Oblivion

рекомендую к главе, для лучшего погружения в атмосферу:
lana del rey — west coast
lana del rey — art deco
dominic fike — mama's boy
lana del rey — dark paradise
lana del rey — cinnamon girl

После неудачного визита в клуб прошло чуть больше суток.

Ким, впервые за последний месяц, решил устроить себе полноценный выходной. Хотел хотя бы на день позволить голове опустеть, пытался не терзать свой изношенный мозг догадками, которые, как назойливые мошки, не давали сомкнуть глаз ни на мгновение. Он ходит по этим догадкам, как по замкнутой комнате: бесконечно перемещается из угла в угол, меряет шагами пустое пространство, снова и снова наступает на уже вытоптанные следы, но так и не находит выхода.

Да, Тэхён выяснил, где находится нужный клуб. Да, он был готов заявиться в «Eumran» и всё вверх дном перевернуть. Но спешить туда соваться не стал. Это было бы слишком очевидно — скорее всего, его уже ждут. Подобной ошибки он просто не мог допустить. Не смел проебаться снова. Нужно приходить тогда, когда никто не ждёт. Когда они расслабятся, потеряют бдительность, будут не готовы. Вот тогда он прижмёт каждого, кто причастен к этому дерьму, и раскрошит их в пыль.

— Ган. Ган...дон штопаный, — шумно выдохнул про себя, выпуская изо рта облачко пара и остановился посреди улицы, уставившись в небо. — Я снова думаю о работе. Пора прекращать, иначе скоро окончательно ёбнусь.

Этот день можно было бы провести с семьёй, вот только семьи у Техёна нет. Можно спать до вечера, но бессонница уже давно стала его обыденностью. Можно устроить генеральную уборку, вымыть квартиру до идеального состояния, очистить каждый угол, но и без того она сияет стерильной чистотой — следователя почти не бывает дома, мусорить некому. Единственный вариант, который хоть как-то помог бы заполнить день, — выбраться в социум и бесцельно слоняться меж людей, мерить шагами торговые центры, улицы и магазинчики, разглядывая витрины без особого интереса. На этом он и остановился, с тяжелым вздохом выходя из тёплого жилища.

Тэхён делает глоток горячего чая, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу, отзываясь горячей волной где-то в желудке. Пальцы приятно согреваются о тонкий бумажный стакан, пока Ким бесцеремонно шмыгает носом от холодного воздуха.

Он оглядывает высокое многоэтажное здание, первый этаж которого полностью отдан под галерею. Здесь регулярно проходят выставки — как начинающих, так и уже известных художников. Ким узнал это, взглядом пробежавшись по информационному объявлению, прикреплённому к стеклянной двери. Почти каждую неделю на стенде появляется новое имя, показывая миру очередного деятеля искусств. Сегодня же на вывеске аккуратно выведено чёрными буквами:

Выставка Ли Анмён «Боль любви».

Это имя он видит впервые, от чего мужчина с явным сомнением изучает людей внутри, скользит взглядом по мутной поверхности массивной стеклянной двери. Сканирует каждого посетителя, удивляясь такому ажиотажу. Тэхён не испытывает особого желания заходить внутрь, не проявляет интереса и даже не пытается скрыть, что оказался бы там лишь ради одной простой цели — чтобы согреться. Название выставки не внушает особых надежд на глубину работ — звучит слишком сладко, по-детски наивно, до скрежета зубов приторно. О любви ему не хочется думать, ведь никогда её не испытывал. А бездумно разглядывать чужие творения — кажется очень уж сомнительным, даже обесценивающим занятием.

Искусство нужно чувствовать, им необходимо проникнуться, вглядываться в каждую деталь, искать скрытые смыслы, строить теории, задаваться вопросами и делиться впечатлениями, смакуя каждый штрих. Тэхён это умел, подобным наслаждался, но лишь когда был действительно заинтересован.

Толпа у входа постепенно становится всё плотнее: люди оживлённо обсуждают, насколько работы этого художника прекрасны, но при этом сложны для понимания. Те, кто выходит, взволнованно щебечут о таинственности и скрытых смыслах, которые автор якобы вшил в свои полотна, увековечил загадку и дал пищу для размышлений. Кто-то гадает, как выглядит сам художник, что за человек стоит за этими донельзя странными картинами. А Тэхён по-прежнему стоит на месте, не решаясь дёрнуть за проклятую ручку и войти. Вместо этого слушает бессвязный трёп вокруг, рассеянно почесывая ногтями внутреннюю сторону ладони. Жгучее желание переступить порог галереи раздражает, свербит где-то в затылке.

Он резко разворачивается, хочет отмахнуться от этих мыслей, даже делает шаг в сторону рядом стоящей булочной, но что-то внутри не даёт ему уйти. В голове настойчиво шуршит противный голос, навязчиво нашёптывая, что если он не сделает этого сейчас, если не войдёт внутрь и не увидит хотя бы одну картину, — то упустит что-то важное. Неизвестно почему, необходимое.

— Стоит взглянуть, — шепчет, выдыхая, — раз уж на это есть спрос, — тут же добавляет, не ясно для кого оправдываясь.

Выбрасывает стаканчик в урну, торопливо перешагивает порог, чтобы не передумать, и оказывается в светлом, просторном помещении. Медленно осматривается, неспешно проходит мимо других посетителей, бегло вглядываясь в чужие лица. На входе девушка с вежливой улыбкой протягивает ему брошюру — Ким молча принимает, кидает в ящик купюру за вход и наконец переводит взгляд на полотна, прищуром всматриваясь в штрихи краски.

Имя художника ему всё ещё ни о чём не говорит. Эти работы он никогда не видел прежде. Но, стоит признать, даже искоса взглянув, можно изречь, что написаны они чертовски хорошо.

Тэхён — не бесчувственный идиот. Иногда он любит наслаждаться прекрасным, если у него выдается свободная минута. Когда хочется исчезнуть из этого мира, спрятаться в тишине и остаться наедине с самим собой. Действует лучше успокоительных.

Ему нравится филармония, театр, галереи или, на худой конец, кино. Нравится слушать музыку на старом граммофоне, который он когда-то давно купил в комиссионке за сущие копейки. Нравится коллекционировать пластинки, ловить потрескивающий звук иглы и вслушиваться в гипнотизирующую мелодию классики. Нравится покупать статуэтки и старые книги с потрепанными корешками. Нравится просто включить радио, лечь на диван и долго смотреть в потолок, давая мыслям свободный ход, пока сквозь помехи слышно мягкие, искаженные мелодии.

Отключаться от внешнего мира — одно из его немногих спасений. С его работой без этого можно было бы давно обезуметь. Умом тронуться и доживать дни в лечебнице, упиваясь таблетками. Ким и без этого сожрал достаточное количество подобной дряни.

Иногда он абстрагируется слишком сильно. Проваливается в странный транс, теряя связь с окружающими людьми, миром, реальностью. Тэхён боится зависимостей, поэтому, как только замечает, что что-то беспощадно затягивает его, он отстраняется. Иногда резко и без лишних сожалений. Чтобы позже не передумать, не вернуться, а полностью забыть и вычеркнуть.

Сейчас Ким неспешно бродит по длинным, светлым коридорам галереи, разглядывая полотна. Их оказалось больше, чем он предполагал: на беглый взгляд уже успел насчитать около двадцати, но это была лишь первая половина. И, к слову, выставка абсолютно не оправдала его ожиданий — в хорошем смысле.

Он почти был уверен, что увидит здесь типичные изображения: целующиеся пары, обязательно на фоне лунного заката, счастливые семьи, улыбающихся людей, радостных детей и приторную идиллию, с которой сочится уют, нежность, сладость выдуманных идеалов, шаблонная любовь, в конце концов. Увы и ах, нет.

Эти картины оказались другими. Мрачными. Самое важное — по-настоящему интересными. Уникальными.

— Heart, — зачитывает вслух, останавливаясь около полотна и пристально осматривая рисунок. — Hurt.

Задумывается на секунду, глазами блуждая по линиям.

На холсте изображено человеческое сердце — живое, пульсирующее, чётко выведенное красками с пугающей реалистичностью. Оно покоится в тонких, бледных женских ладонях, словно в последней отчаянной попытке предлагая себя отдать кому-то. Из разорванных сосудов стекает густая кровь, бежит по пальцам, образуя алую лужу, которая безвольно исчезает в границах рамки. Создавалось ощущение, что ещё немного, и она просочится сквозь холст, выльется наружу, зальёт стену бурым и осядет на пол, густым пятном впитываясь в паркет.

На запястьях дрожащей рукой выведены слова: «this is my HURT», «this is my HEART».

Тэхён идёт дальше вдоль стены, пока взгляд не натыкается на ещё одну работу. На этот раз видит сбитые детские колени, прорисованные до болезненной правдоподобности. Кожа яро разодрана, ссадины сочатся кровью, но сверху налеплены пластыри. На каждом написано одно и то же — «SORRY» или «FORGIVE ME».

Эти слова так и выглядят. Сначала тебя разбивают вдребезги, крошат в пыль, истязают до глубоких ран, а позже клеят грязным пластырем небрежное «прости».

Он хмыкает, осознавая, что впервые так глубоко задумывается о подобном.

На следующем полотне — девочка. В одной руке она сжимает плюшевого зайца, в другой — пушистую кисть. Кто-то протягивает ей что-то иное, дарит настоящее человеческое сердце. Девочка плачет кровавыми слезами, глядя прямо на Тэхёна, пока мужчина смотрит в ответ, не спеша прерывать зрительный контакт с картиной. Он не хочет заканчивать эти немые «гляделки», будто надеясь прочесть что-то в её взгляде, понять, что не так. Но не понимает. Как бы сильно ни пытался.

Тэхён скользит взглядом по каждой картине. У него так внезапно появилось неутолимое желание уловить настроение всех без исключений, прочесть заложенный смысл, понять автора. Почему именно такие изображения? Почему такая безысходность? Такая... боль?

Он медленно шагает по периметру зала, невольно вслушиваясь в ненавязчивую мелодию, льющуюся из динамиков и настраивая посетителей на нужную атмосферу выставки. Останавливается ещё около нескольких работ, подходит ближе, чтобы получше вглядеться в контуры. Блуждает зрачками, обводит каждый штрих и склоняет голову набок, вздыхая.

Художник, без сомнения, талантлив, но Кима не задевает настолько, чтобы почувствовать личную связь с работами; чтобы захотеть забрать одну из них с собой. Эти полотна до краёв наполнены серой моралью и жестокостью — не надуманной, а самой что ни на есть реальной. Той, что люди проживают ежедневно. Терпят. И молчат. Вряд ли подобное искусство станет массово популярным. Люди не любят смотреть в лицо правде. А здесь, в этих картинах, правда слишком явная.

— Неплохо, но не... — говорит сам с собой, шагая вдоль стены, но так внезапно замолкает, замирая перед очередным полотном.

Не моргая смотрит прямо перед собой, вонзаясь взглядом в картину, одиноко висящую на стене. На секунду даже забывает вдохнуть, приоткрывая рот, как рыба, жестоко брошенная на сушу, прямо из мягких волн родного, привычного для обитания океана.

Это полотно полностью исполнено в черно-белых тонах, но среди них выделяется насыщенный кроваво-красный. Яркий цвет цепляет, отвлекает, уводит взгляд, заставляет фокусироваться именно на броских пятнах, зазывает не обращать внимания на трагичность цельной картины. Вся композиция будто дышит хаосом — небрежные мазки разрастаются по холсту, беспорядочно перетекая друг в друга, путаются между собой и стекаются воедино. Но в этом хаосе есть чёткое изображение. Даже если не захочешь, всё равно среди всего этого хаоса явно увидишь картину, выжжешь себе под веки и будешь вспоминать, как только сомкнешь глаза.

На переднем плане стоит юноша. Он низко опустил голову, закрывая глаза ладонями. На его груди, в области сердца, светится то самое алое пятно. Уводящее взгляд, отвлекающее. Но даже оно не способно отвлечь от фигуры женщины, лежащей позади него. Её грудь раскрашена бурым, а застывшая поза передаёт плачевность ситуации. Картина пронизывает чем-то неуловимо тяжёлым, давит на грудную клетку, не позволяет отвернуться.

Тэхён смотрит. И не может оторваться.

Невинное дитя, заставшее трагичную смерть своей матери.

А может, и не мать это вовсе. И парень не дитя. Да и смысл вовсе не такой. Но именно эта ассоциация всплывает в мыслях Тэхёна первой, единственной.

Потому что до пронизывающих болью висков знакомо.

В груди что-то сжалось, резко, болезненно, будто внутри порвалась невидимая нить, связывающая его с реальностью. Органы сводит тугими узлами, затылок простреливает гулкой, навязчивой болью. Воспоминания хлещут перед глазами яркими вспышками — слишком отчётливыми, ослепляющими, такими осязаемыми. Они беспощадно звенящей цепью тащат его назад, в тот самый день, когда он так же стоял и смотрел на свою мать, не зная, что должен сделать.

Пятилетний мальчик, который в свой день рождения вместо подарка увидел маму, распростёртую на асфальте в багровой луже крови. Её собственной крови. Она хрипела, едва слышно пытаясь что-то сказать, отчаянно медленно тянулась к сыну дрожащей рукой, умоляла о чём-то — но так и не получила ничего взамен.

А Ким просто стоял.

Глядел на окровавленное тело, на некогда светлое, ярко улыбающееся, а теперь искажённое болью лицо, слегка наклоняя голову набок, будто заново изучая те черты, которые ежедневно видел. Моргал, пытаясь считать эмоции, уловить их, осознать суть. Искренне хотел понять, что происходит. Стоял рядом, стискивая в маленьких руках плюшевую игрушку, которую выиграл в тире. Сам. Пока мама отошла за сладкой ватой.

Наверное, самое пугающее было то, что он не чувствовал ничего. Ему не хотелось плакать. Не хотелось впадать в истерику, звать кого-то, кричать. Не хотелось паниковать, озираться по сторонам и поднимать гул, привлекая внимание. Не хотелось вообще ничего.

Но... Хотел получить свою вишнёвую вату, которая так быстро растаяла, впитала кровь, лёжа на грязном асфальте, рядом с мамой. Хотел ещё раз прокатиться на карусели, самой высокой. Хотел пройтись по парку, где как раз зажглись гирлянды, так ярко маня своим переливающимся светом и вселяя какое-то восхищение глубоко в груди. Было ли это правильно? Он не знал.

Мама учила смеяться, когда смеются другие, — это значит радость. Но мама не смеётся. Мама учила плакать, когда плачут другие, — это значит грусть. Но мама не плачет, она пустым взглядом смотрит на Тэхёна, лёжа на земле. Мама учила молчать, когда молчат другие, — это называется понимание. Или утешение. Идеально подходящее под ситуацию. Ведь мама молчит. Мама больше не двигается.

Мальчик лёг рядом с мамой на холодный асфальт, обняв свою игрушку и крепко сжав ладонь женщины в своей. Он что-то тихо спрашивал, указывая пальцем в небо, говорил про созвездия, рассказывал факты, которые из книги заучил. Но мама почему-то не отвечала, не сжимала пальчики сына в ответ. Холодные руки не обнимали. Он лежал рядом с ней. Послушно молчал, пытаясь утешить безмолвием. До тех пор, пока их не нашёл случайный прохожий.

Пятилетний мальчик не знал, как ему следует реагировать, когда отец впервые настолько ощутимо ударил его. Гневно, жестоко, с такой силой, что маленькое тело пошатнулось, а в глазах на секунду потемнело. Папа твердил, что если бы не день рождения Тэхёна, мама непременно была бы жива. Не шлялась бы по улице, отлучившись за сладкой ватой. Не получила бы нож в живот от какого-то бродяги. Не закончила бы, как какой-то ненужный мусор.

Пощёчины летели одна за другой. Гулко, резко, с хлёстким звуком в тишине квартиры. Щёки пылали от ударов, губа лопнула, заливая подбородок тёплой кровью. Алые пятна вымазывали футболку и окрашивали ранее белый цвет — бурым. Ему было больно. Было очень обидно. Но плакать всё ещё не хотелось. Хотелось понять. Что сейчас чувствует папа? Почему же так злится на него?

Мама говорила игнорировать, когда другие задевают, обижают, унижают, обзывают. Тэхён игнорирует. Он справляется?

«— Отродье, — он яростно выдергивает шнур из утюга, складывая его пополам. — Ты позволил Ёнджэ умереть. Ненавижу, — удар звонко пришелся по руке. — Нужно было сдать тебя куда-то. Сделать, блять, аборт, — отец практически плюётся словами, его пьяная речь настолько неразборчива, от чего хочется переспросить сказанное. — С этой секунды ты будешь терпеть всё то, что терпела она, пока нянчилась с тобой, — теперь удары хаотичные. Бьёт куда видит, наотмашь замахиваясь и хлёстко оставляя следы на маленьком теле. — Бракованный, я тебя быстро излечу. Ты будешь каждый день молить о смерти, но такой роскоши я тебе не позволю. С днём рождения, — плюёт на пол, отбрасывая шнур в угол комнаты и кривит лицо в отвращении. — Лучше бы сдох ты, а не она.

— Лучше бы... сдох? — произнесено в пустоту, ведь папа уже вышел из комнаты, а через секунду раздался хлопок входной двери. Ушёл. Тэхён слишком спокойно смотрит на руку, кожа пылает, а из рассеченных ран бусинами проступают капли крови. — Наверное будут шрамы.»

Тогда он и правда хотел умереть. Не понимал теперь уже себя, когда вспышки ярости вспыхивали в голове слишком резко, ослепляюще, не давая понять, что он сделает в следующую секунду. А потом так же внезапно стихали, исчезали на время, сменяясь тягучей пустотой в голове и груди.

Сейчас Тэхён прекрасно знает, что такое эмоциональная дисрегуляция. Знает, что эмоциональный аутизм — это то ещё дерьмо, с которым ему приходится мириться. Давно научился подражать эмоциям других. Копировать, повторять, учился не выделяться. Он ловко использует это, умело играет, мастерски скрывает свою бракованность. Иногда даже забывается, особенно, когда кучей запихивает в себя прописанные психиатром таблетки.

Живёт, как все. Дышит, как все. Привык. Почти излечился.

Но разве бракованные могут излечиться?

— Понравилась картина? — голос, пропитанный едва уловимым любопытством, вырывает его из тяжёлых мыслей.

Тэхён мгновенно поворачивает голову в сторону источника звука, несколько раз моргает, смачивая пересохшие губы языком. Он пытается унять глухое сердцебиение, осязаемое напряжение, вызванное нахлынувшими воспоминаниями. Очень хочется промолчать, огрызнуться или просто уйти, никак не вступая в разговор, ведь не в подходящий момент его спокойствие нарушили. Но Ким спотыкается о свои же мысли, когда встречается взглядом с человеком, который так бесцеремонно вторгся в его одиночество.

Перед ним молодая девушка, едва ли на голову ниже его самого. Белоснежные волосы мягко лежат на узких плечах, струятся по спине, как лавина чистейшего снега, заливая светом её хрупкую фигуру. Черты лица чёткие, почти резкие: острая линия подбородка, ровный, выточенный нос, искусанные губы, на подбородке тонкий шрам, со временем глубоко затянувшийся, почти не заметный.

И этот взгляд... Раздирающий, проникающий, направленный прямо на Кима.

Её тёмные, как тягучая карамель, глаза будто лезут в душу, заглядывают не просто в зрачки, нет, они хотят забраться намного глубже — в самое сердце.

Ким, не выдержав появившегося из пустоты немого давления, скользит взглядом ниже. Отмечает, что девушка одета во всё чёрное, словно пришла не на выставку, а на мрачное траурное мероприятие.

Высокая водолазка с открытыми плечами обнажает тонкие руки, изящные запястья и хрупкие плечи, широкие джинсы, грубые ботинки, ни одного украшения. Весь её образ выглядит дорого, безупречно — это ясно по едва различимым логотипам известных брендов. И всё же — хмуро.

«Безразмерная модная хуйня, которая стоит как одна моя зарплата» — цитата великого Мин Юнги как нельзя лучше подходила к описанию её вида.

Тэхён провёл рукой по волосам, убирая челку с глаз, затем мотнул головой, пытаясь вытряхнуть из неё ненужные мысли о желании смотреть как можно дольше. Хотелось полностью отгородиться от всего этого, стереть из памяти, окончательно сбежать и больше никогда не возвращаться к этому глупому желанию. Он уткнулся в пол, переключая свое внимание на собственную обувь.

Девушка, всё это время внимательно наблюдавшая за ним, едва заметно улыбнулась, но вскоре перевела взгляд на работу, висящую на стене. На её лице не отражалось никаких конкретных эмоций — лишь лёгкое сосредоточение. Взгляд скользил по полотну, но блондинка не любовалась, она словно пыталась отыскать изъяны, выковырять из картины любую погрешность, то и дело сужая глаза и с нескрываемым скептицизмом изучая хаотичные мазки краски.

— Лишь около неё вы задержались дольше всего, — снова нарушает тишину, произнося это так, будто сама не до конца понимает, что именно в этой работе могло настолько зацепить. — Почему?

— Просто выглядит необычно, — запоздалый ответ срывается с его губ как оправдание. Он точно не собирался изливать душу и объясняться, но похоже, она не собиралась оставлять его в покое. Всё ещё стоит рядом. Ждёт чего-то. — Вы следили за мной?

— Я не слежу. Я наблюдаю, — мягко поправляет, переводя на него взгляд и чуть склоняя голову набок. — И только за тем, что кажется до ужаса интересным.

— Вот и я остановился по той же причине. Показалась мне интересной.

Ким искоса посмотрел на «мать и дитя», спрятав руки в карманы брюк. Он поймал себя на мысли, что эта работа — единственная из всей выставки, сумевшая зацепить его по-настоящему. Задеть за живое. Пробудить ту глухую, липкую боль, которую он так долго пытался похоронить в себе.

Когда Тэхён пьёт таблетки, прописанные врачом, он становится на удивление излишне эмоциональным. Но без них хуже. Без них Киму просто хочется сдохнуть.

— Я нарисовала её, когда мне было семнадцать, — голос звучал ровно, хоть и информация была очень неожиданной.

Тэхён бегло посмотрел на девушку, едва заметно нахмурившись. Он не ожидал, что автором окажется именно она — такая юная, с тонкими чертами лица. Совсем не похожа на человека, который мог бы создать настолько мрачное и эмоционально насыщенное полотно.

Но в её голосе прозвучало нечто большее, чем просто констатация факта. Блондинка бросила фразу так, словно не ждала похвалы, одобрения и лести. Ким успел уловить в её тоне едва заметную горечь, приглушённую, но всё ещё живую боль.

— Если понравилась, то, в таком случае, желаете приобрести? — она снова посмотрела на него и растянула уголки губ в яркой, беспощадно обезоруживающей улыбке.

Такая прямолинейность заставила Тэхёна сжать губы. Задумался вдруг, насколько искренна её настойчивость. Наверняка уже не первый раз продаёт свои работы — слишком уверенно предлагает. Не то чтобы он всерьёз собирался купить картину, но... её талант действительно впечатлял. Слишком точно передано отчаяние ребёнка, потерявшего мать.

Или, возможно, дело в другом? Абсолютно. В том, что эта картина болезненно напомнила мужчине собственное прошлое.

— Нет. Слишком пессимистично, — коротко бросил, отворачиваясь и мельком пробегаясь взглядом по другим работам. — Здесь, в целом, всё. Слишком пессимистичное.

Он мог бы уйти. Просто развернуться и закончить этот разговор. Но не делал этого. Медлил.

— Ли Анмён, — представилась вдруг, протягивая руку. — Моё имя созвучно с «предопределённой судьбой» и «участью». А ваше?

Тэхён скользнул взглядом по её ладони. Маленькая, изящная, но не такая, какими обычно бывают женские руки. Кожа шероховатая, местами даже грубая, с чётко проступающими венами.

— Ким Тэхён, — ответил, пожимая её руку. Ладонь Анмён оказалась холодной, цепкой. — Я не верю в судьбу.

— А у Вас созвучно со «старший брат». Мило, — Анмён подмигнула, игнорируя его замечание о «судьбе», чуть сильнее сжимая ладонь Тэхёна в своих тонких пальцах. — Мне часто это говорят.

— Часто говорят, что не верят в судьбу? — он склонил голову набок, вынимая свою ладонь из её холодных пальцев и пряча руки за спиной.

— Это тоже, — вздохнула, нахмурив брови. — Но я о другом. Часто говорят, что пессимистично, даже страшно, грубо и хмуро. Говорят, что это не подходит к моему образу. Говорят, что лучше рисовать пейзажи.

— Моя первая мысль была ровно такой же.

— Люди видят то, что я позволяю им видеть, — она закусила губу, на мгновение замолкнув.

— То есть, в вашей голове всё ещё более мрачно? — Тэхён продолжал разговор, несмотря на свою склонность вечно убегать.

— Не стоит так узко мыслить. Красота есть везде: в хаосе, истерии, забвении, в разрушении и в порядке. К примеру... смерть — это ужасно, но сколько о ней существует книг, картин, стихов, фильмов, сериалов. Смерти боятся многие, но многие ею же и восхищаются. Смерть неизбежна, но некоторые так стремятся с ней встретиться, — девушка морщится, быстро переводя взгляд на Тэхёна, как будто почувствовала, что всё сказанное было слишком. — Я звучу нудно, да?

— Звучите так, будто вы деятель искусства, — Ким приподнял уголок губ в саркастической усмешке, намекая, что её монолог звучал специфично. Понятен не всем, но в каждом слове – смысл.

— А вы звучите так, будто донельзя пропитаны скептицизмом, — она щурится, морщит нос, и в этом жесте он видит обворожительность. — Картины – это те чувства, которые нельзя выразить словами, которые невозможно описать чётко, да и не стоит. Картины – это то, что можно рассматривать долго и каждый раз находить что-то новое. Понимаете, о чём я? Я не занимаю ваше время?

— Даже если занимаете, я вовсе не против, — он снова мажет глазами по её лицу. Вглядывается в черты.

И в каждой черте словно скрыто особое значение.

— Я иногда забываюсь, говорю слишком много, — она улыбается, и в этот раз на щеках появляются ямочки. — Так что меня нужно тормозить, когда я совсем уже разболталась.

Почему-то, Тэхён был бы не против послушать её ещё немного, он не хотел её «тормозить». Она излагала мысли правильно, неспешно, спокойно, без лишних движений и чрезмерной мимики. Она говорила так, что не нужно было поддакивать, чтобы показать заинтересованность. Её глубокий голос успокаивал, завораживал, внезависимости от того, какие слова она произносила. Её не хотелось промотать вперёд, чтобы поскорее добраться до сути. Её хотелось поставить на паузу и мотнуть назад, чтобы снова услышать. Опять вслушаться и заучить.

— В общем, если хотите купить любую мою картину, я буду только рада, — Анмён приобняла себя, пальцами сжимая предплечья.

Тэхён молча наблюдал за ней, взгляд цеплялся за каждую деталь. Ему понравилось, как она говорит о своих творениях. Понравилось, что у неё есть своя точка зрения и чёткие доводы. Было приятно находиться рядом с ней, не хотелось спешить уйти. Напротив, он думал о том, что можно сказать, чтобы продолжить разговор, чтобы удержать её внимание. Приятный парфюм, цепляющая внешность, легкий холод в её взгляде и спокойный нрав — всё это складывалось в образ, который не мог оставить равнодушным. Глубокий голос, размеренная речь и лёгкая ирония — её манера говорить приковала его внимание несколькими фразами.

— У вас интересный стиль. Я удивлён, потому что не ожидал увидеть такие работы. Думал, здесь будут примитивные сюжеты, если судить только по теме и названию выставки, — он продолжал смотреть на картину с матерью и ребёнком, закусывая нижнюю губу. — Но стиль действительно странный, специфический, — перевёл взгляд на художницу, приподнимая уголки губ в улыбке. — У вас с головой всё в порядке?

Ему почему-то хотелось ответить именно так, на честность влепить пощечину честностью. Мужчине казалось, что она оценит его откровенность, поймёт, согласится и, возможно, даже попробует оспорить его точку зрения, не побоится сказать то, что думает.

И она поняла. Гордо вскинула подбородок и улыбнулась. Приняла это за похвалу? Видимо, действительно проблемы с головой.

— Благодарю, вы не скупитесь на комплименты, — Анмён тихо засмеялась, в уголках её глаз появились морщинки. Художница замолчала, скрестив руки на груди и постукивая пальцами по своему предплечью. — Знаете, только так я могу показать, что чувствую. Иногда мне кажется, стоит начать открыто демонстрировать своё истинное состояние, рассказывать, что тебя терзает в глубине души, все начнут думать, что ты играешь на публику. Пытаешься вызвать жалость, или что-то подобное. Тебя сразу засмеют, скажут, что устали от твоих выходок, что ты просто ищешь внимания. Но...

Она снова замолкла, поворачиваясь всем телом к Тэхёну, внимательно окидывая его взглядом с головы до пят. Молчит, и мужчина, желая услышать продолжение, приподнимает брови, как бы молча спрашивая: «Что дальше?». Она размыкает губы, продолжая свою мысль:

— ...Но когда ты рисуешь такие картины, вопросы о ментальном здоровье и психике возникают только у тех, кто в этом разбирается. Или сталкивался неоднократно. Так что, может, проблемы с головой и у вас?

— Может, и у меня. Проблемы с головой есть у каждого третьего, — Ким не отрывал взгляда, стоял, не моргая, и чувствовал, как желание забрать картину, присвоить себе и никому не отдавать становилось всё сильнее. — И знаете, я всё-таки хочу приобрести эту работу.

Анмён приподняла бровь, глядя на мужчину в упор. Тэхён так внимательно слушал, не перебивал, он наблюдал, и, если честно, мог уверенно сказать только одно — эта девушка была интересной.

Она напоминала книгу, которую хочется читать. И, возможно, не только из-за ярких картинок, а из-за ненавязчивого сюжета и скрытой идеи. Странное сравнение, но оно идеально подходящее, в точку описывающее. Анмён подошла к незнакомому мужчине, заговорила с ним, без усилий вовлекла в разговор, и, что самое удивительное, заставила Тэхёна захотеть забрать картину себе. И только для себя.

***

Юнги скрестил руки на груди, и, наклонив голову набок, непонимающе уставился на картину. Он приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но затем сомкнул губы, слегка касаясь пальцами подбородка и выразительно хмурясь.

— Я же объяснял тебе, — Тэхён схватил старшего за плечи и оттянул немного назад, заставляя того попятиться, всё ещё не отводя взгляда от картины. Мин смешно щурил глаза и чуть приоткрывал рот. — Нужно долго всматриваться, чтобы прочувствовать.

— Всё равно мазня какая-то, — Юнги вздохнул, указывая ладонью на полотно. С дальнего расстояния изображение немного прояснилось, но для него оно так и оставалось неразборчивой и мутной ерундой. — Ты нахера её купил? Мрачная, да и стоила, наверное, целое состояние. Эти современные художники за свою фигню такие бабки дерут...

— Почти за бесценок забрал, — Тэхён задумчиво уставился на покупку, сделал глоток вина из стакана и неторопливо пожал плечами. — Три миллиона всего.

— Всего... — Юнги снисходительно покачал головой, давно привыкший к странному другу, уже даже начинал понимать его ход мыслей. — Всего... Да ты мог бы за эти деньги...

Он замолк, сглотнув, когда заметил тепло в глазах Кима, который не отрываясь смотрел на рисунок. Юнги улыбнулся, зачесывая волосы назад. В его взгляде было полное понимание. Раньше, задолго до их дружбы, старший относился к Тэхёну с явной неприязнью — всё из-за его излишней эмоциональности.

Юнги бесил этот малец. Вечно ошивался рядом, словно пытался приткнуться к кому-то, найти безопасное место под крылом более смелого человека. Всегда смотрел так, что по коже пробегали мурашки, мог застыть, уставившись в одну точку, моргая через раз. Но стоило к нему подойти, заговорить, обратить на себя внимание — и Ким тут же начинал бегать глазами по лицу собеседника, словно пытался включиться, понять, что от него хотят. Это было странно. Это слегка отталкивало. Это настораживало.

Лишь спустя время Мин понял, что здесь явно что-то не так. Он хотел спросить, но боялся лезть не в своё дело. Детали со временем всплывали сами, когда старший решился понаблюдать. Тэхён всегда сначала внимательно смотрел на человека, прежде чем ответить, как будто сверяя слова с выражением лица собеседника. Иногда зависал на ровном месте, когда ему рассказывали незамысловатые шутки, явно не зная, смеяться ли ему или воспринимать услышанное всерьёз. Часто реагировал невпопад — иногда это было забавно, но почти всегда жутко.

Юнги порой пресекал шутки других, когда видел, как те набрасывались на Кима с очередными подколами. Останавливал младшего, когда тот, в порыве неконтролируемой ярости, едва не размазал по полу сокурсника, неосторожно пошутившего про его мать. Сокурсник не знал о ситуации, не знал прошлого, но сказанного не вернуть. В тот день бедолагу отправили в больницу, а Ким едва не вылетел из учебного заведения за неподобающее поведение. Юнги пытался поддерживать, когда Тэхён впадал в ступор, часами сидел в комнате, тупо пялясь в стену и забывая даже поесть. И в какой-то момент Мин понял, что ему остро необходимо разобраться в этом.

И он разобрался. Узнал. Услышал диагноз. И в ту же секунду внезапно пожалел, что когда-то был так предвзят. Почему-то стало по-человечески стыдно — за то, что когда-то кривил лицо, отпуская едкие насмешки о его «заторможенности», за то, что считал его странным, за то, что отталкивал, пока Тэхён, наоборот, просто пытался быть «нормальным». Пытался понять. Подстроиться. Просто найти своё место.

— Красивая картина, — Юнги смягчился, одобрительно похлопав брюнета по плечу. Тэхён благодарно улыбнулся.

— Мне тоже нравится. Напоминает мне о маме.

Юнги и об этом знал. Он знал всё о Тэхёне. Этот двадцати семи летний мужчина для Мин Юнги был точно как младший брат, которого необходимо защищать, направлять и иногда давать пинка под зад в качестве совета.

Старший не всегда мог похвастаться излишней нежностью, да и с нервами и выдержкой у него всё было в порядке, но когда он узнал от Тэхёна, что тому пришлось пережить в детстве, Юнги искренне зарыдал, когда остался один в комнате. В голове прокручивал каждое слово из рассказа Кима и желал посмотреть в глаза его отцу. Мин никак не ожидал, что такой странный, яркий, порой эмоциональный парень Ким Тэхён, просто играет роль шута, ведь на самом деле отчаянно пытается быть «нормальным». А он и без того самый нормальный из всех, кого Юнги встречал. Но в этом он ему не признается.

Правда, Ким иногда ревновал старшего к Арин, потому что Мин теперь проводит с женой всё своё время, но Тэхён отрицал этот факт. Он просто молчал, иногда раздувая ноздри и хмуря брови, когда речь шла о жене старшего.

— Так, говоришь, это художница? Симпатичная? — Юнги оглядывается, уводя тему в нейтральное русло, и открывает новую бутылку пива. Делает глоток, падая на широкий диван в гостиной Кима.

— Уникальная, — Тэхён отвечает тихо, взгляд не отрывается от картины, приклеился намертво. В этих мазках он всё ещё видит себя, и это вызывает у него странное, невольное ощущение трепета. — И интересная.

— Номер взял? — он тихо выругался, когда пиво плеснулось на ладонь, и, не задумываясь, беспардонно вытер руку о свои спортивные штаны.

— Зачем?

— Если она такая интересная и уникальная, то мог и номер взять, — Юнги пожал плечами, откидывая голову на спинку дивана, заметно расслабляясь. — Вдруг судьба.

— Я не верю в судьбу.

Судьба — выдуманная чушь, созданная людьми для оправдания удобных совпадений.

— Из тебя херовый романтик, Ким Тэхён, — Мин укоризненно тычет пальцем в сторону брюнета и щурится.

— От романтика слышу. Напомнить, как ты впервые к Арин подкатил? — делает неспешный глоток вина, качает бокалом в руке и приподнимает брови, с намёком на сомнительное прошлое старшего. Опускается на диван рядом с ним, вытягивая ноги. — Элегантность так и сквозила.

— Я был студентом!

— ...И именно поэтому ждал её у клубного туалета, как какой-то серийник? В одной руке цветы, сорванные с ближайшей клумбы, в другой недопитая бутылка соджу. И твое пьяное «ты здесь самая пиздатая» никогда не забуду. А её лицо...

— Отвянь, — Юнги хмурится, но губы всё же дрогнули в слабой улыбке. Воспоминания тёплыми вспышками прокрутились в голове, оставляя где-то в районе сердца приятный осадок. — Зато сработало. До сих пор вместе.

Тэхён прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Глухие аккорды шуршанием доносятся из динамиков радио, пробирают до самого нутра. В голове вдруг вспыхивает светлый силуэт — смутно очерченный, но с каждым разом становящийся всё отчётливее.

Девушка, которая сумела притянуть его внимание. Девушка, которая, чертовски странно, не хочет выбрасываться из головы.

Ли Анмён. Судьбоносная.