Alienation
Дни сменялись неделями, недели перетекали в месяцы, и пропасть между Феликсом и Хёнджином неуклонно расширялась, подобно медленно, но верно раздвигающимся тектоническим плитам, разделяющим континенты. Это не был внезапный разрыв, не было драмы, криков или ссор. Это было медленное, мучительное отдаление, похожее на таяние льда под весенним солнцем. Хёнджин избегал встреч с маниакальной, болезненной настойчивостью, словно от встречи с ним зависела жизнь самого Хёнджина. Он отменял планы за считанные минуты до их начала, его сообщения Феликсу становились все короче, превращаясь в лаконичные, сухие фразы, лишенные прежней теплоты, искромётного юмора, той лёгкости, которая прежде так легко и естественно связывала их. Вместо длинных, полных нежности посланий, теперь приходили сухие "да", "нет", "хорошо", как будто каждое напечатанное слово отдавалось в нём болью. Это не было желанием причинить Феликсу боль – нет, это была отчаянная, почти болезненная попытка защиты, ограждения Феликса от собственной темной, сложной жизни, полной скрытых страхов и старых, не заживающих ран, как глубокие шрамы на душе. Хёнджин был уверен, что его прошлое, его тайны, подобно ядовитому плющу, оплетут Феликса, отравят его беззаботную жизнь, причинят невыносимую, мучительную боль. Он чувствовал себя загнанным в угол, обреченным на проигрыш в этой безжалостной игре, где ставки были слишком высоки, а цена поражения – слишком велика, слишком ужасна, чтобы о ней даже думать. Он боялся не только за себя, но и за Феликса, за его хрупкое, прекрасное сердце.
Феликс, оставшийся один наедине со своими чувствами, чувствовал себя выброшенным на берег разбитого корабля, потерянным, одиноким, совершенно покинутым. Радость и нежность, которые прежде переполняли его рядом с Хёнджином, теперь казались призрачными воспоминаниями, бледными тенями былого счастья. Их сменила острая, пронзительная боль, непонимание, которое разрасталось, подобно раковой опухоли, пожирая его изнутри. Его сердце, прежде бившееся в унисон с ритмом сердца Хёнджина, теперь отсчитывало секунды одиночества, каждый удар – глухой, болезненный отсчет времени, которое, казалось, застыло, превратившись в тягучую, бесконечную темноту, лишенную света и надежды. Он просыпался с этим чувством, жил с ним, засыпал, оно стало частью его самого, неотделимой частью его существа.
Мир Феликса померк, словно выцветшая фотография, оставленная на палящем солнце слишком надолго. Его любимые цвета – яркие, сочные, жизнерадостные – потускнели, стали блеклыми, тусклыми, как от выцветания, отражая его внутреннее состояние. Даже солнце, прежде дарившее ему столько тепла и света, теперь казалось тусклым и безжизненным, неспособным пробиться сквозь слой пепла и разочарования, которые окутали его душу, задушили его свет и радость. Друзья пытались поддержать его, их слова были искренними, полными сочувствия и понимания, но они отскакивали от невидимого щита, который Феликс воздвиг вокруг своего разбитого сердца, словно защищая его от любого контакта с внешним миром. Он чувствовал себя преданным, брошенным на произвол судьбы, но не в смысле измены – нет, это была совсем другая, более глубокая, более изматывающая форма предательства – предательство самого себя, предательство тех чистых, светлых чувств, которые он хранил в своем сердце, как драгоценную, но хрупкую реликвию, боясь их повредить, но не в силах их защитить. Он чувствовал себя обманутым, не Хёнджином, а самим собой, своими надеждами.
Однажды вечером, сидя на своей кровати, окруженный пустым пространством своей комнаты, Феликс понял, что его мучит не столько физическое отсутствие Хёнджина, сколько непонимание причин его поведения. Он метался в поисках ответов, но находил лишь бесконечную пустоту, словно пытался ухватить призрака в вихре песка, удержать мираж в пустыне. Его любимая плюшевая собака, обычно приносящая ему утешение, лежала на полу, забытая и одинокая, как и он сам. Внезапно, его взгляд упал на телефон. Он взял его в руки, пальцы невольно коснулись иконки галереи – хранилища воспоминаний.
Галерея... Там, среди снимков с концертов, случайных кадров с друзьями, ярких, красочных пейзажей, скрывались фотографии с Хёнджином. Каждая из них – маленькая история, крошечная частичка их общей жизни, которая сейчас казалась Феликсу призрачной, нереальной, словно сон, из которого он никак не мог проснуться, очнуться от этого кошмара. Он медленно прокручивал фотографии, останавливаясь на каждой из них, словно пытаясь удержать ускользающие мгновения, удержать в памяти теплоту прикосновений, свет улыбок, счастье, которое теперь было таким далеким и недостижимым.
Фотография с их первой встречи в парке – неловкие, застенчивые улыбки, немного растерянные взгляды, робкие, неуверенные попытки прикосновения, первые неуклюжие шаги к близости. Фотография с того дня, когда они впервые держались за руки – тепло и нежность, которые буквально излучали их тела, словно каждая клеточка вибрировала от счастья, от этой первой, зарождающейся любви. Фотография с побережья – яркое, солнечное лето, шум волн, бирюзовая вода, радостный, безудержный смех, который сейчас казался таким отдаленным, таким несбыточным, таким нереальным, как счастливый сон. И, наконец, фотография, сделанная на их последней встрече – тот самый момент, когда он увидел глаза Хёнджина, полные невыразимой боли, скрытой за маской безразличия, за маской холодности. Эта фотография стала для Феликса символом непреодолимого разрыва, который возник между ними, словно глубокая трещина, пронзившая их мир насквозь, разрушившая всё. Это был не просто разрыв, а глубокая, не заживающая рана.
Слезы, которые Феликс так долго сдерживал, словно плотину из последних сил, наконец, прорвались, хлынув бурным потоком. Он рыдал, не стесняясь, не пытаясь сдержать эту лавину боли, позволяя ей полностью поглотить себя, отдаваясь ей без остатка, словно пытаясь наконец-то излечиться от этой мучительной, глубокой раны, которая кровоточила уже так долго. Это была не просто грусть, не просто тоска по утраченному счастью – это была глубокая, всепоглощающая потеря, словно часть его самого откололась и бесследно исчезла, оставив после себя зияющую, пугающую пустоту, черную дыру в его душе. Он не понимал, что сделал не так, что именно стало причиной этого безжалостного отдаления. Он не понимал, какие именно тайны хранит Хёнджин, что заставляет его строить эти стены из молчания и недоверия, но чувствовал, что это что-то очень серьезное, что-то, что угрожает разрушить не только их отношения, но и самого Хёнджина, разрушить его изнутри, сломать его хрупкую душу. Боль была настолько сильной, настолько всепоглощающей, что он чувствовал, как она физически сжимает его грудь, затрудняя дыхание. Это было чувство бессилия, чувство полной беспомощности перед лицом этой непонятной, таинственной силы, которая разрушала все на своём пути. Он чувствовал себя маленьким, беспомощным ребёнком, брошенным в бурное море без лодки и без надежды на спасение.
Внезапно, среди фотографий, среди этих застывших мгновений счастья и любви, Феликс обнаружил видеозапись. Это был короткий ролик, снятый Хёнджином во время одной из их совместных прогулок – спонтанный, неподготовленный момент, запечатлевший подлинность их чувств. Они смеются, шутят, легко и непринужденно беседуют, делясь шутками и тайнами. Хёнджин, обычно скрывающий свои эмоции за маской холодности, невольно срывающейся лишь изредка, улыбается так широко и искренне, его глаза сияют, его лицо светится от счастья – такой искренней, неподдельной радости, которую Феликс никогда не видел. Этот короткий, но невероятно яркий проблеск настоящего Хёнджина, его искренней улыбки, его настоящих чувств, проник сквозь скорлупу боли и отчаяния, пробудив в Феликсе неожиданную, хрупкую надежду. Искра, зажигающая огонёк в кромешной тьме. Возможно, он не все потерял. Возможно, он еще сможет понять Хёнджина, пробиться сквозь эту стену молчания и недоверия, растопить лед, восстановить их отношения. Это была тонкая ниточка, единственная зацепка, за которую он мог ухватиться в этом водовороте боли.
Но как? Что ему нужно сделать, чтобы пробиться сквозь эту стену, возведенную из страхов, тайн и боли? Этот вопрос висел в воздухе, словно неразрешимая загадка, требующая немедленного, но очень осторожного решения. Ему нужно было действовать, но как? Слишком резкое движение могло всё разрушить, слишком медленное — привести к окончательному разрыву. Он нуждался в стратегии, в плане, в каком-то ключе, который помог бы ему открыть запертую дверь в сердце Хёнджина. Перед ним открывалась сложная, пугающая, но все же полная надежды задача. Он должен был найти способ пробиться через эту преграду, не причинив Хёнджину ещё большей боли, но и не смирившись с потерей. А как – этот вопрос оставался открытым, терзая его душу.
____
Маякните в отзывах🥺🙏