23
Я чувствую себя раздавленной.
Он не сделал ничего особенного. Вернее не сделал ничего такого, чего не делал бы раньше. Но впечатление будто облил грязью с головы до ног.
Вечер в компании Дениса и его семьи оказался для меня настоящей пыткой. Все эти люди вокруг. То, как они смотрели на меня. Еще и маленький ребенок. Я не могла бы вообразить ничего хуже.
Мне гораздо легче было бы перенести новую порцию издевательств и унижений, чем столкнуться с идеальной жизнью. С чужой идеальной жизнью. С тем, к чему я невольно стремилась, но никогда бы не сумела обрести.
У Дениса был достаточно простой дом. Всего один этаж, комнаты можно легко посчитать. Семья не купалась в роскоши, но и не бедствовала. Чувствовалось, что это обычные люди, привыкшие зарабатывать на жизнь исключительно законным путем. К большему они никогда и не стремились, довольствовались малым. И были счастливы. По крайней мере, казались таковыми.
Насколько хорошо они знали Черткова? Что их с ним связывало?
Мы принадлежали к разным мирам. Я физически ощущала грань, разделяющую нас. Грань между нормальными людьми и теми, с кем лучше никогда не связываться.
Я завидовала им. Немного. Но в то же время понимала, что никогда не сумею жить так. Не дано. Не смирюсь я с унылым спокойствием.
Татьяна Калинина. Моя соперница. Теперь я получила шанс изучить ее со всех сторон. Она проявляла куда больше интереса к своему никчемному жениху, чем к Черткову. А я не представляла, как можно общаться с этим парнем, когда рядом есть… ОН!
Дело заключалось не только во внешности. Вообще, во всем. Та мощь, которая исходила от Черткова буквально сшибала с ног. Я действительно не понимала, как можно увлечься другим человеком, когда этот мужчина находится настолько близко. Еще и оказывает знаки внимания.
Возможно, некоторые мужчины действительно согласны на «Жигули»? Не каждый потянет «Феррари». Так и женщины сдерживают естественные порывы, предпочитают выбирать безопасный вариант. Фантазии фантазиями, а жить лучше с тем, кто попроще.
Бюджетный «Хюндай» против взрывного «Бугатти»? Для меня вопрос даже не стоял. Однако на меня не стоило равняться.
– Макс хороший человек, хоть с ним и трудно общаться, – говорит Елена, когда Чертков отправляется курить во двор.
Мы с ней остаемся наедине, она укладывает ребенка.
– Да, – я выдавливаю улыбку.
– Он очень помог нам. Спас Таню. По-настоящему спас, – в ее напряженном голосе легко уловить отголоски былых переживаний. – Она пошла в клуб с подругами, там была одна компания… настоящие бандиты. Официант что-то подмешал в коктейли девочек, но Таня не пьет алкоголь, на нее не подействовало. Она кричала и сопротивлялась, когда ее пытались затянуть в машину. Звала на помощь. Но никто не откликнулся. Боялись, решили не замечать.
Я шумно сглатываю.
Она звала на помощь. Но никто не откликнулся.
Я смотрю на игрушки, прикрепленные над детским манежем. Как они движутся, звенят. Я будто опять погружаюсь в прошлое.
– Макс был единственным, кто помог. Он проезжал мимо клуба. Увидел, как девушку заталкивают в авто, услышал, как она кричит.
Я дышу.
Часто-часто.
– Господи, Тане едва шестнадцать исполнилось, не представляю, что…
Зато я представляю.
Прекрасно, в самых ярких красках.
– Он спас ее и других девочек. Он не побоялся броситься на тех парней без оружия. Один из них ударил его ножом, серьезно ранил. А он… он убил его. Тем же ножом.
Я смотрю в глаза Елены и понимаю, о чем она думает.
Кем надо быть, чтобы убить человека? Пусть и в такой ситуации. Особенно в такой ситуации. Когда истекаешь кровью.
Это не просто самозащита. Не только самозащита.
Это грань, которую способен перейти далеко не каждый.
– Он попросил Таню отвезти его по адресу. Он не хотел в больницу, не хотел лишних вопросов.
– Так вы и познакомились с Денисом?
Я использую возможность и перевожу тему.
Еще несколько фраз, а потом мне удается ускользнуть на улицу.
Я хочу отдышаться.
Татьяна мне не конкурентка.
Чертков может сколько угодно разглагольствовать о ее красоте и прочих прелестях, но он не испытывает ни капли желания. Его не тянет к ней. Не возбуждает.
Он относится к ней как к ребенку, а не как к женщине. И то, что я приняла за особое расположение оказалось… особым расположением. Но таким, которое испытывают, глядя на невинное дитя.
Она не будит в нем похоти. Лишь нежность, заботу, потребность опекать. Что вроде не так плохо. Но явно недостаточно для пылкой страсти.
И совсем иначе он смотрит на меня.
Ненависть не исчезла. Наоборот, настоялась, обрела выдержку. И все же теперь в его глазах пылает гораздо больше. Он жаждет меня, и я это знаю. Я чувствую, как на него действует мой запах, голос, внешний вид.
А я не делаю ни единой попытки это использовать. Я не собираюсь его злить. Только он все равно злился, приходит в неистовство. Любой мой шаг вызывает ярость и мгновенное отторжение. Чертков в самом добродетельном поступке заподозрит подвох, если этот поступок совершу я.
Я не смогу это исправить, не смогу переломить ситуацию в свою пользу. Здесь ничего не подействует. Даже искренность.
Вот и теперь.
Я пытаюсь извиниться, а он продолжает поливать меня дерьмом.
Я не лгу ему. Я легко могу представить его отцом. Мужем. Я вижу его рядом с той же Таней, с милой неиспорченной девочкой, которая раздражает меня до безумия.
Но ему плевать. И на мое мнение, и на меня саму. Все чего он хотел уничтожить меня, разрушить до основания.
Он обещает, что я начну умолять о близости, и я не отваживаюсь спорить.
Я никогда не испытывала подобного голода. Я столько лет считала себя фригидной, не способной получать удовольствие, а он ворвался в мою реальность и перевернул вверх дном.
Мы возвращаемся в дом, продолжаем играть роли.
Я наблюдаю за тем, как он улыбается, как шутит, как смотрит на эту идиотку Таню. Я понимаю, что ничего не смогу ему дать. Ни любви, ни детей. Я просто не способна. Испорчена, давно прогнила. А даже если бы я и могла…
Ему это не нужно. От меня не нужно.
Я стараюсь не думать, но когда мы едем обратно домой, мысли сами устремляются туда, куда не следует.
Десять лет назад.
Где он был? Что творил?
А если бы тогда. Десять лет назад. Если бы он спас меня. Услышал. Пришел. Вместо Андрея. Если бы…
Глазам становится больно смотреть.
Я жмурюсь, щурюсь от ярких неоновых огней.
Чертков молчит всю дорогу. Он явно не настроен общаться. Это меня не печалит. Я тоже не в духе.
Мы расстаемся.
Я отправляюсь в квартиру, а он собирается и дальше вершить свои жуткие дела. Или поедет развлекаться. В сущности – какая разница?
Я прохожу в свою комнату, не включая свет, падаю без сил на постель. Я не намерена рыдать, жалеть себя. Былое не воротишь, не исправишь.
Кому-то везет. Кому-то приходится чуть труднее.
Таню вырвали из лап ублюдков.
А я не жалуюсь.
Я справлюсь.
Я преодолею это. Опять. Преодолею столько раз, сколько понадобится.
Я думаю о ребенке. О забавном крошечном создании. Кажется, я схожу с ума. Другого объяснения нет.
Я думаю – а как бы отреагировал Чертков, если бы я ему родила? Не спрашивая разрешения, взяла бы и забеременела. Произвела бы на свет его уменьшенную копию. Маленького Черта.
Что бы он тогда сказал? Пришел бы в бешенство, разнес бы квартиру в щепки.
Я смеюсь. Истерически.
Это по-настоящему весело.
К счастью для него я не могу иметь детей. Никогда. Ни от кого.
Я просыпаюсь в темноте. За окном по-прежнему кромешный мрак.
Как же тут жарко. Как в аду.
Я не разделась, просто упала на кровать, набросила сверху простынь. А теперь вся мокрая и липкая от пота. Одежда насквозь пропиталась, постельное белье тоже.
Фу, до чего мерзко.
Стягиваю тряпки, остаюсь абсолютно голая, босиком отправляюсь в ванную. Включаю воду, смываю остатки ночных кошмаров. Насухо вытираюсь мягким полотенцем, другое полотенце оборачиваю вокруг груди.
Зеркало не показывает мне ничего хорошего. На часах – перевалило за полночь. Выходит, я проспала не так и много.
Мучительно хочется выпить, причем чего-нибудь покрепче.
Я иду на кухню, открываю холодильник и застываю, терзаемая проблемой выбора. Вино. Гранатовый сок. Вина.
Я понимаю, не прощу себя за глоток запрещенной жидкости. Но как удержаться?
Язык прилипает к небу, не отодрать. Скулы ломит. Меня терзает жажда по старым, давно забытым грехам.
Я знаю, что у Черткова есть бар. Там можно найти напитки поинтереснее. А может и не только напитки.
Я облизываю губы. Кусаю. Я все-таки выбираю стеклянный графин, мои пальцы смыкаются на прозрачной поверхности, извлекают прохладный сосуд.
– А говорила, что аллергия.
Этот голос обрушивается на меня будто ураган.
Я вздрагиваю.
Гладкое, влажное стекло легко выскальзывает. Разбивается вдребезги, на сотни, тысячи осколков. Темно-бордовая жидкость растекается по кафелю. На светло-сером мраморе выглядит очень контрастно. Не отличить от крови.
Я перевожу взгляд выше.
– Это сок, – отвечаю тихо. – Гранатовый.
Чертков ухмыляется, давая понять, зверь внутри него не прочь сыграть.
– Но даже если бы я и выпила… какая тебе разница?
Я закрываю холодильник, прислоняюсь к дверце.
– Наплевать.
Он окидывает меня выразительным взглядом. И ощущение такое, будто это плотное белое полотенце ничего не скрывает, будто я стою совсем голая.
Я складываю руки на груди, кивком головы отбрасываю непослушные локоны назад, поправляю волосы.
– Ну тогда не лезь, – бросаю достаточно дерзко.
Чертков подходит к бару пошатываясь, едва держится на ногах. Сначала я думаю, он заболел или ранен, но после осознаю все гораздо хуже: он мертвецки пьян.
Я еще никогда не видела его таким.
Что произошло?
Он на взводе, один сплошной оголенный нерв.
Движения нервные, дерганные, смазанные. Одежда смята. Весь взмокший, бледный, будто призрака встретил.
Может он под кайфом? Почему так странно посмеивается?
– Осторожно, еще порежешься, – холодно заявляет Чертков.
И я не сразу понимаю о чем он.
Об осколках разбитого графина или о себе самом?
Его пронзительный взгляд и правда может убить, проникнуть насквозь, вырезать сердце, вырвать из груди, раздробив ребра в пыль.
– Ничего, я в порядке, – парирую сухо.
Я не делаю ни единого шага.
Он достает первую попавшуюся бутылку, пьет из горла. Вены на горле набухают, пульсируют, как будто готовы взорваться, а кадык дергается при каждом глотке.
Я не знаю почему, но это выглядит чертовски возбуждающе. Хотя должно бы напугать. На что он способен, когда настолько пьян?
Чертков отставляет бутылку, стягивает рубашку, и я не могу отвернуться, отвлечься от этого зрелища. Его мышцы идеально прорисованы, бугрятся, натянуты точно канаты, излучают силу и мощь.
Глядя на него, я могу представлять только одно.
– Скажи уже, – требовательно произносит он.
– Что?
– А о чем ты думаешь?
Чертков вдруг оказывается рядом.
Буквально в два шага.
От абсолютно пьяного человека не ожидаешь подобной ловкости. Но этот человек умеет удивлять.
Я пробую ускользнуть, отойти в сторону, но стоит сделать движение, шевельнуться, как в дверцу холодильника врезается кулак. В миллиметре от моего виска. Еще немного, и он бы меня размазал.
– Стоять.
Я больше не рискую.
Я смотрю в его стремительно темнеющие глаза, и не ощущаю ничего кроме жажды. Пугающей, глубинной. Жажды впиться в его губы своими губами.
– Давай, поделись, – шепчет он. – Что творится в твоей чудесной головке?
Его пальцы дотрагиваются до моего бедра, скользят по внутренней стороне, постепенно задирая полотенце выше. А я инстинктивно стараюсь убежать, отстраниться, скрыться от предательской ласки. Я приподнимаюсь, замираю на носочках. Но Черткова это едва ли останавливает.
– Что ты чувствуешь сейчас?
Его пальцы накрывают мое лоно, легонько поглаживают, почти не прикасаются, однако отправляют по телу тягучие волны голодной дрожи.
Меня колотит, с трудом удерживаюсь на ногах. От бешеного напряжения во взмокших висках пульсирует боль.
– Н-ничего.
Он усмехается, надавливает на клитор большим пальцем. Всего одно короткое движение, но я срываюсь, теряю равновесие, практически падаю на Черткова. Колени подгибаются, я просто не могу удержаться. И в этот момент его пальцы проникают глубже, скользят внутрь, не встречая никакого сопротивления.
Он проникает настолько глубоко, что я перестаю дышать. Я как будто немею. Несколько ритмичных толчков, и протяжный стон вырывается сам собой.
Я впиваюсь в плечи Черткова ногтями.
– Не хочу… нет… нет.
Он нависает надо мной, обдает горячим дыханием, запахом алкоголя и сигарет.
– Не хочешь, чтобы я тебя трахал? Давай, озвучь это.
– Не хочу, – закусываю губу до крови. – Не хочу, чтобы ты меня трахал.
– Но я уже это делаю.
Напор его пальцев становится мучительным, невыносимым, от грубой ласки я содрогаюсь, жадно хватаю ртом воздух.
Я бы и рада оттолкнуть Черткова, только не выходит.
– Я могу насадить тебя на руку. Некоторым женщинам нравится, когда их имеют кулаком. Ты очень мокрая. Надо хорошенько разработать, и тогда войдет как по маслу.
– Н-не н-надо, – лихорадочно мотаю головой, зуб на зуб не попадает.
– Скажи, чтобы я прекратил, чтобы оставил тебя в покое, – продолжает издеваться. – Твои наивные мольбы всегда забавляют. Прожженная шлюха надеется на спасение.
– Я не шлюха! Не…
Слова тонут в надсадном вопле.
Обжигающие, колючие спазмы скручивают низ живота. Безжалостные, ловкие пальцы задевают что-то внутри меня, окунают в сладостный морок, вызывают запредельное вожделение. Растягивают, ритмично вбиваются вглубь, нажимают на единственную точку снова и снова, не давая ни секунды на передышку.
Я захожусь в крике, захлебываюсь.
Я не чувствую ног, я вся обращаюсь в комок дрожащей плоти. Я плотнее вжимаюсь спиной в дверцу холодильника, оседаю ниже и невольно насаживаюсь на таранящие меня пальцы еще сильнее.
– Ну ладно. Будь по-твоему.
Чертков отстраняется, и без его поддержки я опускаюсь на пол, соскальзываю вниз, инстинктивно сжимаю бедра.
– Нет!
Его ботинок упирается между моими сдвинутыми коленями, заставляя развести ноги в разные стороны.
– Порядочные девушки не занимаются самоудовлетворением.
Я не замечаю, как полотенце развязывается, обнажая мою грудь. Зато я обращаю внимание на мощную эрекцию Черткова. Его член натягивает брюки так сильно, что кажется, ткань сейчас треснет.
Я тяжело дышу, облизываю губы, чувствую медный привкус во рту.
– Ты… это нечестно.
Я тянусь рукой к животу, всего пара нажатий принесет облегчение, доведет все до логической развязки.
Он хватает меня за запястье, рывком поднимает, и полотенце падает на пол. Я всхлипываю, наблюдая, как белый материал пропитывает кровь…
Нет, не кровь, а гранатовый сок.
Я чувствую, как из меня сочится влага, и не способна это остановить. Между бедер настолько мокро, что становится жутко.
Как он делает это со мной? Как?!
Я ничего не соображаю, превращаюсь в безмозглую похотливую самку. Но какая-то часть меня борется с этим безумием, сражается.
– Скажи, – хрипло требует Чертков.
Он склоняется, и я задерживаю дыхание.
Его губы так близко, что мой пульс отбивает барабанную дробь, оглушая, а во рту в считанные мгновения скапливается слюна.
– Скажи, чего ты хочешь.
Он делает глубокий вдох и смотрит на меня так, что становится еще жарче, опускает в самое пекло.
– Мои пальцы или мой член? – его голос действует как колдовское зелье, опьяняет, подавляя волю. – Ты можешь прямо сейчас опуститься на колени, подставить зад, повилять. Я так и быть оттрахаю.
– Даже не мечтай! – бросаю яростно. – Ты обещал не трогать меня, пока сама не начну умолять. Ты дал слово. Я никогда не попрошу и…
Он затыкает мне рот.
Очень необычным способом.
Я отказываюсь верить в реальность происходящего.
Я просто не понимаю. Не могу поверить, не могу понять.
Его твердые губы уверенно накрывают мои податливые, дрожащие. Впиваются, вынимая сердце из груди. Его язык обвивается вокруг моего. Не берет в плен, не подчиняет. Вовсе нет. Иначе. Он штурмует, насилует, порабощает.
Это не поцелуй. Это удар, выбивающий кислород из легких. Ураган, уничтожающий все живое на своем пути.
Только попробовав его на вкус, я осознаю, как сильно голодала, жаждала, погибала. Я вообще не существовала, пока Чертков не коснулся меня вот так. Не прижался губами к губам.
Его руки ложатся на мои ягодицы, сжимают, привлекая крепче. Я повинуюсь рефлексу, начинаю тереться о внушительный бугор, а потом обвиваю мощное тело ногами.
Чертков легко подхватывает меня на руки. Стальные мышцы напрягаются под моими пальцами, каменеют еще сильнее.
Он может трахнуть меня навесу. Просто расстегнуть брюки, нанизать на вздыбленный член, врезаться внутрь без какой-либо пощады.
От таких мыслей кружится голова, а от его губ на моих губах я напрочь теряю рассудок. Я могу только глухо стонать в пожирающий меня рот.
Звук расстегиваемого ремня, клацанье молнии.
Огромный раскаленный поршень прижимается к моему лону. Упирается, но не проникает. Дразнит, глумится.
– Я не нарушу клятву, – шепчет Чертков.
А я хнычу от разочарования.
Я так хочу эти губы.
Снова.
Но я не стану просить.
Никогда, никогда…
– Ты будешь умолять. Очень долго. Ты будешь умолять, пока мне это не наскучит.
Он сжимает мои ягодицы, совершает до боли знакомые движения. Взад-вперед. Но не овладевает, не скользит в лоно. Только издевательски трется.
А я извиваюсь так, словно он меня уже на себя насадил.
– Я могу не кончать часами, когда пьян, – говорит Чертков. – Хотя когда трезвый – тоже. Представь, что я сделаю с тобой. Как я могу растрахать твою попку. Не волнуйся, твоя сладкая киска также не останется без внимания.
Я кусаю щеку изнутри, вонзаю зубы, пуская кровь.
Я сопротивляюсь до последнего.
Но как же заводят все эти грязные, пошлые, отвратительные словечки.
– Твоя киска проголодалась, мечтает, чтобы ее до отказа накачали спермой.
Другому я бы влепила пощечину. Высмеяла бы. Но тут…
Я сама льну к нему, едва держусь, чтобы не сдаться, не взмолиться.
А он ни на миг не останавливается. Использует меня будто куклу. Ритмично двигает бедрами, скользит членом по лону, намеренно задевает клитор, давит и давит, пока меня не начинает сотрясать конвульсивная дрожь.
Чертков снова целует меня, втягивает мой язык в свой рот, углубляет поцелуй, усиливает напор, заглушая мои крики.
Что-то нарастает внутри, мощно и мучительно, практически причиняя боль, а потом взрывается, раскаленной лавой растекается по животу, устремляется оттуда по всему телу.
Я задыхаюсь от ужаса, из меня что-то вытекает и я не способна прервать это. Сначала кажется, я описалась. Не может столько жидкости выделиться от возбуждения. Но нет, потом понимаю, что ошиблась.
Мои щеки горят, а губы распухают от жестких, требовательных поцелуев.
Я получаю оргазм, но по-прежнему жажду большего. Меня снедает неудовлетворенность. Желание ощутить всю силу Черткова в полной мере.
– А я же тебя не трогал, – он ухмыляется. – По-настоящему – не трогал.
– Не… нужно.
Первое «не» настолько тихо звучит, что получается лишь «нужно».
Чертков относит меня куда-то, в темноту. Укладывает на мягкую, прохладную поверхность. Вероятно, на кровать.
Я не успеваю сориентироваться, понять, где именно нахожусь. Он связывает мои руки, заводит их высоко над головой, фиксирует, прикрепляя к спинке кровати.
Я едва соображаю, ухватываю отрывки ощущений.
Грубый материал царапает запястья. Веревка?
Он уходит и возвращается. Я слышу, как он пьет, гремит бутылками. Потом кровать пружинит под его весом.
– Начинай, – шепчет, обводя мои губы языком.
На вкус он как самый крепкий алкоголь.
– Начинай умолять.
Чертков раздвигает мои бедра, и вдруг отстраняется. Правда, ненадолго. Я чувствую его горячее дыхание на животе, а в следующий миг он касается меня так, что пальцы на ногах поджимаются.
– Нет, – бормочу я. – Нет, нет…
Пытаюсь сдвинуть бедра, но кто позволит?
Чертков накрывает мой клитор языком, обводит очень нежно и медленно, вызывая судорожные сокращения во всех мышцах.
Мои губы не для поцелуев.
Так что же он творит?
Теперь он целует меня везде.
Я не хочу думать, не хочу знать, что это значит.
– Пожалуйста, хватит.
Чертков отступает. Но пауза получается совсем короткой. Он подкладывает маленькую подушку под меня, забрасывает мои ноги на плечи и продолжает.
Я извиваюсь, дергаюсь и всхлипываю. Слезы струятся по щекам, но это скорее защитный рефлекс.
Мое тело не готово к такому наслаждению. Не привыкло, не предназначено.
Парни пытались доставить мне удовольствие подобным способом, но ощущения разительно отличались. Было смешно, щекотно, немного неловко.
А сейчас я просто умираю.
– Хватит, хватит…
Но Черткова это не тормозит. Он опять подталкивает меня на самую грань. Подводит к оргазму и в самый последний момент замирает. Потом снова поглаживает клитор, неторопливо, кончиком языка, а после слегка покусывает, будто случайно задевает зубами.
И я снова раскалываюсь на части. Совсем как тот графин с гранатовым соком. Я ударяюсь о пол, разбиваюсь, разлетаюсь на осколки.
– Тебе не нравится? – Чертков нависает надо мной, его ухмыляющиеся губы прижимаются к моей щеке. – Детка.
Я продолжаю содрогаться от голодных судорог.
Его пальцы снова проникают в мое лоно.
– Пожалуйста, – я сдаюсь.
– Это говоришь ты или твоя киска?
– Прошу тебя.
– Отвечай на вопрос.
– Я.
– А вот я не уверен.
– П-прошу.
– Расскажи, чего ты хочешь.
Я выгибаюсь под его неспешной, обжигающей лаской.
– Хочу быть твоей… сексуальной рабыней.
Неужели я действительно это говорю?
– Продолжай.
Он покрывает поцелуями мою грудь, неумолимо опускается ниже.
– Хочу, чтобы ты меня трахнул.
Я дергаюсь, пытаясь освободиться.
– Пожалуйста, трахни меня.
Его пальцы медленно двигаются внутри.
Я кричу. Я умоляю.
Наверное, я сошла с ума. Я так хочу большего, гораздо большего.
Я хочу его член в себе. Безумно, до исступления.
Я жажду его как глоток воды.
– Куда тебя трахнуть?
– Туда, – постанываю. – Прошу, туда.
– В задницу?
Он отвязывает меня, ставит на колени, заставляет прогнуться. Я не могу сопротивляться, я расплавляюсь как горячий воск.
– В… другое место.
– В какое?
– Киску, – шепчу.
– Не слышу. Повтори.
– Трахни мою киску.
– Твою? У тебя ничего нет. Ты моя рабыня, моя собственность, а значит, и эта киска теперь моя.
– Я прошу…
– Говори.
– Трахни свою киску.
Он толкает меня, переворачивает на спину, устраивается между широко расставленными ногами.
– Уже лучше.
И тут меня прорывает.
Я озвучиваю все, что он жаждет услышать.
Его поцелуи, его ласки. Это лишает контроля. Особенно его поцелуи.
Я унижаюсь, но мне наплевать.
Я просто хочу, чтобы он взял меня. Присвоил. Полностью подмял под себя.
– Детка, – шепчет Чертков, не отрываясь от моих губ.
И, наконец, берет меня, проникает неожиданно нежно, заполняет до предела, затапливает.
– Я буду трахать тебя всю ночь.
Притягивает за бедра, двигается все быстрее, увеличивает темп.
Я содрогаюсь, ведь раскаленные стрелы устремляются от низа живота к груди, наполняют растопленным металлом.
Я плавлюсь под ним.
– Теперь ты у меня с члена не слезешь.
Он вонзается так глубоко, что в моих глазах отражаются все небесные созвездия. И я застываю, ослепленная эмоциями. А потом двигаюсь ему навстречу.
Несмотря на весь ужас моего положения, это самое правильное, что я когда-либо делала.
Я не жалею.
Я знаю, мое решение ничего не изменит.
Чертков выбрал меня задолго до того, как я переступила порог его клуба. Выбрал своей шлюхой, своей жертвой. Деткой, киской. Всем, чем ему заблагорассудится меня назвать. Ему наплевать на мое мнение. Все это только жестокая игра.
Есть такие сны, после которых не хочется просыпаться. Замираешь со счастливой улыбкой, увязаешь в сладких грезах. Нет ничего кроме этого короткого момента.
Иногда это не только сны.
Я боюсь открыть глаза, боюсь спугнуть мгновение. Боюсь, что нарушу хрупкое спокойствие и перестану существовать от слова «совсем».
Я не представляю, как жить дальше. Не представляю – а что после? И есть ли там хоть что-то вообще?
Я лежу на широкой груди Черткова. Мои ноги раздвинуты. Он все еще во мне. Он подо мной, но ощущение будто ситуация обстоит с точностью до наоборот.
Я не помню, когда мы отключились, когда все это прекратилось. Или мы просто застыли? Поставили на паузу?
Затрудняюсь с ответом.
Я все же пробую подняться, осторожно отступить, привести себя в порядок. Делаю слабое движение.
– Куда? – тяжелая ладонь мигом опускается на мой зад.
– Мне нужно, – замолкаю, потому как не могу придумать причину.
– Мне тоже, – вторая ладонь приземляется рядом.
Господи, я пропала.
– Что ты делаешь? – спрашиваю тихо.
– Пока ничего.
Его руки перемещаются на бедра, и низ живота мигом обдает кипучая смола. Под кожей течет вулканическая лава.
– Покрутись немного, – говорит Чертков.
– Как?
– Покрути своей жаркой попкой.
Он задает мне направление. Сначала мягко, после более настойчиво. И при свете дня, я готова сгореть от стыда.
– Ты чего? – тянет за волосы, смотрит в мои глаза. – Стесняешься?
Я краснею скорее от досады, чем от смущения.
– Детка, я трахал тебя так, что все черти обзавидовались. Неужели не хочешь поиметь меня в ответ?
Подобный вызов грех не принять.
Я начинаю осторожно, потом смелею, вхожу в раж. Я выписываю порочные круги, ощущая, как внутри каменеет и увеличивается раскаленный член.
– Быстрее. Сожми бедра крепче. Да, отлично.
Чертков дает мне указания, задает ритм, поддерживает темп. Его пальцы скользят по животу, по спине.
– Вот так я и верчу весь мир, – заявляет хрипло.
– Значит, я твой мир, – озвучиваю мысль до того, как успеваю пожалеть.
Пальцы сжимаются на моей талии настолько сильно, что кажется способны переломить надвое.
– Повтори.
Он вдруг поднимается. Резко. Обводит мою грудь языком. Нарочито нежно, с потаенной издевкой. После кусает. Зубы смыкаются вокруг соска. Сильно, безжалостно, заставляя кричать.
– Повтори!
Он заваливает меня на спину.
– Я… я твой мир.
– Ты моя сука.
– Называй как пожелаешь.
Он проводит тыльной стороной ладони по моему лицу.
– Дерзкая, – заключает мрачно.
Вероятно понимает, что слишком далеко зашел, слишком многое позволил, слишком сильно сократил расстояние между нами.
– Но тебе ведь это и нравится, – поворачиваюсь, обхватываю его указательный палец губами, слегка сжимаю зубы.
– Да, – ухмыляется. – А еще мне нравится, когда ты начинаешь орать.
Я не могу ничего ему противопоставить.
Чертков обрушивается на меня с животной яростью. Его член движется будто отбойный молоток. Жаждет разрушить, уничтожить.
Но что-то меняется. Неуловимо и… неумолимо.
Он не может просто насиловать, опять срывается на нежность. Целует. И сводящая с ума ласка его губ идет в разрез с бешеными ударами бедер.
Я впервые чувствую жар и холод. На вкус. И это уже не галлюцинация, не флешбэк, не мой наркотический бред.
Мы проводим целый день в постели. Не можем друг от друга оторваться, не отлипаем. Похоже, от этого невозможно проснуться, нельзя очнуться, не выходит протрезветь.
Я ожидала всего, заранее готовилась, на уровне инстинкта, подсознания. Я мысленно рисовала самые разные варианты. Но такого точно не планировала.
Чертков как всегда сумел удивить и выбить почву из-под ног.
Он мог бы убежать, смыться куда-то под предлогом работы, уйти, не попрощавшись, пропасть на несколько дней и заявиться обратно с набором стандартных издевок.
Он мог бы отпустить пару ядовитых комментариев, оттолкнуть, списать все случившееся на алкогольное опьянение.
Он мог бы…
Но нет.
Он остался рядом.
Он продолжил вытворять со мной невообразимые вещи, о которых я прежде не слышала даже от наиболее развратных подруг.
На его фоне я чувствую себя девственницей. Эмоциональной калекой. И в то же время обретаю странную, до жути непривычную целостность.
Всего за несколько часов он сделал со мной такое, на что оказались не способны лучшие психиатры.
Он заставил меня забыть обо всем. Абсолютно. Без исключений. Он вырвал из меня все воспоминания. Оставил только ненасытную плотскую жажду. И может это было не особо правильно и уж точно не праведно, но вполне меня удовлетворяло.
Мы почти не разговаривали, даже не ссорились и не обменивались колкостями, ведь у нас возникли куда более важные дела. Мы пропустили и завтрак, и обед, и ужин. Если говорить о еде. Мы поглощали, пожирали друг друга, и подобный расклад выглядел восхитительно. К другому не тянуло.
Когда мне казалось, что силы на исходе, что больше из меня ничего не выжать, что я физически не способна на оргазм, Чертков опять поражал воображение. К вечеру на моем теле не осталось ни единого места, которое он бы не поцеловал. Он трогал меня везде, переворачивал, прогибал, исследовал на гибкость и на прочность, расширял границы возможностей. Он вытворял со мной такое, чего не показывают даже в порно. Поверьте, я знаю не понаслышке. Однажды пересмотрела достаточно фильмов, в один из странных периодов жизни, проверяла собственную реакцию. И уж конечно, никто из моих любовников с ним бы не сравнился. Пусть их и было совсем мало, несмотря на мое развратное амплуа. На его фоне все мужчины представлялись жалкими слабаками.
Мы почти проломили кровать, потом переместились в ванную комнату, после на кухню, снова вернулись в спальню.
Телефон Черткова разрывался от звонков, поэтому был отключен. Я тоже последовала его примеру. Не открыла сообщения, не просмотрела пропущенные. Просто отключила мобильный и отключилась от привычной, скучной, опостылевшей реальности.
Мне было совершенно наплевать на то, что происходит за пределами квартиры. Пусть хоть ресторана сгорит, хоть отель. Пусть хоть потоп, хоть все пропадом пропадет.
Голова не переставала кружиться, мышцы налились свинцовой тяжестью, кости ломило от боли, а в низу живота ныло так, что скулы сводила болезненная судорога.
Это походило на затянувшийся наркотический приход, на кайф, растянутый до бесконечности.
Но я не возражала.
Мы засыпали и просыпались, не размыкая тесных объятий. Мы едва ли задумывались о последствиях.
На следующее утро я проснулась, чувствуя, как пальцы Черткова неторопливо скользят по спине, вдоль позвоночника, то вверх, то вниз, порой задерживаясь на уродливых шрамах, которые теперь скрывала выразительная татуировка.
– Пора прогуляться, – говорит Чертков.
– Зачем?
– Я хочу есть.
– Давай закажем сюда, я только позвоню…
– Нет.
Я внутренне сжимаюсь. Стоит нам выйти за стены, покинуть пространство, вся магия может разрушиться, улетучиться. И тогда мы снова вернемся на круги своя.
– Поднимайся, – он шлепает меня по попе. – Собирайся, приводи себя в порядок. Нечего валяться.
Я нехотя встаю, отправляюсь в душ. Я так не хочу смывать с себя его сперму, его запах. Пусть липкая и грязная, но я чувствую себя настолько счастливой, что становится жутко. Возможно, это очередное затишье перед бурей. Один неверный шаг – и все рухнет.
– Опять нарядилась как мышь, – Чертков неодобрительно цокает языком, окидывая мой наряд неодобрительным взглядом. – Пойдем.
Он открывает шкаф, выбирает что-то на свой вкус, усаживает меня на кровать, стягивает неудачную, по его мнению, одежду и наряжает заново. Вместо черных брюк натягивает на мои ноги черные гольфины. Дальше наступает очередь белой обтягивающей кофты и короткой юбки в красную клетку.
– А я могу тебя одеть? – спрашиваю с усмешкой.
– Попробуй.
Он позволяет мне расстегнуть свои брюки, спустить их вниз. А дальше я действую не по плану. Обхватываю его член рукой и беру в рот.
Мы выбираемся на улицу только в середине дня. Уставшие, но довольные.
Чертков ведет меня в парк. В самый обычный парк, ближайший к нашему дому. Сегодня выходной, поэтому здесь полно людей. Родители с детьми, пожилые люди, совсем юные парочки. Погода солнечная, позволяет насладиться стремительно удаляющимся теплом. Осень уже ощущается в воздухе.
– Я думала, мы отправимся поесть.
– Здесь и поедим.
Он покупает пиццу на вынос, кивает в сторону лавочки.
– Это похоже на свидание, – улыбаюсь.
– У тебя удивительно скромные запросы.
– Почему?
– Свидание – это когда в дорогом ресторане, с букетом цветов, на лимузине. Что там еще принято? Подарок какой-нибудь. Духи, украшения.
– Ну, необязательно.
Я пожимаю плечами.
Он опускается на лавку, манит пальцем. Я опускаюсь рядом.
– Не так, – его рука ложится на мою талию. – На колени присядь.
– Плохая идея.
– Я разве спрашивал твое мнение?
Чертков усаживает меня на себя, как бы боком.
– Ты не боишься…
Его член моментально оживает, упирается в мои ягодицы.
– Вот чего-то такого не боишься? – выдыхаю, ощущая, как лицу становится горячо.
И не только лицу.
– Это мои проблемы.
Я не спорю.
Чертков спокойно ест пиццу, будто ничего особенного не происходит. А я опасаюсь лишний раз шевельнуться.
– Расслабься, – советует он. – Поешь.
– Я не могу расслабиться, если… ну ты понимаешь.
– Не понимаю.
– Ты настолько возбужден, что мне страшно.
– Да я о другом.
– О чем?
– Тебя не понимаю.
– То есть?
– Ни хр…на не понимаю.
Я смотрю в его глаза. Холодные, небесно-голубые, пронзительные, проникающие в душу, выворачивающие наизнанку.
– Не хочешь расшифровать? – произношу тихо-тихо.
Сама не понимаю, о чем спрашиваю.
Не хочешь расшифровать, что именно не дает покоя? Не хочешь расшифровать меня, вскрыть все непонятное?
– Вот тебе нравится, когда все так? – глухо интересуется он.
Поглаживает мои ноги, касается голой кожи, там, где все открыто, между гольфинами и юбкой.
– Теперь моя очередь теряться в догадках, – бросаю в тон ему.
– Так просто. Без шика и блеска. Может, желаешь каких-нибудь побрякушек? Чего-нибудь оригинального? На самолет и в Париж, на Елисейские поля или куда там вам женщинам надо?
– Это как раз банально. А принудить к сексу через шантаж, засадить отца в тюрьму и заставить дочь отрабатывать. Тут требуется определенная фантазия.
Чертков мрачнеет. Видимо, его не особенно радует упоминание о моем отце.
– Ты не слишком активно сопротивлялась, – произносит, наконец.
Крыть нечем.
– Просто ты… это ты, – закусываю губу.
Почему-то очень трудно дышать и опять слезы на глазах.
Я превращаюсь в истеричку.
– Достаточно размытая формулировка, – он хмыкает.
– Есть ЛСД, есть героин, есть кокаин. А есть… черт. Есть ты. Самый сильный наркотик. И когда тебя попробуешь, ничего другого уже не хочется. Никого. Никогда.
– Звучит как признание в любви, – ухмыляется издевательски.
– Пошел ты в задницу!
– Я почти там.
Он делает недвусмысленное движение бедрами. Огромный бугор теснее прижимается к моим ягодицам.
– Осталось расстегнуть ширинку и засадить тебе по самые яйца.
Чертков хватает меня за волосы, притягивает. От его горячего шепота я уплываю.
– Я поставлю тебя раком и отымею у всех на глазах. Упругая, узкая, жаркая как кипяток. В твоей попке двести двадцать вольт.
– Давай, – цежу с вызовом. – Люди вызовут полицию.
– И нас посадят в одну камеру.
В его глазах горит безумие.
И я не менее безумна.
Я целую Черткова, впиваюсь в его губы как голодное животное, как вампир. Я так хочу выпить его. Еще, еще.
– Ты не такая.
– Не оправдываю твои ожидания?
– Ты их в клочья рвешь.
– Это же хорошо.
– Не знаю.
Мы доедаем пиццу, будто ничего не произошло. Наблюдаем за окружающими. За теми, кем нам стать не суждено.
Мы чувствуем себя богами. По крайней мере, в этот конкретный миг мы очень высоко, далеко отсюда.
– Я хочу сладкую вату, – говорю капризно.
– Хоти.
– И на колесо обозрения.
– Молодец.
– Ты должен меня покатать.
– Я тебя больше суток откатал.
– Ты извращенец. И пошляк.
– Я люблю секс. И называю вещи своими именами.
– Ты специально так себя ведешь, по-хамски.
– Да ну?
– Конечно, ты ублюдок, но не до такой степени.
– Ты мало меня знаешь.
– Я тебя не знаю вовсе, только это не мешает сделать выводы.
– Проницательная.
– Не отрицаю.
Чертков все же покупает мне сладкую вату, а потом облизывает мои липкие пальцы.
– Эти девчонки с тебя глаз не спускают, – указываю на группу малолеток.
– И что?
– Ничего.
– Каждый мужик провожает взглядом твою задницу, от мала до велика, без исключения. Каждый.
– Ты мне льстишь.
– Тебе – нет. Твоей заднице – пожалуй.
– Ты умеешь делать комплименты.
– Никто не жаловался.
– А кто бы посмел?
Мы возвращаемся домой за полночь, падаем на кровать, не раздеваясь. Молчим, ведь сказать особо нечего. Да и прогноз на будущее не сделаешь.
Это похоже на затянувшийся тайм-аут. Должен последовать новый раунд. Но это будет потом, не скоро… просто не сейчас.
Я засыпаю, крепко обнимая Черткова, я еще не догадываюсь, что такое больше не повторится, что нашему счастью не суждено сбыться.