробурчал он недовольно, после чего телепортировал нас обратно в машину.

— Рада, что ты это заметил, — довольно бросила я.

— Пристегнись, — бросил он, не обращая внимания на мою колкость.

— Мне неудобно с ремнём. Он на грудь давит... да и ехать нам минут десять.

Пятый повернул голову в мою сторону, не отрывая рук от руля.

– Лисичка, пристегнись, – повторил он, на этот раз тоном, не терпящим возражений.

– Ну не могу я, Пятый, он мне на грудь давит, я же сказала. – Я скрестила руки на груди, будто ремень мог появиться сам собой и ещё больше испортить мне настроение.

– Десять минут – это десять минут, а если кто-нибудь вылетит на встречку? Или олень? Или ещё какая-нибудь хрень, как обычно? Ты хочешь, чтобы я потом собирал тебя по кусочкам?

Я вздохнула, нехотя пристёгивая ремень.

– Знаешь, ты так красиво это описал, прям захотелось рискнуть.

– Аврора, ну не начинай снова, – пробормотал он, устало потерев висок. – Только что закончили ссориться.

Наступила тишина. Такая, в которой каждое наше дыхание было громче двигателя. За окном мелькали деревья, а в салоне витал странный воздух: смесь недосказанности, вины и острого желания просто исчезнуть с этой трассы куда-нибудь в параллельную вселенную, где всё не так больно и запутано.

Я немного повернулась к нему боком, разглядывая профиль. Упрямый подбородок, напряжённая линия скул, взгляд, сосредоточенный на дороге, но где-то глубоко в нем всё ещё бушевал шторм.

– Прости, – прошептала я почти неслышно. – Ты прав, я сорвалась. Просто всё навалилось, я устала, я... – голос дрогнул, и я прикусила губу, стараясь сдержаться.

Пятый молчал. Машина продолжала двигаться, но я заметила, как его руки на руле немного расслабились.

– Мы оба на пределе, – наконец сказал он. – Это не оправдание, просто... ты не одна в этом дерьме, Лисичка. Я с тобой. Всегда.

Я резко сглотнула подступивший ком, а затем тихо рассмеялась, в голосе прозвучала грусть.

– Кто бы мог подумать, что спасать мир после родов – это отдельный уровень ада.

Он усмехнулся, и впервые за последние полчаса на его лице появилось что-то похожее на тёплую эмоцию.

– Ну, с учётом нашей семьи, это почти хэппи-энд.

– Не сглазь, Харгривз, – буркнула я, но с ноткой улыбки. – А то знаю я тебя.

– Ты вообще многое про меня знаешь, – подмигнул он, повернув на просёлочную дорогу. – Даже слишком.

– Конечно. Я же твоя Лисичка, – фыркнула я, откидываясь на спинку кресла и впервые за день чувствуя, как внутри становится чуть легче.

***

Особняк Академии вырастал из густого тумана, словно призрак прошлого. Черепичная крыша, мрачные окна, поросший плющом фасад — всё дышало старыми тайнами и болезненными воспоминаниями. Машина медленно подкатила к массивным дубовым воротам, и те, будто почувствовав возвращение хозяина, с тихим лязгом начали открываться.

Пятый не произнёс ни слова, только крепче сжал руль. Я почувствовала, как в нём снова просыпается что-то стальное, знакомое — будто скидывает с себя все личные маски, становясь тем, кого уважали... или боялись.

У входа их уже ждал мужчина в тёмной строгой форме, с абсолютно гладко зачесанными волосами и лицом, на котором застыло выражение, будто он только что проглотил лимон. Лет сорока пяти, вытянутый, как гроб, и с выражением вечной настороженности.

– Добро пожаловать, мистер Харгривз, – поклонился он. Его голос был низким и глухим, как будто он боялся даже собственных слов. – Подвал готов. Ваши инструкции соблюдены.

– Спасибо, Эдгар, – коротко бросил Пятый, выходя из машины и открывая мою дверь.

Эдгар. Идеальное имя для такого надзирателя в аду.

Когда я вышла, Эдгар слегка склонил голову в мою сторону, но взгляда не задержал. Не из неуважения – скорее, из страха. Похоже, слухи о моём возвращении и роли уже расползлись по поместью. Или, может, он знал, кто я такая... и что во мне живёт.

Мы пересекли холл. Он был мраморный, с высокими потолками, витражами на окнах и странной тишиной, которая стелилась, как пыль на каждой поверхности. Портреты членов Академии, включая детскую версию Пятого, глядели со стен. Некоторые — с гордостью, другие — с насмешкой.

– За мной, – сказал Пятый, едва заметно кивнув Эдгару, и мы направились вглубь особняка.

На полу тихо скрипали доски, холод струился по стенам. Мы остановились у массивной двери с цифровым замком. Пятый ввёл код, и за шипением открылась металлическая секция, ведущая в подземелье, куда не проникал свет дня.

Мы спустились по узкой винтовой лестнице, и воздух стал гуще, как будто сам дом не хотел нас впускать. Тяжёлый запах антисептика, влажности и железа — будто в морге или лаборатории. Стены были из бетона, местами потрескавшиеся, словно от слишком громкого крика.

– Мы пришли, – тихо сказал Пятый, глядя на массивную дверь с бронированным стеклом. За ней, в комнате, слабо освещённой лампой под потолком, сидел он.

Реджинальд Харгривз.

Он выглядел так, будто не ел вечность. Волосы седые, взъерошенные, кожа серая, глаза блуждали по потолку, не фокусируясь. Он сидел в углу на старом кожаном кресле, обняв колени, почти как ребёнок. Изоляционная камера была создана им когда-то для Вани — ирония, что он сам оказался в этом клеточном аду.

– Он... не разговаривает, – прокомментировал Пятый, облокотившись о косяк. – Только смотрит. Иногда что-то пишет, но всё бессвязно.

Я медленно подошла к стеклу. Реджинальд не отреагировал, пока не встретился со мной взглядом.

И тогда произошло то, что удивило нас всех.

– Хроноклазм... не избежен, – прохрипел он, не моргая. Его голос был почти нечеловеческим, хриплым, как будто раздирался изнутри. – Пока вы вместе... он будет рваться наружу.

Я застыла. За моей спиной Пятый выпрямился, сжав челюсть.

– Что ты несёшь, Реджинальд? — спросила я пытаясь разговорить его.

– Он выбрал тебя... как сосуд, – продолжал Реджинальд, словно в трансе, при этом его взгляд был как бритва, вонзённый прямо в меня. – Но ты... скоро лопнешь. Ты не выдержишь его силу.

У меня перехватило дыхание. Пятый резко шагнул вперёд, кулаки дрожали.

– Если ты пытаешься запугать её... – начал он.

– Я... не пытаюсь, – глаза Харгривза дёрнулись, и он тихо застонал, словно от боли. – Это... уже происходит.

В ту же секунду лампа над ним мигнула. И ещё раз. На мгновение показалось, что всё вокруг задрожало — как будто стены подземелья отозвались на его слова.

– Вы... пересекаете пределы, которых никто не должен был касаться, – прошептал он, опуская голову, будто его силы закончились. – Ваша связь – это ключ и проклятие.

Я почувствовала, как холод пробирается под кожу. Пятый смотрел на него, прищурившись, но я видела: он тоже испугался. Не за себя – за меня.

– Пошли отсюда, – тихо сказал он, обнимая меня за плечи. – Не слушай бред старика.

Но его рука дрожала. И я знала: он тоже это чувствовал.

Путь обратно по лестнице был будто бы длиннее, чем вначале. Я чувствовала, как мрак изолятора вплёлся в меня, осел под кожей, оставив ощущение тревоги, от которого невозможно отмыться. Пятый шёл впереди, не оборачиваясь, будто хотел отгородить меня даже от собственного взгляда. Он не сказал ни слова.

Когда мы поднялись в главный холл, тишина показалась оглушающей. Свет фонарей на стенах отбрасывал вытянутые тени, и казалось, будто дом сам затаил дыхание.

– Подготовь комнату на верхнем этаже, – бросил Пятый, обращаясь к Эдгару.

– Разумеется, сэр, – поспешно кивнул тот и направился по коридору, чуть сгорбившись. Он чувствовал, что Пятый был напряжён, и потому не смел даже взглянуть ему в глаза.

Мы с Пятым остановились у окна. Из-за мутных стекол было видно только размытые очертания старого сада — он весь зарос, но всё ещё хранил очертания лабиринтов, в которых когда-то бегали дети с паранормальными способностями.

– Он не в своём уме, – нарушил молчание Пятый, опираясь руками на подоконник. – Говорит, что ты не выдержишь. Что я тебя... разорвёт.

– Ты в это веришь? – мой голос дрогнул.

Он не ответил сразу. Вместо этого медленно повернулся ко мне. Его лицо было словно вырезано из мрамора: ни единой лишней эмоции. Только глаза — слишком тёмные, слишком глубоко в себе.

– Я чувствую, что ты стала другой. Сильнее, но... не стабильно. И я знаю, что часть моей силы внутри тебя уже начала пробуждаться. Ты стала видеть то, чего не должна. Чувствовать то, что... ощущаю я.

– Это не больно, – сказала я, подойдя ближе. – Только когда ты отдаляешься.

Он склонил голову, как будто мои слова зацепили что-то внутри, и прошептал:

– Вот именно. Ты уже связана со мной. Слишком сильно. Это больше, чем просто энергия, Аврора. Это симбиоз. Если я перегорю — ты можешь сгореть со мной. А если ты... сломаешься — я перестану быть собой.

Я положила ладонь на его грудь. Он был тёплым. Живым. Настоящим. И таким уязвимым под этой бронёй холодного контроля.

– Ты когда-нибудь жалел, что выбрал меня?

Он резко вдохнул, будто хотел что-то сказать. Но шаги за спиной прервали момент.

– Комната готова, – сообщил Эдгар, появляясь на пороге. Он поклонился. – И... сэр, если позволите... Я рад, что вы вернулись. Многие здесь считают, что без вас Академия давно бы рухнула.

Пятый поднял бровь.

– Это необычно слышать от тебя, Эдгар.

– Я не из тех, кто раздаёт слова без веской причины, – тихо сказал слуга, а потом, взглянув на меня, добавил: – Но если позволите... надеюсь, вы останетесь с ним, мисс, — мужчина посмотрел на меня — Он стал... другим, когда вы появились.

Я смотрела на Эдгара в молчании, поражённая тем, как прочно Пятый въелся в жизни тех, кого сам давно вычеркнул из своей.

Когда Эдгар ушёл, Пятый тихо усмехнулся:

– Даже он сдался.

– Потому что ты заслуживаешь уважения. Даже если сам не признаёшь.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде на миг мелькнула боль. Усталость. Вечность. А потом — снова сталь.

– Пошли наверх. Мне нужно тебе кое-что показать, – сказал он, беря меня за руку.

Мы прошли по широкому коридору с ковром, глушащим шаги, минуя комнаты, где время будто остановилось. Старые часы, полки с книгами, портреты, мимо которых Пятый шёл, не глядя. На втором этаже он открыл дверь — комнату, полную чертежей, старых устройств, досок с формулами и записями.

– Это было моим убежищем, – произнёс он, запирая за собой дверь. – Здесь я рассчитывал исходы хроноклазма. Искал способы перенести силу... или разбить её.

Я прошла по комнате, проводя пальцами по столу, на котором всё было выложено так, будто он работал здесь вчера. Папки, схемы, графики энергий, сломанные часы.

– Всё это... из-за меня?

– Нет, – он подошёл сзади и обнял меня. – Из-за нас.

Я повернулась к нему лицом. В его глазах была буря. Боль, страх, нежность. И любовь — такая сильная, что она, кажется, могла сама расколоть ткань времени.

– Даже если ты прав, и хроноклазм неминуем... – прошептала я. – Я не уйду.

Он наклонился ко мне, их лбы соприкоснулись.

– Тогда я должен найти способ спасти тебя и дочь. Даже если это значит... потерять часть себя.