24
В понедельник я возвращаюсь к реальности, причем довольно резко. Чертков уезжает рано утром, еще до моего пробуждения. И на всякий случай я опять морально готовлю себя к худшему развитию событий.
Работа как всегда является универсальным вариантом. Я решаю сперва посетить отель, а уже потом заняться рестораном. По дороге включаю телефон, но сообщений и звонков так много, что практически сразу становится тошно. И я откладываю изучение на потом.
Управляющий встречает меня с таким видом, будто похоронил близкого родственника. Встревоженный, бледный. В приемной неизвестно откуда возникает Скворцов, кстати, смотрится он не лучше моего управляющего.
– Катя, – его рот дергается.
– Что случилось? Что-то срочное?
– А ты… ты не знаешь?
– О чем конкретно?
– Екатерина Олеговна, – обращается ко мне управляющий. – Мы пытались с вами связаться, но вы не отвечали. Телефон был постоянно отключен.
– И что? Что произошло?
– Я сам сообщу, – говорит Скворцов, мягко обнимает меня.
– Да в чем дело?!
– Пройдем в кабинет, – адвокат подталкивает к двери. – Приготовьте нам кофе.
– Я не понимаю, – начинаю потихоньку раздражаться. – Какого черта происходит?
– Лучше у Черта спросить, – отвечает мрачно. – Пойдем, этот разговор не для чужих ушей.
– Хватит уже загадок. Объясни нормально.
– Присядь, пожалуйста.
– Почему ты общаешься со мной как с больной?
Я усаживаюсь в свое кресло, смерив Скворцова пристальным взглядом.
– Давай, рассказывай.
Он опускается на стул напротив, наклоняется вперед, перегибается через стол, берет меня за руку.
– Катя.
Я готова взорваться от ярости. Чего он тянет? Почему не выложит напрямик? Но я молчу. Что-то в лице Сергея заставляет сдержаться. Мне кажется или у него действительно слезы в глазах стоят?
В груди ноет, неприятное, странное чувство.
– Катя, мне жаль.
– О чем вы?
– Твой отец… его больше нет.
– Что? – мотаю головой, отгоняю мерцающие точки. – Как?
– Твой отец погиб.
Смысл доходит не сразу, будто сквозь вату, сквозь туман.
Я и вправду не понимаю, отказываюсь понимать.
– Это шутка такая? – спрашиваю. – Неудачная.
– Катя…
– Этого не может быть.
– Тебе трудно…
– Я хочу увидеть его.
Резко поднимаюсь, стул откатывается назад, ударяется о стену.
– Сейчас. Немедленно. Едем.
– Катя.
Скворцов тяжело вздыхает.
– Ничего нельзя исправить.
– Что за бред? Что ты несешь? Сергей, я не верю…
– Я и сам с трудом поверил, но…
– Ты видел его?
Бросаюсь к адвокату, хватаю за пиджак, нервно трясу.
– Видел тело?
– Катя…
– Он не мог умереть. Он не мог. Наверное, это просто план. Вот отец… вот же гад, нашел способ вывернуться и ускользнуть.
– Я видел тело.
– Нет. Тебе кажется, ты просто не понимаешь, не знаешь его как я.
– Катя, – он обнимает меня за плечи. – Катенька, пожалуйста.
– Он бы никогда не умер. Господи. Он же… он никогда.
– Катя, я был там. Я опознал его.
– А меня? Меня почему не позвали?! – срываюсь на крик. – Почему? Как его могли опознать без меня?
– Там везде камеры, в принципе нет надобности… Послушай, тебе надо успокоиться, принять таблетки. Давай я дам лекарство.
– Это ваш общий план, да? Он не стал мне ничего говорить. И ты молчишь. Отец зол из-за моих отношений с Чертковым, так? Ну не молчи! Скажи уже хоть что-нибудь!
Вырываюсь из его рук, опять цепляюсь за пиджак.
– Говори! Говори…
Закашливаюсь.
– Он мертв, Катя, – произносит Скворцов. – Нет никакого плана. Я бы не стал лгать о таком, даже по его приказу. Только не о таком. Не тебе.
– Тогда… как? – всхлипываю. – Как он мог умереть?
– Застрелился.
– Что? – выдыхаю. – Это невозможно. Он бы не убил себя сам.
– Сам – нет.
– А кто? – теряю ощущение реальности. – Стоп. Застрелился, но не сам. Как же это?
– У него был посетитель. Когда гость покинул камеру, прогремел выстрел.
– Посетитель? – тупо переспрашиваю.
– Чертков.
Я не сразу осознаю, что это и есть ответ на вопрос.
– Он пришел к нему в субботу. Днем.
А потом пришел ко мне, повез в гости, как будто ничего не произошло, даже словом не обмолвился.
– Он, – запинаюсь. – Он знал?
– Конечно, – хмыкает Скворцов. – Он же принес ему пистолет.
Я больше не могу ничего сказать. Я просто замираю с широко открытыми глазами, жадно хватаю ртом воздух.
Я чувствую, как вдоль пищевода непрерывно струится кипяток. Внутри жжет, немилосердно жжет.
– В тюрьме многое можно достать, даже оружие не проблема. Но тот пистолет принес именно Чертков. Охрана в курсе, их подмазали. Показаний они не дадут, а так – не скрывали.
– Как он мог.
Отступаю назад, опираюсь о стол.
– У него нет ничего святого. Чего ждать от такого ублюдка как этот бандит. Ему самое место в камере.
– Я об отце, – поправляю глухо. – Как он мог пойти на такое.
– Мы не знаем, что Чертков ему сказал.
– Есть разница? – криво усмехаюсь. – Отец сам в себя выстрелил. Я просто не понимаю. Зачем? Зачем он сдался?!
– Я постараюсь достать запись с камеры, но вряд ли мы услышим о чем они там говорили.
– Достань. За любые деньги. Только достань.
– Хорошо. Катя, тебе необходимо отдохнуть, восстановиться и… я разберусь. Можешь на меня рассчитывать. Я все сделаю.
– Спасибо, – киваю.
Отталкиваюсь от стола, двигаюсь к выходу. Комната расплывается перед глазами, но я стараюсь идти прямо.
– Куда ты? – удивляется Скворцов.
– Догадайся.
– Нет.
Он пытается меня остановить. Подходит, перехватывает за талию.
– Нельзя. Лучше держаться подальше.
– Серьезно? – я смеюсь. – А существует выбор?
– Ну, теперь у него пропал рычаг давления.
– Сережа, скажи честно, ты идиот?
– Прости, я…
– Мой отец мертв. Это верно. Это так. Но давление не исчезло, не испарилось. Черт жаждет раздавить меня. Понимаешь? Меня. Не моего отца, не брата. Он моей крови жаждет.
– Катя, не надо. Ты должна держаться.
– А я держусь! Не видно разве? Я в отличной форме. Даже не плачу. Я не плачу!
– Катя.
– Заткнись. Пожалуйста.
– Тебе не нужно уходить в таком состоянии. Я не позволю.
– Забавно.
Грубо отталкиваю его.
– Попробуй, запрети.
– Прояви благоразумие.
Но меня уже не остановить. Меня несет. Вперед, только вперед.
Я покидаю здание, усаживаюсь в авто, выжимаю педаль газа до упора. Я поступаю не слишком правильно, однако иначе не умею.
Телефон Черткова по-прежнему отключен, и я стараюсь придумать для этого уважительную причину.
Возможно, он умер? Вышиб себе мозги. Было бы неплохо. Пожалуй, при таком раскладе я бы его простила. Только ему мое прощение без надобности.
Господи, какая же я дура. Дебилка. Законченная идиотка. Поверила в сказку, прониклась, открылась и размякла.
Я сама виновата. Слишком долго держалась, выстраивала защиту, окружила сердце бетонной стеной, заковала душу в железо, запечатала. Я никого не пускала в свою жизнь, снизила собственную эмоциональность до минимума.
И вот.
Сколько не убегай, реальность настигнет. Рано или поздно.
Представляю, как он насмехался надо мной. До сих пор насмехается. Наслаждается унижением, падением. Смакует как деликатес, как самое вкусное блюдо.
Сколько неосторожных слов вырвалось, сколько признаний. И ладно бы только это. Что я творила, что позволила.
Я пустила его так глубоко. Глубже некуда. Даже не под кожу. Дальше. В кости, в вены. Он стал моим наркотиком. Проклятием и… спасением. Я стремилась к нему как к опиуму, как к избавлению.
Я верила, он меня исцелит. А он издевался. Он убил.
Я доверилась. И кому? Злейшему врагу.
Наивная, безумная.
Так, ладно, не важно. Сожалениями ничего не исправить.
Я сосредотачиваю внимание на основном: на поисках Черткова. Я посещаю «Адское пламя», и там мне улыбается удача. В очень извращенном смысле.
– Проходите, Екатерина Олеговна, – сальная ухмылка охранника заранее кажется недобрым знаком.
Однако ничто на свете не способно меня затормозить.
Я толкаю дверь, прохожу в комнату и обмираю.
Хочется ослепнуть. Хочется вырвать глаза. Хочется упасть и сдохнуть. Раствориться, исчезнуть, все что угодно.
Только бы не смотреть, не видеть.
Я с трудом подавляю рвотный спазм.
Плечи расправить, спину ровнее. Из последних сил пробую сохранить лицо. Не позволяю себе расклеиться.
Я откашливаюсь и холодно бросаю:
– Впечатляюще.
Я не лгу.
Это по-настоящему впечатляет.
Чертков трахает абсолютно голую девицу на своем рабочем столе. Ее ноги раздвинуты невероятно широко, будто для шпагата, большая грудь колышется при каждом толчке огромного члена. Другая девица пристроилась на полу, у его ног, вылизывает яйца, причмокивает от удовольствия.
Это смахивает на ожившую сцену из порно-фильма.
Неподалеку целуются еще две шлюхи. Достаточно юные и свежие, симпатичные, смазливые. Вероятно, ждут своей очереди.
Чертков не выглядит удивленным. Смотрит на меня с усмешкой, вдруг прерывается, прекращает действо, но лишь для того, чтобы схватить одну из целующихся девок и насадить на член.
Он повторяет то, что делал со мной, подхватывает под ягодицы и нанизывает на вздыбленную плоть. Трахает размашисто и мощно, не скрывает удовольствия.
Его усмешка становится еще шире.
– Присоединяйся, – подмигивает. – Сбрасывай одежду. Я закончу здесь и дам тебе отсосать.
Я ничего не отвечаю.
Я просто не знаю, что сказать в такой ситуации.
Мой любимый человек никогда не трахал других женщин у меня на глазах.
Любимый?..
Это определение причиняет боль. Физически. Вонзается когтями, рвет на куски. Выгрызает душу.
Я разворачиваюсь и ухожу.
Чертков слишком занят, чтобы меня останавливать. Не осуждаю, понимаю, вхожу в его положение.
Проклятье.
А зачем я вообще приходила? Рвалась к нему, стремилась, неслась на всех ветрах. О чем я собиралась спросить?
Почему ты убил моего отца. Почему ты так меня ненавидишь.
Что ты ему сказал. Как ты заставил его поднести пистолет к голове и спустить курок. Как ты… как ты мог?!
Легко и просто.
Не стоит анализировать. Если начну разбирать фрагментарно, то впаду в истерику, из которой уже не выберусь на поверхность.
– Стоять, – тяжелая ладонь ложится на мое плечо. – Я не разрешал уходить.
Чертков настигает меня за порогом клуба. На стоянке.
Я оборачиваюсь, сбрасываю его руку и брезгливо кривлюсь, окидываю презрительным взглядом. Надо же, успел штаны застегнуть. Поразительная скорость.
– Мне твое разрешение на хр…н не нужно, – выплевываю.
– Я притворюсь, что не слышал.
– Как великодушно.
– Ты вернешься обратно, разденешься и выполнишь любой приказ.
– Очень смешно.
– Я не шучу.
– Думаешь, я приму участие в твоей гребаной групповухе?
– Мы будем наедине, – склоняется, сжимает мои плечи, шепчет прямо на ухо: – Детка, ты первый сорт. Прирожденная шлюха, профессионалка. Надо было только дать толчок, а остальное дело природного таланта. Схватываешь в момент.
– Урод. Ублюдок.
– Что-то ты разошлась, – скалится.
– Ты убил моего отца!
Я вырываюсь, пытаюсь залепить ему пощечину, но он без труда перехватывает мои запястья.
– Мне жаль, – произносит почти прикасаясь к губам. – Жаль, что не смогу сделать это еще раз.
– Ты… ты…
Дрожу как в лихорадке, не способна подобрать слова.
– Хочешь узнать, как я довел его до самоубийства?
Мои зубы отбивают барабанную дробь. Все громче и громче, резче, еще чуть-чуть и расколются на кусочки.
– Хочешь, – он ухмыляется.
– Нет, нет, – повторяю истерично.
Назад Вперед
– Я рассказал ему о нас, о твоей татуировке, о том, как тебя трахаю, как разрабатываю твою упругую задницу, как сладко ты стонешь, когда извиваешься на моем члене, как жадно берешь в рот, заглатываешь до самого основания.
– Нет, ты не… заткнись.
– Я подробно описал все детали. Мы же практически родственники. Я не стал скрывать от Князева то, как сильно люблю его дочь. Как часто. Как мощно. В каких позах.
– Ты, – закусываю губу так, что кровь течет. – Сдохни, сдохни… подонок.
– Твой папаша отреагировал очень странно. Стоило мне поведать о дальнейших планах на тебя, он упал на колени, ботинки мне вылизывал, умолял о пощаде.
– Лжешь… ты лжешь! Он бы никогда…
– Я пообещал отпустить тебя. Если он застрелится. Я оставил ему пистолет. Он сам выбрал путь. Единственный вариант.
– Это неправда, – кричу: – Неправда!
– Но он мертв.
– Ты не мог такое сказать.
– Почему?
– Потому что… слишком, – задыхаюсь. – Даже для тебя.
Чертков смеется, а потом накрывает мой рот губами. Влажный язык ловко проникает между распахнутыми устами, сплетается с моим языком, затягивает в сводящий с ума водоворот ощущений.
И я отвечаю.
Ужасаюсь, но не делаю ни единой попытки отстраниться, отступить, освободиться. Я только сильнее и безнадежнее увязаю в этом кошмаре.
Я плюю на все.
На то, что он убил моего отца. На то, что трахал других женщин. На ненависть, на гадливость, на отвращение.
Я не понимаю, как это возможно. И… почему?
Почему именно он? Из тысячи, из миллиона иных мужчин. Почему? За что? Есть ли вообще ответ на этот вопрос.
Я не могу оторваться, не могу отлипнуть. Я опускаюсь на дно, в бездну. И теперь мне действительно нет прощения.
– Ну и как? – спрашивает Чертков, смотрит в глаза. – Приятно целовать того, на чьих руках запеклась кровь ближайшего тебе человека?
Чувство, будто меня бьют током.
– Почему сразу не рассказал? – спрашиваю с горечью.
– А зачем? – улыбается. – Что бы это изменило?
– Все.
– Ты бы перестала млеть подо мной? Не умоляла бы оттрахать?
– Мразь, – тоже улыбаюсь. – У тебя больше нет власти, нечем шантажировать.
– Да? – хмыкает. – Но ты по-прежнему в моих руках.
– Это ненадолго.
Я бью его коленом в пах. Вкладываю в удар всю свою силу. Всю ярость. Я очень хочу передать ему хоть малую часть той боли, которую сейчас чувствую.
Я действую резко и неожиданно, застаю врасплох.
Чертков сгибается пополам, отпускает меня. Он не кричит. Из его горла вырывается животный рык.
Я не теряю ни секунды, молнией влетаю в авто, завожу двигатель и стартую с места, не оглядываюсь.
Готова поспорить, Чертков не скоро сумеет кого-нибудь трахнуть. Он запомнит меня. Вот уж точно.
А я… я возвращаюсь домой.
Обычно хватает пяти секунд.
Я откидываюсь на диван обитый бархатом, изучаю порядком облупившийся потолок. Я принимаю расслабленную позу. Я в предвкушении.
Сегодня особенный вечер. Особенная встреча.
Ко мне нагрянет с визитом старый любовник.
«Старый» не в смысле возраста, просто мы давно знакомы. Нас многое связывает вместе, мы многое пережили.
Он знает обо мне все. Абсолютно. Гораздо больше чем кто-либо еще. Ни отец, ни брат не были настолько со мной близки, не ведали, что творится у меня на сердце, какой разброд там царит.
А он всегда был рядом. Приходил на помощь по первому зову, выручал, решал проблемы и никогда не отказывал. Дарил нежность и страсть, ограждал от тревог, спасал.
Он почти ничего не требовал взамен. Он не требовал ничего такого, чего я бы не сумела предоставить.
Мы не занимались сексом. Не говорили. Мы парили. Над землей, над целым миром. Он понимал и разделял мои взгляды. Он был лучшим. Идеалом.
Я закрываю глаза, но все равно все вижу.
Я чувствую: он близко. Рядом. Уже. Совсем.
Он пульсирует в моих жилах, наполняет изнутри.
Давно забытое ощущение овладевает телом. Захватывает будто ураган, шторм, сметающий все на своем пути.
Это не похоже на оргазм. Это гораздо круче. Запредельнее. Это все, что я когда-либо могла себе позволить. Это миллиард вольт тонкой иглой да прямо в сердце.
Я вижу Черткова.
Он подходит совсем близко, проводит ладонью по щеке. Он целует меня. Так реально, так по-настоящему.
Он касается меня сразу и везде. Обволакивает, опутывает мягкой сверкающей сетью. И кажется, из моего тела вынимают все кости.
Я выгибаюсь, пальцы разжимаются.
Я не слышу, как шприц падает на пол.
Я иступлено отдаюсь мужчине моей мечты.
И это не Чертков. Это героин.