The difficulties of an idol
Следующий день навалился на Феликса всей своей свинцовой тяжестью, каждая минута которого тянулась мучительнее предыдущих. Ожидание встречи с Хёнджином превратилось в пытку, пропитанную терпким ядом дурных предчувствий. Вчерашнее появление Сары, обрывки ее уверенного, почти вызывающего разговора, подслушанного в кофейне, звенели в ушах, сплетаясь в тугой узел тревоги. Время, казалось, издевательски замедлило свой бег, и каждая секунда, отсчитываемая безжалостным тиканьем настенных часов, отдавалась в голове гулким, предсмертным набатом. Он почти не спал, ворочаясь в постели, проигрывая в уме все возможные и невозможные сценарии их разговора, и каждый из них заканчивался тупиком, оставляя после себя лишь горечь и безысходность.
Ровно в три, когда солнечные лучи уже начали смягчать острые углы городского пейзажа, Хёнджин вошел в «Melody of Taste». Феликс, сидевший за их привычным столиком у окна, заметил его сразу, и сердце болезненно екнуло. Хёнджин выглядел так, словно нес на своих плечах всю тяжесть мира: измученный, с глубоко запавшими глазами, под которыми залеглиссиневато-темные круги – немые свидетели бессонных ночей. Его обычно плавная, почти танцующая походка сменилась нервной, прерывистой скованностью, будто каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Он подошел к столику, и когда их взгляды встретились, Феликс увидел в его глазах такую бездонную смесь отчаяния, застарелой вины и щемящего бессилия, что невольно затаил дыхание. Это был не тот Хёнджин, которого он знал и в которого был так отчаянно влюблен – не тот загадочный, порой отстраненный, но всегда притягательный, как далекая звезда, парень. Перед ним сидел человек, сломленный, загнанный в угол невидимыми преследователями, с душой, истерзанной в клочья.
– Феликс, прости, – слова сорвались с губ Хёнджина хриплым, надтреснутым шепотом, словно он долго кричал, до срыва голосовых связок, или же не спал несколько суток кряду, ведя изнурительную внутреннюю борьбу. – Прости за это молчание, за все… Я должен был объяснить тебе все гораздо раньше, но я… я не мог. Просто не знал, как подобрать слова, как не причинить тебе еще больше боли.
Феликс молчал, давая ему выговориться, инстинктивно чувствуя, что сейчас Хёнджину это необходимо, как воздух. Он просто смотрел на него, пытаясь прочитать между строк его сбивчивой речи ту правду, которую тот так долго скрывал.
– Сара… её возвращение не случайно, – продолжил Хёнджин, его пальцы нервно комкали бумажную салфетку, превращая ее в бесформенный комок. – Это связано… с моей работой. С агентством.
Эти слова упали в тишину кофейни, как камни, вызвав рябь на поверхности застывшего ужаса Феликса. Агентство? Какое, черт возьми, отношение оно могло иметь к их личным, таким хрупким отношениям, и уж тем более к внезапному воскрешению из прошлого его бывшей девушки? В голове Феликса все смешалось, превращаясь в хаотичный водоворот вопросов без ответов.
Хёнджин глубоко, прерывисто вздохнул, словно пытаясь набрать в легкие побольше воздуха перед тем, как нырнуть в ледяную воду откровения. – Понимаешь, моя карьера… она не совсем такая, какой кажется со стороны, с обложек журналов и из клипов. Это… это сложный механизм. Есть контракт, жесткий, как стальные тиски, есть незыблемые условия. Агентство контролирует практически всё: мой сценический образ, каждое слово, которое я произношу на публике, людей, с которыми меня видят, даже то, что я выкладываю в свои чертовы соцсети. Они лепят из меня идеальный продукт, глянцевую картинку, которая должна хорошо продаваться фанатам.
Он говорил быстро, сбивчиво, слова вырывались из него потоком, словно он боялся, что если остановится, то не сможет заставить себя продолжить этот мучительный рассказ. Феликс видел, как дрожат его руки, как бегают глаза, избегая прямого взгляда.
– И одно из главных, негласных, но оттого не менее железных условий… это полный запрет на серьезные личные отношения. Официально они, конечно, называют это "необходимостью полной сосредоточенности на карьере и творчестве". Неофициально же – им просто не нужны скандалы, не нужны "неправильные" связи, которые могут бросить тень на тщательно выстроенную репутацию. Мой образ – это образ свободного, немного загадочного, абсолютно преданного своему делу артиста. И этот образ, Феликс, должен оставаться безупречным, стерильным, как операционная.
Феликс слушал, и перед его внутренним взором медленно, мазок за мазком, вырисовывалась пугающая картина той самой «тёмной, сложной жизни», о которой Хёнджин так туманно пытался его предупредить. Это были не просто эфемерные внутренние демоны, терзающие душу художника. Это была вполне реальная, безжалостная, отлаженная машина шоу-бизнеса, гигантская мясорубка, которая перемалывала человеческие судьбы, подгоняя живых людей под свои бездушные, коммерчески выгодные стандарты.
– Когда наши отношения с тобой… когда я понял, что это нечто большее, чем мимолетное увлечение, я… я запаниковал, – признался Хёнджин, и в его голосе прозвучала такая неподдельная, глухая боль, что у Феликса защемило в груди. – Я пытался скрыть это, думал, что смогу всё контролировать, обмануть их, обмануть себя. Но они узнали. Я до сих пор не знаю, как. Может, кто-то что-то видел, кто-то сфотографировал, донёс… Неважно. Важно то, что началось давление.
И Хёнджин рассказал. О бесконечных, изматывающих встречах с менеджерами, лица которых были непроницаемы, как маски. О ледяных предупреждениях, завуалированных угрозах, о прозрачных намёках на катастрофические последствия, если он не «одумается» и не «вернется на путь истинный». О том, как его, словно провинившегося школьника, заставляли проводить еще больше времени на репетициях, доводя себя до полного изнеможения, участвовать в бессмысленных, пустых фотосессиях и рекламных кампаниях, лишь бы отвлечь от «нежелательных связей», вытравить из его жизни любое упоминание о Феликсе.
– А Сара… её появление – это, скорее всего, их продуманный ход, – с нескрываемой горечью произнёс Хёнджин, и его взгляд потускнел. – Она из "нашего круга", её прошлое со мной им прекрасно известно, и, возможно, они считают, что если уж отношения неизбежны, то такая "управляемая", предсказуемая связь будет меньшим из зол. Или это просто еще один способ показать мне, что у меня нет никакого выбора, что я всего лишь пешка в их большой игре.
Хёнджин поднял на Феликса взгляд, полный такого отчаяния, что у того перехватило дыхание. – Я оказался в ловушке, Феликс. В настоящей, чертовой ловушке. С одной стороны – всё, ради чего я работал столько лет, моя мечта, моя карьера, то, что определяет меня. С другой – ты. И я, клянусь, я не знаю, как из этого выбраться, не потеряв всё, не разрушив либо себя, либо тебя. Они ясно дали понять: если я не буду следовать их правилам, если я выберу тебя, то могу навсегда забыть о сцене.
Молчание, повисшее между ними, было тяжелым, как могильная плита, давящим, невыносимым. Феликс чувствовал, как внутри у него всё обрывается, переворачивается с ног на голову. Ревность к Саре, еще вчера такая острая и всепоглощающая, отошла куда-то на второй, даже на третий план, сменившись оглушающим шоком и странным, пронзительным сочувствием к этому человеку напротив. Тот Хёнджин, который казался ему воплощением силы, независимости и недосягаемой тайны, оказался всего лишь заложником жестоких обстоятельств, красивой марионеткой в чужих, умелых руках, дергающих за невидимые нити.
Но вместе с этим неожиданным сочувствием росло и леденящее душу понимание глубины той пропасти, которая теперь зияла между ними. Это была не просто бывшая девушка, не банальный любовный треугольник. Это была целая индустрия, бездушная система, непробиваемая стена, которая стояла между ними, грозя раздавить их хрупкие чувства.
Молчание, повисшее между ними после исповеди Хёнджина, было не просто тяжелым, как свинец, – оно было удушающим, вязким, почти осязаемым. Оно заполняло собой все пространство кофейни, заглушая привычный гул голосов, звон чашек и тихую музыку, доносившуюся из динамиков. Для Феликса это молчание было оглушительным, в нем эхом отдавались слова Хёнджина, каждое из которых впивалось в сознание, как раскаленный гвоздь. Он чувствовал, как внутри у него всё переворачивается, словно мир вокруг него сделал сальто, и привычные ориентиры сместились, превратившись в размытые пятна. Это было похоже на физическое ощущение тошноты, когда земля уходит из-под ног.
Тот Хёнджин, которого он знал, или думал, что знал, – тот сильный, порой непроницаемый, как древняя крепость, независимый, излучающий ауру загадочности и недосягаемости, – этот образ рассыпался на тысячи осколков. Под этой блестящей, тщательно выстроенной оболочкой скрывался человек, измученный, загнанный в угол, заложник безжалостных обстоятельств, марионетка в чужих, умелых и безразличных руках. Феликс почти физически ощущал те невидимые нити, за которые дергали его «хозяева», заставляя двигаться, говорить и даже чувствовать так, как им было выгодно. Эта мысль вызывала у него смесь гнева – не на Хёнджина, а на эту бездушную систему – и щемящей нежности к тому, кто вынужден был нести это бремя в одиночку.
Но вместе с этим горьким сочувствием росло и мучительное, кристально ясное понимание глубины той пропасти, которая теперь разверзлась между ними. Это была не просто бывшая девушка, не банальное недопонимание или временные трудности. Это была целая индустрия, отлаженная, безжалостная система, со своими законами, своими правилами, своими жертвами. Стена, воздвигнутая между ними, была не из кирпичей ревности или обид – она была выстроена из контрактных обязательств, карьерных амбиций, страха перед публичным осуждением и финансовыми потерями. Эта стена казалась несокрушимой, а пропасть за ней – бездонной и леденящей. Осознание этого было подобно удару под дых – оно выбивало воздух из легких, оставляя после себя лишь пустоту и холодное отчаяние. Феликс понял, что они столкнулись не с личной драмой, а с целым миром, враждебным их чувствам, и это осознание придавало их ситуации оттенок безысходности.