Truth
Дни, наполненные украденными поцелуями и тайными встречами, сплетались в недели, а те, неумолимо, в месяцы. Хрупкий мир, который Феликс и Хёнджин построили для двоих, стал их убежищем, их новой, пусть и полной оговорок, реальностью. Они научились читать друг друга по едва заметным жестам, по интонациям голоса, по блеску глаз. Научились находить безграничную радость в самых простых вещах: в совместном просмотре старого фильма под одним пледом, в тихом смехе над глупой шуткой, понятной только им, в тепле ладоней, сплетенных под покровом ночи. Но невидимая тень, сотканная из страха разоблачения и беспокойства за будущее, неотступно следовала за ними, омрачая даже самые светлые моменты. Эта тень была постоянным напоминанием о том, на какой тонкой грани балансирует их хрупкое счастье.
Для Хёнджина это бремя становилось все невыносимее. С каждым днем ложь, которой была окутана его личная жизнь, давила на него все сильнее, превращаясь в тяжелый, удушающий груз. Он устал от необходимости постоянно быть начеку, от взвешивания каждого слова, от необходимости скрывать от мира человека, который стал для него всем. Устал от фальшивых улыбок на протокольных мероприятиях, от уклончивых ответов на вопросы о личной жизни, от чувства вины перед Феликсом за то, что тот вынужден делить с ним эту жизнь в тени. Любовь к Феликсу была слишком яркой, слишком всепоглощающей, чтобы вечно держать ее взаперти, как постыдную тайну. Она требовала света, воздуха, признания.
Точкой невозврата стал один из тех особенно изнурительных вечеров, когда Хёнджин, выжатый до последней капли бесконечной чередой репетиций, съемок для журналов и интервью, где каждый его жест и слово препарировались под лупой общественного мнения, пришел к Феликсу сломленным и опустошенным. Он не говорил ни слова, просто рухнул на диван, обхватив голову руками, и тяжело дышал. Феликс, чувствуя его боль почти физически, молча сел рядом, осторожно положил руку ему на спину и начал тихонько гладить, пытаясь без слов передать свою поддержку и любовь.
– Я так больше не могу, Ликс, – наконец сдавленно выдохнул Хёнджин, его голос был хриплым, надломленным, полным невысказанного отчаяния. Он поднял на Феликса взгляд, и в его темных, обычно таких живых глазах, сейчас плескалась такая смертельная усталость, что у Феликса мучительно сжалось сердце. – Я не могу больше лгать. Это… это разъедает меня изнутри, как кислота. Это несправедливо по отношению к тебе, ты заслуживаешь большего, чем эти тайные встречи и постоянный страх. Это несправедливо по отношению к моим чувствам, которые я вынужден скрывать, словно они – нечто постыдное. Это несправедливо по отношению ко мне самому, потому что я теряю себя в этой лжи.
Феликс замер, кровь застыла в жилах. Он инстинктивно понял, к чему клонит Хёнджин, и этот разговор был тем, чего он боялся больше всего на свете, но одновременно подсознательно ждал.
– Что ты имеешь в виду, Хёнджин? – осторожно, почти шепотом, спросил он, боясь услышать ответ.
Хёнджин глубоко вздохнул, собираясь с духом. В его взгляде, устремленном на Феликса, смешались усталость, отчаянная решимость и какой-то безумный, почти фанатичный блеск человека, готового пойти на все. – Я хочу рассказать. Всем. О нас. О том, что ты – не просто мой друг. О том, что ты – мой человек.
Мир для Феликса на мгновение качнулся, потерял свои четкие очертания. Воздух стал вязким, трудно было дышать. – Хёнджин, ты… ты отдаешь себе отчет, что это значит? Его голос дрожал. – Твоя карьера… все, ради чего ты так много и так тяжело работал все эти годы… это может просто рухнуть в один момент.
– Я понимаю, – твердо, без тени сомнения, ответил Хёнджин. – Я все понимаю. И я готов рискнуть. Потому что жизнь без тебя, жизнь в постоянной лжи и страхе – это не та жизнь, ради которой я готов жертвовать своим счастьем. Какая мне разница, сколько у меня будет наград, сколько миллионов просмотров у моих клипов, если я не смогу быть счастлив? Если я не смогу свободно держать за руку того, кого люблю?
Они говорили всю ночь, до первых предрассветных лучей, пробивающихся сквозь шторы. Феликс, охваченный паникой, пытался отговорить его, умолял подумать еще раз. Он рисовал перед ним самые мрачные картины последствий: ненависть хейтеров, предательство фанатов, давление со стороны агентства, которое могло просто растоптать его, не задумываясь. Но Хёнджин был непреклонен, как скала. Он говорил о том, что устал бояться, устал оглядываться, устал чувствовать себя преступником из-за того, что любит. Он говорил, что их любовь заслуживает того, чтобы быть признанной, а не скрытой в темных углах. Он говорил, что хочет иметь возможность просто поцеловать Феликса на улице, не опасаясь вспышек камер и осуждающих взглядов.
В конце концов, видя эту стальную, почти отчаянную решимость в глазах любимого человека, понимая, какую невыносимую боль он испытывает, Феликс сдался. Страх за Хёнджина, за их общее будущее, все еще ледяными тисками сжимал его сердце, но где-то в глубине души теплилась искорка восхищения его смелостью и тайная, почти безумная надежда на то, что, может быть, только может быть, мир окажется не таким жестоким и безжалостным, как они его себе представляли.
– Если ты уверен… если ты действительно этого хочешь, всем сердцем… тогда я буду с тобой. Что бы ни случилось. До самого конца, – прошептал Феликс, его голос был полон слез, но и непоколебимой решимости. Он крепко сжал руку Хёнджина, словно пытаясь передать ему часть своей силы.
Через несколько дней, после бессонных ночей, проведенных в тяжелых раздумьях и составлении текста, Хёнджин сделал это. Это не было громкой, заранее срежиссированной пресс-конференцией или официальным заявлением от агентства, которое, несомненно, попыталось бы все сгладить и представить в выгодном для себя свете. Это был длинный, невероятно личный и пронзительный пост на его официальной странице в фан-кафе – платформе, где он общался со своими самыми преданными поклонниками. Он написал его сам, поздно ночью, в тишине квартиры Феликса, пока тот сидел рядом, держа его за руку и время от времени подливая ему остывший чай. Каждое слово было выстрадано, каждая фраза – пропитана его болью, его любовью и его отчаянной надеждой на понимание.
В своем обращении Хёнджин начал с благодарности своим фанатам, тем, кто поддерживал его на протяжении всего его пути, кто верил в него и его музыку. Он говорил о том, как много они для него значат, как их любовь дает ему силы творить. А затем, сделав глубокий вдох, он перешел к самому главному, к тому, что камнем лежало у него на сердце. Он не использовал громких, сенсационных фраз, не вдавался в излишние, интимные подробности, но он честно, открыто и с обезоруживающей искренностью рассказал о том, что в его жизни есть очень важный, особенный для него человек. Человек, который делает его по-настоящему счастливым, который стал его опорой и поддержкой в самые трудные моменты его жизни, его тихой гаванью в этом бушующем мире. Он не назвал имени Феликса, желая оградить его от немедленной волны излишнего внимания, но намек был достаточно прозрачным для тех, кто умел читать между строк, и для тех, кто давно что-то подозревал, замечая особый блеск в его глазах, когда речь заходила о "близком друге". Он говорил о фундаментальном праве каждого человека на личное счастье, о том, что любовь, в какой бы форме она ни проявлялась, не должна быть чем-то постыдным или скрываемым. Он просил понимания и уважения к его выбору, даже если не все смогут его принять и разделить. Он писал, что полностью осознает все возможные риски и последствия своего признания, но больше не может и не хочет жить во лжи, потому что это разрушает его как личность и как артиста.
В тот момент, когда Хёнджин, с замиранием сердца и дрожащими пальцами, нажал кнопку "опубликовать", мир, каким они его знали, перестал существовать. Наступила оглушительная тишина, длившаяся всего несколько секунд, а затем… мир взорвался.
Первые несколько часов после публикации поста интернет напоминал растревоженный гигантский улей, гудящий миллионами голосов. Новость, подобно лесному пожару, разнеслась по всем социальным сетям, форумам, новостным порталам и чатам фанатов. Хэштеги, связанные с именем Хёнджина, его группой и этим шокирующим признанием, мгновенно вышли в мировые тренды Twitter, Weibo и других платформ.
Реакция была именно такой, какой они и опасались в своих самых страшных кошмарах – штормовой, полярной и невероятно эмоциональной.
С одной стороны, на них обрушилась гигантская, удушающая волна негатива. Тысячи, десятки тысяч гомофобных комментариев, полных неприкрытой ненависти, отвращения, насмешек и угроз, посыпались на Хёнджина со всех сторон. Некоторые фанаты, особенно из более консервативных слоев общества, чувствовали себя "преданными" и "обманутыми". Они обвиняли Хёнджина в том, что он "разрушил их идеальный образ", "осквернил" светлый мир K-pop, "подал дурной пример" молодежи. Звучали яростные требования к агентству немедленно "принять самые жесткие меры": убрать его из группы, аннулировать все его контракты, заставить его публично извиниться и "отречься от своих слов". Влиятельные музыкальные критики и "эксперты" индустрии в своих статьях и блогах предрекали неминуемый крах его карьеры, потерю всех рекламных контрактов и массовый отток поклонников, способный потопить не только его, но и всю группу. Агентство Хёнджина, застигнутое врасплох таким смелым и несогласованным шагом своего артиста, хранило гробовое молчание, что лишь подливало масла в огонь спекуляций и усиливало панику.
Хёнджин и Феликс, запершись в маленькой квартире Феликса, которая на время стала их бункером, с ужасом и замиранием сердца читали все это. Каждый злой, ядовитый комментарий был как удар ножом в самое сердце. Феликс видел, как лицо Хёнджина становится все бледнее, как темнеют круги под его глазами, как дрожат его руки, когда он прокручивает ленту новостей. В какой-то момент Хёнджин с силой захлопнул ноутбук, оттолкнул его от себя и просто уткнулся лицом в ладони, его плечи мелко подрагивали.
– Может… может, я совершил ужасную ошибку, Ликс, – глухо, почти неразборчиво произнес он, и в его голосе звучало такое безмерное отчаяние, что у Феликса перехватило дыхание.
Феликс немедленно обнял его так крепко, как только мог, словно пытаясь защитить от всей этой мировой злобы. – Нет, Хёнджин. Нет. Ты не совершил ошибку. Ты был честен. Ты был собой. Это самое главное. Слышишь меня?
Но сквозь этот оглушительный шквал ненависти, осуждения и паники, как первые робкие лучи солнца после долгой бури, начали пробиваться и другие голоса.
Огромное, невероятное количество фанатов, как в самой Южной Корее, так и по всему миру, выступили с безоговорочной, яростной поддержкой своего кумира. Хэштеги #WeLoveYouHyunjin, #HyunjinBeHappy, #LoveIsLove, #StandWithHyunjin взлетели в топ мировых трендов, перекрывая и заглушая негативные волны. Люди писали трогательные, полные любви и восхищения сообщения о том, что любят Хёнджина за его талант, за его музыку, за его доброе сердце, за его уникальную личность, а его личная жизнь – это его личное дело, в которое никто не имеет права вмешиваться. Многие выражали восхищение его невероятной смелостью и мужеством, называя его поступок революционным прорывом для консервативной K-pop индустрии и всего южнокорейского общества. Социальные сети наполнились фан-артами, где Хёнджин был изображен с радужными флагами, символизирующими ЛГБТК+ сообщество, или просто с открытой, счастливой улыбкой на лице, символизирующей его право на счастье и любовь. Даже некоторые знаменитости, его коллеги по цеху, пусть и очень осторожно, не называя имен, намекнули на свою поддержку, публикуя посты с цитатами о любви и принятии.
Эта неожиданная, мощная волна любви и принятия стала для Хёнджина и Феликса настоящим спасательным кругом в этом бушующем океане ненависти. Она не отменила злобу и осуждение, но она наглядно показала, что они не одни в этой борьбе. Что есть миллионы людей, готовых принять их такими, какие они есть, и поддержать их право на счастье.
Борьба была тяжелой и изматывающей. Каждый новый день приносил как новые порции ядовитого негатива, так и новые трогательные свидетельства поддержки. Агентство, после нескольких дней напряженного, оглушительного молчания, которое многие расценили как подготовку к "казни" своего артиста, наконец, выпустило очень короткое, расплывчатое и явно компромиссное заявление. В нем говорилось о том, что они "внимательно изучают сложившуюся ситуацию" и "глубоко уважают личную жизнь и выбор своих артистов", но при этом "будут продолжать защищать интересы компании и группы в целом". Было очевидно, что руководство компании находится в полной растерянности и не имеет четкого плана действий, разрываясь между давлением консервативной общественности и риском потерять огромную часть международной фанбазы, настроенной более либерально.
По настоянию той части менеджмента, которая все еще относилась к нему с симпатией и пониманием (а такие, к удивлению Хёнджина, нашлись), он временно приостановил всю свою публичную деятельность – участие в шоу, интервью, выступления. Это было совместное, трудное решение. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, чтобы пережить этот первый, самый сокрушительный удар, чтобы психологически подготовиться к тому, что его ждет дальше.
Феликс в эти дни стал его тенью, его ангелом-хранителем, его несокрушимой опорой. Он буквально жил у Хёнджина, отгоняя от него мрачные мысли, зачитывая ему вслух самые теплые и позитивные комментарии от фанатов, неустанно готовил его любимую еду, даже если тот отказывался есть, заставлял его выходить на короткие прогулки по ночам, когда их никто не мог увидеть, или просто сидел рядом, молча держа его за руку, когда Хёнджину хотелось плакать или просто смотреть в одну точку. Сам Феликс тоже неожиданно для себя оказался в центре нездорового внимания, хотя его имя и не упоминалось открыто в заявлении Хёнджина. Папарацци, учуяв сенсацию, пытались его выследить, в сети начали всплывать его старые фотографии в компании Хёнджина, сопровождаемые самыми невероятными домыслами и слухами. Но он старался держаться, черпая силы в любви к Хёнджину и в ответственности за него. Он знал, что сейчас он нужен Хёнджину как никогда.
Медленно, очень медленно, как после сильного шторма утихает море, буря в информационном пространстве начала стихать. Ненависть и осуждение не исчезли полностью, они просто затаились, готовые в любой момент вырваться наружу снова. Но голоса поддержки звучали все громче, все увереннее, все настойчивее. Стало очевидно, что Хёнджин, рискнув абсолютно всем, не только не разрушил свою карьеру окончательно, как предрекали многие "эксперты", но и, возможно, сам того не осознавая, запустил очень важный, давно назревший диалог в южнокорейском обществе о правах человека, о принятии и о том, что любовь не знает границ и условностей. Он своим поступком показал, что даже в такой жесткой, регламентированной системе, как K-pop индустрия, есть место человечности, смелости и правде.
Однажды поздним вечером, когда они вдвоем сидели в гостиной, просматривая очередной поток сообщений в интернете, Хёнджин наткнулся на видео, смонтированное международной группой фанатов. Это была трогательная нарезка его самых ярких выступлений, его искренних улыбок, его теплого взаимодействия с поклонниками на концертах и фан-встречах. Все это было смонтировано под красивую, жизнеутверждающую музыку, слова которой говорили о любви, принятии и силе духа. А в конце видео на экране появились тысячи маленьких аватарок фанатов со всего мира, и рядом с каждой – короткие слова поддержки на десятках разных языков: "Мы любим тебя", "Будь счастлив", "Твоя музыка спасает нас", "Любовь победит".
Хёнджин смотрел это видео, и по его щекам снова текли слезы. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или боли. Это были слезы благодарности, облегчения и зарождающейся надежды. Он медленно повернулся к Феликсу, который сидел рядом, сжимая его руку, и крепко, до хруста в костях, обнял его.
– Мы справимся, – прошептал он, его голос дрожал от переполнявших его эмоций.
Раскрытие правды было самым страшным, самым рискованным шагом в их жизни. Но оно же стало и самым важным, самым освобождающим. Путь впереди все еще был туманен, непредсказуем и полон потенциальных опасностей и препятствий. Но теперь они шли по нему вместе, открыто, не скрывая своей любви от всего мира. И это было началом их настоящей, новой, полной смысла жизни.