=
Для большинства может служить откровением, с какими вещами способны уживаться люди в собственной душе. Что для других непереносимо даже на доли мгновения, для кого-то может становиться привычным и обыденным, как мысли о ценах на бензин. Не принимаемым, не любимым, но обычным. Гарри Поттер, всю свою жизнь несший в своей голове воплощение злодея и убийцы, давно знал, что нет такой вещи, с которой нельзя было бы свыкнуться. И когда страшные сны захватили его целиком после главной битвы в его жизни, он знал, что придет день, и он привыкнет. И к этому тоже. Просто перестанет замечать, обращать внимание на мертвые лица, которые немо усмехались ему, стоило только прикрыть глаза на более-менее долгий срок. Когда в землю опускали Фреда Уизли, он знал, что привыкнет и к навеки отпечатавшемуся в воспоминаниях лицу его брата — он никогда прежде не видел такого пустого лица. И в противоположность этому — улыбающееся личико младенца Тедди Люпина на похоронах своих родителей — к этому воспоминанию он привыкнет тоже. Если он привык закрывать глаза и снова и снова видеть фигуру Сириуса, медленно исчезающую в Арке, он способен привыкнуть ко всему!
Поэтому настоящим шоком стал для него тот факт, что впервые в жизни он, кажется, видел нечто, способное полностью разрушить его уверенность в своих силах выдерживать неприятные зрелища. То, что он действительно видел это глазами, а не грезил наяву, ему подтвердила Гермиона, чей задушенный возглас он услышал за своей спиной, когда вошел в комнату для допросов под номером двести два. В любой другой момент своей жизни он бы обернулся и сделал всё, чтобы постараться успокоить свою подругу. Но не в этот. В этот он просто забыл о ее существовании, потому что не мог оторваться от зрелища висящей в углу комнаты женщины. Она была абсолютно обнажена, но вряд ли ее нагота могла сейчас взволновать хоть кого-нибудь. Он ошибся, из коридора приняв ее за труп, но это было совсем не мудрено, учитывая какое количество крови покрывало ее тело. Руки безвольно висели по сторонам, покрытые многочисленными ранами, особенно левая, предплечье изнутри было изрезано вдоль и поперек так, что невозможно было ни секунды задержать взгляд, чтобы ком не подкатывал к горлу. Ноги, живот и грудь покрывали ожоги, ссадины и багровые синяки. Вдобавок на коже правой груди и внутренней поверхности бедер кто-то вырезал грубыми буквами надписи, покрытые теперь высохшей, запекшейся кровью, читать которые хотелось меньше всего на свете. Судя по выпирающим ребрам, женщина была крайне измождена и наверняка провела много дней в ужасных условиях. Лица было не разглядеть за свешивающимися на него темными вьющимися волосами, но что-то подсказывало Гарри, что вряд ли он и на нем увидит что-то утешительное. Присмотревшись, он понял, что она вовсе даже не висит, точнее, она была привязана за длинные черные кудри к крюку над головой и почти висела, едва доставая до пола пальцами ног, всё это время мучительно пытаясь удержаться на них, чтобы не повиснуть на собственном скальпе, и потихоньку покачивалась из стороны в стороны, издавая при этом низкий, почти неслышный рык.
«Она до сих пор в сознании! Она до сих пор умудрилась находиться в сознании!» Это просто не укладывалось у него в голове. Как она... Как она держится...
В этот момент до него вдруг дошло, что он едва ли уже не целую вечность стоит тут столбом и разглядывает ее, вместо того, чтобы что-то сделать. Он бросился к ней, к этой самой ужасающе выглядевшей жертве, которую Гарри видел за всю свою жизнь... Чтобы через секунду остановится как вкопанному, глядя вперед пораженным взглядом, когда она сделала страшное усилие и подняла на него глаза. На него глядела... — нет, этого просто не могло быть — оба глаза украшали черные синяки, нос разбит и, по-видимому, сломан, но сомнений быть не могло — это была она... Враг номер два, самая опасная женщина магической Англии, ближайшая соратница Волдеморта, убийца Сириуса и Тонкс, признанная всеми погибшей — Беллатриса Лестрейндж, собственной персоной.
— А, Поттер, — прохрипела она, — наконец-то явился полюбоваться зрелищем.
И снова опустила голову.
Это «наконец-то» почему-то резануло его изнутри нехорошим ощущением, но ему сейчас было не до этого. Он потеряно обернулся, внезапно вспомнив про свою подругу. Он увидел, что Гермиона стоит, наклонившись над большой корзиной для мусора, и понял, что её только что вырвало. В голове сама собой промелькнула бредовая мысль, что Гермиона даже такие вещи умудряется делать аккуратно, а потом он смог разглядеть и обстановку кабинета, которая до этого была просто напрочь вытеснена зрелищем висящего тела. Кроме стола и стула тут почти ничего не было, а пол оказался выложен не паркетом, как в других залах, а большой черно-белой плиткой. И по углам комнаты в полу шли неглубокие желоба.
— Какого хрена тут происходит... — прошептал он как-то машинально, не отдавая себе отчета, что говорит вслух.
— Господи, Гарри, да помоги же ей! — выкрикнула Гермиона, когда, наконец, смогла говорить.
— Герм, это Белла! — ответил он, смотря на подругу остановившимся взглядом.
— Да какая разница?! Гарри, ты что?! Ты что не видишь, что с ней сделали?!
Он понял, что у него в голове что-то тихо гудит, когда снова повернулся к висящей в углу упивающейся. Положительно, этот день не задался у него изначально. Перед глазами заплясали серебристые мухи...
— Агуаменти! — громкий голос Гермионы, а потом прямо в лицо хлынул поток ледяной воды.
Он резко замотал головой. В которой, кажется, наконец-то, всё прояснилось. Он бросился вперед, отвязывая с крюка черные локоны, и теперь его занимал один-единственный вопрос. Пускай потом он ее, наверное, убьет. Но сперва он должен узнать, кто это с ней сделал! Потому что такие вещи нельзя, просто невозможно оставлять безнаказанными!
Как только он отвязал ее, она тут же безвольно повисла у него на руках, потеряв сознание, и он понял, что она держалась буквально на последних крупицах своих сил. Он хотел взять ее на руки и нести, но почувствовал на ладонях что-то мокрое и поглядел на ее спину. Гермиону едва не вырвало вновь. Она дернулась куда-то в сторону, судорожно сглатывая, но сдержалась. Сзади, от шеи и ниже, до самых пяток, тело Беллатрисы покрывали бесчисленные следы то ли плетей, то ли чего-то весьма с ними схожего. Они составляли сплошной, густо пересекающийся узор, и было вообще немыслимо поверить, как человек может выдержать такое и до сих пор оставаться в здравом уме. Впрочем, Беллатриса и здравый ум всегда находились друг от друга в некотором отдалении, однако, это даже для нее было слишком.
«Кажется, она ответила за всё!» — скользнула мысль в голове, и он тут же сам ее устыдился. Потому что тот, кто с ней это сделал, похоже, думал точно так же!
— Гермиона, нам нужно во что-то ее завернуть! — Гарри удерживал Беллатрису, взяв ее подмышки, чтобы она не соскользнула на пол, оглядываясь вокруг в поисках хоть чего-то подходящего. Но в этом кабинете, который, как теперь уже было понятно, походил вовсе ни на какой ни на кабинет, а на самую настоящую камеру пыток, не было ни клочка материи.
— Я сейчас, — Гермиона выскользнула за дверь. Он услышал, что она буквально помчалась по коридору.
Буквально через полминуты она вернулась, неся с собой целый рулон бархатной ткани.
— Откуда ты это взяла?
— Это штора.
— Штора?! — изумился он, аккуратно оборачивая тело Беллатрисы мягким бархатом.
— Что тебя так удивляет? Ну да, штора.
— Откуда?
— С окна главной приемной.
— И ты просто вот так подошла, и... — он понял, что едва удерживается от смеха. Абсолютно истерического.
— Попробовали бы они мне помешать!
Только сейчас он вспомнил, что ему предстоит пройти с телом Беллатрисы мимо толпы авроров. И про себя он вполне готов повторить вслед за Гермионой: «Пусть попробуют ему помешать!»
Видимо, эта мысль буквально светилась на его лице. Потому что когда он нес на руках истерзанное тело упивающейся, ни один из присутствующих в главной приемной не проронил ни слова. Стояла полнейшая тишина, все просто стояли и, не отрываясь, смотрели на черные кудри, развевающиеся от легкого сквозняка, когда двое шли через зал к камину. На их лицах Гарри читал то, что и обычно привык читать после своей победы, то, что уже почти стало для него неприятной обыденностью, но что всё еще выводило его из себя — благодарность и страх. На этот раз был только страх, и он надеялся, что уже очень скоро, когда он будет знать имена, этот страх останется только на лицах виновных.
Гарри пропустил вперед Гермиону, наклонился, и, обернувшись, пообещал, не смотря ни кого из присутствующих:
— Я еще вернусь.
И только потом скупо бросил:
— Мунго.
Это был первый раз, когда он вынужден был сказать спасибо своей известности. Потому что переполох, который они устроили в лечебнице Св.Мунго, вывалившись из камина как снег на голову перед дежурной медсестрой, оказался выдающийся. Конечно, Гермиона сразу же всё взяла в свои руки, распоряжаясь так, словно была, по меньшей мере, директором сего уважаемого заведения. Он просто молчал и следовал по коридорам больницы вслед за ней и троицей медсестер, которым Гермиона втолковывала на ходу, кого из колдомедиков следует позвать и какие лекарственные снадобья принести. Он немедленно почувствовал себя лишним в этой беготне, поэтому войдя в предоставленную им палату и опустив тело Беллатрисы на белоснежную простыню, он оставил свою подругу и поспешил обратно к камину.
Гермиона поймала его на ходу за локоть.
— Гарри! — ее лицо выдавало остатки недавнего ошеломления, но теперь на нем явственно проступала еще и тревога. — Не наделай глупостей!
Он и сам теперь чувствовал, что готов их наделать. Пока шел по второму уровню Министерства, машинально отвечая дежурными кивками на встречные приветствия многочисленных служащих. Кто бы в аврорате ни занимался такими вещами, после устроенного переполоха он тут же должен был понять, что пора заметать следы. Более того, вполне возможно, завтра утренний переполох вообще окажется на передних полосах газет. Сперва у Гарри было жгучее желание просто ворваться по горячим следам в аврорат и поставить на уши всех тамошних начальников, чтобы они учинили тотальную проверку. Но, когда он слегка поостыл, до него стало доходить, как его поведение выглядело бы со стороны. Скорее всего, его вежливо, но настойчиво попросили бы успокоиться и предоставить им самим разобраться с возникшей ситуацией. А все газеты бы написали, что Поттер сорвался, что он себя не контролирует.
Поэтому, когда Гарри подошел к высоченным дверям с огромной литерой «А» на них, он на несколько секунд остановился, разглядывая начищенную до блеска латунь, покачал головой, развернулся и пошел обратно к лифту. Время подростковых подвигов прошло, пора было начинать учиться поступать по-взрослому. Что бы сейчас сделала Гермиона? Она бы, скорее всего, попросила Рона разузнать всё изнутри, без шума. Но наверняка, она и так это сделает. Без него. А он не Гермиона, он Гарри, он будет действовать по-своему. В конце концов, в этом здании помимо Рона был еще один человек, которого Гарри был всегда рад видеть. Он вошел в лифт и приложил палочку к надписи «Секретариат министра».
Секретариат оказался довольно большой, светлой комнатой с двумя рядами столов, на которых громоздились просто фантастические по размерам кучи свернутых в трубочку пергаментов. Сидевшие за столами девушки в темно-лиловых мантиях перемещали всю эту груду корреспонденции с невероятной скоростью, профессиональными движениями перебрасывая ее друг другу, вручая курьерам, подлетавшим совам, заполняя и исправляя, швыряя в мусор, отсылая на общий стол и при этом умудряясь отвечать на вопросы двух десятков визитеров разной степени крикливости. Он сперва просто утонул в этом канцелярском круговороте и целую минуту глазел на происходящее, мысленно радуясь, что Гермионе не пришлось участвовать в таком вот аду, ей сразу дали свой кабинет, даже без стажировки. Пока, наконец, одна из девушек не бросила взгляд на него — одиноко стоящего у двери с потерянным взглядом. По ее изменившемуся выражению, он тут же понял, что через секунду все в комнате, бросив свои дела, уставятся на него. Но девушка, видимо, была достаточно подготовлена к любым визитерам, потому что сразу вскочив с места, бросилась к нему и, поманив жестом, стремительно потащила его за собой так, что почти никто даже не успел среагировать на его появление.
— Пожалуйста, следуйте за мной, мистер Поттер.
Девушка привела его в комнату личного секретаря министра, вручив той на попечение, и тут же вернулась на свое рабочее место. Гарри только подивился такой вышколенности.
Личным секретарем министра была женщина средних лет с уставшим взглядом и довольно затейливой прической. Она тотчас поднялась из-за огромного дубового стола, за которым сидела, заполняя длинные формуляры на непонятном языке, и сразу начала разговор с вежливого упрека.
— Мистер Поттер, вот наконец-то и вы! Господин министр справляется о вас буквально на каждой неделе. Вы отослали назад больше наших сов, чем гоблины из банка Гринготтс. Мистер Шеклболт даже пытался навестить вас лично, но вы закрыли камин для всех, даже для него. У нас готова церемония награждения, мы ее постоянно откладываем, но...
— Прошу прощения, но я по другому вопросу, — он виновато улыбнулся. Ничего не мог поделать с этой дурацкой привычкой виновато улыбаться, когда не оправдывал чьи-то ожидания.
— По... другому?.. Впрочем, это не имеет значения, потому что господин министр рад видеть вас в любое время. Пожалуйста, проходите.
Она распахнула массивную черную дверь с простой медной табличкой с надписью «Министр» и, заглянув внутрь, провозгласила, будто он был каким-нибудь приезжим принцем.
— Господин министр, к вам мистер Гарри Поттер!
Это было даже забавно. Если бы не обстоятельства, которые его сюда привели.
Кингсли Шеклболт в кресле министра магии был похож не на министра, он был похож на Кингсли Шеклболта. Только цвет мантии стал значительно темнее, во всем остальном его внушительная фигура не претерпела никаких изменений. Гарри вдруг снова почувствовал всю ту спокойную мощь, которая постоянно исходила от этого черного лысого здоровяка, и ощутил всё то безграничное доверие, которое он к нему всегда испытывал. Любого в обществе Кингсли охватывала уверенность, что теперь-то всё будет хорошо. Трудно было себе вообразить более надежно выглядевшего человека.
— Поттер! — рявкнул Кингсли. — Мордред тебя задери! Так тебя всё-таки выволокли из твоего склепа на Гриммо?!
Поднявшись во весь свой внушительный рост и преодолев в две секунды огромное пространство кабинета, новоиспеченный министр надвинулся на него словно «Хогвартс-экспресс», и спустя мгновение Гарри уже чувствовал себя сжатым в медвежьих объятиях, без возможности даже слово из себя выдавить.
— Присаживайся. И говори, на какое число готовить церемонию.
Кингсли сразу брал быка за рога.
— Слушай... давай о церемониях... потом.
— Потом?! Мало тебе было, что ты своего министра не пускаешь на порог, так ты теперь решил его еще заставить бегать за тобой?! Ты совсем обнаглел, Поттер! — с притворной суровостью пробасил Кингсли. — Я что-то не припомню еще случая, когда приходилось упрашивать кого-то принять «мерлина 1-й степени».
— Честное слово, Кингсли, у меня и в мыслях нет ставить тебя в дурацкое положение, просто мне и вправду сейчас не до этого. Я пришел за помощью. И это срочно.
— Хм, — его собеседник вздохнул и опустился в кожаное кресло напротив того, в котором сидел Гарри, — стоило ожидать, что если ты явишься, то не просто так.
— К сожалению. Мы сегодня с утра с Гермионой зашли в аврорат...
Он начал рассказывать, на удивление для самого себя спокойно и складно, хотя, вроде бы, не успел подготовиться к разговору и подобрать нужные выражения. Но как-то стоило спрятать эмоции, и слова нашлись сами собой. Возможно, он и вправду успел повзрослеть.
Кингсли сидел, погрузившись в раздумья, как всегда, совершенно не выдавая своего отношения к сказанному, но Гарри показалось, что он, скорее, раздосадован, чем удивлен. В конце рассказа он поднялся с кресла и подошел к окну, глядя куда-то вверх сквозь кучевые облака.
— ...вот поэтому я и решил идти сразу к тебе. Я понятия не имею, кто в аврорате может быть связан с этим зверством, возможно, как раз тот человек, к которому я и обращусь. Так что...
Он снял очки и начал протирать их привычным движением, ожидая реакции стоящего у окна министра.
— Ты как был, так и остался добрым парнем, Гарри, — наконец отозвался Шеклболт, — возможно, самым добрым из всех нас. Подумать только, Беллатриса Лестрейндж жива! И за нее вступается Гарри Поттер! Я восхищаюсь тобой.
— А помимо восхищения?..
Министр еще помолчал, словно раздумывая, как ему правильно продолжить разговор.
— Хуже всего в твоем рассказе то, что ты не рассказал мне чего-то совершенно нового.
— То есть? Ты хочешь сказать, что подобные случаи уже были?
— Ну, может быть, не в такой степени, как ты рассказываешь, но... Была война, Гарри, ты сам не хуже меня знаешь, что происходило. Люди обозлены, у большинства пострадали их близкие. Ненависть в головах кипит как смола в котле. Не то, чтобы я кого-то оправдываю, но... — он сжал губы и нахмурился, — к сожалению, таких случаев не избежать.
— Ты что, собираешься просто оставить это без последствий?
Кингсли резко повернулся.
— Разумеется, нет, о чем ты! Проблема в том, что до меня практически не доходят официальные жалобы. Ты удивишься, но я тебе скажу, что давно понимаю — в аврорате, скажем так,.. не всё в порядке. Я же там работал всю жизнь, знаю, что к чему. Но мне очень сложно сейчас предпринять серьезные меры.
— Да почему же?! Кингсли, ты... тебе просто надо увидеть всё своими глазами! Если бы ты видел, что с ней сделали?! Это чудовищно! Ее же кто-то вытащил прямо с поля боя, украл тело, и потом держал всё это время в тайне от всех, и где! Я представить не могу, как такое можно сотворить не в подвале у упивающихся смертью, а прямо в стенах Министерства? Мы что, должны терпеть подобное?!
— Не горячись, Гарри, я же не сказал, что помочь невозможно, я сказал, что сделать это будет трудно. Ты говорил, что когда уходил из Мунго, она была еще без сознания? То есть имен она не назвала.
— Нет, но она в своем уме... ну, если про нее вообще можно так сказать. Я уверен, когда она очнется, имена мы услышим.
— Это было бы замечательно, Гарри, потому что без имен я не могу предпринять никаких мер, поверь мне. Если бы у тебя были хотя бы какие-то подозрения, хоть что-то. Я же не могу арестовать весь аврорат, Гарри!
— Ну да, я понимаю. Ты прав. Но ты можешь хотя бы установить наблюдение... не знаю... проверить какие-то другие дела.
— И кого я должен назначить для этого?
— Неужели в аврорате у тебя нет никаких надежных людей?
Кингсли снова отвернулся к окну.
— Большинство из тех, кому я доверял, погибли на этой войне.
И это была печальная правда. Из-за бешеной нехватки кадров в авроры сейчас принимали далеко не с таким серьезным отбором, как до войны. Получалось, что министр почти не имеет влияния на тех, кто призван всех их охранять, вынужденный просто верить на слово людям, которых не знал.
— Так что я очень жду, Гарри, что ты сможешь доставить мне какие-то сведения. Ты окажешь этим действительно большую услугу. Забавно получается, да? Ты пришел ко мне за помощью, а в результате я вынужден просить помощи у тебя же самого.
Он развел руками и улыбнулся.
— Ну, Кингсли, мне, конечно, жаль, что ситуация у тебя такая сложная, но главное, что мы оба понимаем, что ее надо исправить. Белла заговорит, и ты просто вычистишь всю эту гниль.
— Мне бы твой оптимизм. Впрочем, ты прав, вместе мы это исправим. Я рад, что ты вернулся, Поттер. Кстати, помимо ордена тебе же положена компенсация, как пострадавшему в войне.
— Это те средства, которые отбирают у бывших упивающихся?
— Да, практически все твои друзья уже обратились по этому поводу в Министерство, кое-кто уже получил деньги.
— Спасибо, но я и так достаточно богатый волшебник, Кингсли.
— Если передумаешь, обращайся в любое время. И, на счет ордена...
— Давай после того, как разберемся с Беллой.
— Ты не только очень добрый, ты еще и очень упрямый парень, Поттер. Ладно, как скажешь, я жду от тебя вестей.
Глаза у нее были заплаканные. Грустные, уставшие и заплаканные. Гермиона оторвала их от крошечной записной книжки, когда Гарри встретил ее в коридоре Св. Мунго, сидящей на диване для посетителей. Он тут же сел рядом, положив ладонь на ее плечо, как обычно, настолько осторожно, как будто она была соткана из чего-то более легкого, чем паутина.
— Ты как вообще?
— Я в порядке. Это ты как, Гарри? Первый день выйти на волю из добровольного затворничества, и сразу такое! Надеюсь, скандал в аврорате был не слишком громкий?
— Не было никакого скандала. Скажи лучше, колдомедики уже приходили?
— Конечно! Да я сама ее осматривала, пока меня не попросили выйти. Это... это ужасно, Гарри! — казалось, еще секунда, и она расплачется снова. — Кто мог такое сделать?! Неужели кто-то из наших? Получается, эти люди прямо сейчас находятся в аврорате, работают бок о бок с Роном, может, даже на задания с ним вместе ходят. Я теперь не смогу успокоиться, пока их не выловят. Хорошо еще, что Рон не видел всего того, что сегодня произошло. Не знаю, смог ли бы он вообще после этого...
— Он не заходил, кстати?
— Нет, он сегодня дежурит где-то на севере. Вернется ночью. Какая-то очередная засада. Я и так устала за него бояться, когда он на заданиях, а теперь, получается, и в Министерстве свои такие же, если не хуже. Гарри, может это кто-то из упивающихся? Что ты молчишь, ты узнал что-нибудь?
— Не хочу тебя огорчать, Гермиона, но Кингсли говорит, что...
— Ты был у Кингсли?
— Да, пошел прямо к нему.
— Молодец, Гарри, рада, что ты догадался так сделать.
— Ты тоже об этом подумала?
— Да, как только ты ушел. Это лучшее решение в такой ситуации. И что он сказал?
— Видишь ли, похоже он давно в курсе, что в аврорат в последнее время набрали не совсем подходящих людей, но он ничего не может сделать, пока у него не будет хотя бы имен.
— Не совсем подходящих?! Садистов и насильников!
— Тише, тише, Гермиона, ты перепугаешь всю больницу.
На ее громкий возглас оглянулось едва ли не всё крыло.
— Ты только представь, — она понизила голос, наклонившись ближе, так, что он ощущал ее горячее дыхание на своей щеке, — она висела там, совсем рядом с общей приемной, где постоянно носится уйма сотрудников, и никто, НИКТО ее не замечал. Так же не бывает. Понимаешь, что это значит?!
Признаться, он еще не задумывался над этим. Действительно, если это одиночный вопиющий случай, куда смотрело руководство и коллеги? Кто-то просто вышел из кабинета, не заперев за собой дверь. Разве так делает тот, кто опасается разоблачения?
— Что ты хочешь сказать? — медленно произнес он, боясь услышать ее ответ.
— Кто-то из руководства аврората в этом замешан!
Он про себя облегченно вздохнул, поняв, что она не додумалась до более страшного вывода. Который он пока что изо всех сил гнал от себя.
— Тогда нам тем более нужны имена. Кингсли нужны имена. Нам нужна разговаривающая Беллатриса. Она вообще очнулась?
Гермиона откинулась на спинку дивана, прикрыв глаза.
— Гарри, я, возможно, до конца жизни не забуду ее смех, когда она бросала в меня круциатусы в Малфой-мэнор. Я до сих трясусь от ужаса, когда просыпаюсь посреди ночи, слыша этот смех во сне. Я правда ее ненавижу! Она убила твоего крестного, ты полгода не мог отойти от его смерти. У тебя причин ее ненавидеть гораздо больше моего. Но мы даже в самом страшном нашем кошмаре не можем себе представить, что сделаем что-то подобное. Кто мог НАСТОЛЬКО ее ненавидеть?! Чтобы утащить бездыханное тело, которое мы все приняли за труп, и держать... кто знает, где она была до этого... чтобы мучить всё это время.
У него в голове крутилась простая мысль, дающая другое объяснение, помимо ненависти, но он не стал высказывать её вслух. Уж лучше пусть будет так, как говорит Гермиона.
— Левую руку ей едва спасли, хотя доктору Меридит пришлось сильно постараться. Видел бы ты, сколько заклинаний потратили над ее телом! Обе руки у нее переломаны, пальцы рук и ног раздроблены, крови она потеряла столько, что едва не просвечивала насквозь. Это не говоря про общее истощение, сильные ушибы внутренних органов, сотрясение мозга, разрывы мышц, сильные ожоги, похоже от заклинаний. И еще, — Гермиона закрыла лицо руками, как будто скрывая румянец, — ее насиловали. Неоднократно и крайне жестоко.
Последнее замечание привело обоих молодых людей в некоторое смущение, и они переваривали это молча, не глядя друг на друга. Наконец, он всё-таки поднял глаза и спросил.
— И всё-таки, она очнулась?
— Да.
— И? Она сказала что-то про тех, кто это сделал?
— Что? — Гермиона, кажется, всё еще не могла придти в себя от неприятных мыслей. — Нет. Она ругается. Просто всё время ругается.
— Угу, — он кивнул.
Ничего другого нельзя было и ожидать от Беллатрисы Лестрейндж в данной ситуации.
— Не могу представить, откуда в ней столько сил и столько злобы. Да мне даже думать больно о том, что она пережила, а она держится так, словно угодила в лечебницу с банальным вывихом.
— Думаю, вывих она бы вправила себе сама, не обращаясь в лечебницу. Заклинанием. И даже не заорала бы при этом.
— Ага. Я уже, как ты понимаешь, успела выслушать все возможные вариации известных ругательств на тему моего происхождения и узнать много нового о своих родителях. Медсестрам достается меньше, но они уже тоже заходят к ней через силу. Проще всего было дать ей успокаивающее, чтобы она, наконец, заснула, но доктор Меридит сказала, что пока нельзя.
— Ладно, Гермиона, похоже, ты сделала всё, что в твоих силах. Отправляйся домой, а я попробую с ней поговорить.
— Думаешь, у тебя получится лучше?
— Не уверен, но тебе точно надо отдохнуть. На тебе и так лица нет.
— Спасибо за заботу, Гарри, но я еще посижу немного. По крайней мере, дождусь результатов твоего визита.
Она кивнула на дверь палаты.
— Пожелай мне удачи, — он невольно улыбнулся.
— Удачи, Гарри.
Он сделал знак дежурной медсестре, что хочет зайти в палату, та только пожала плечами, всем видом показывая, что тот может делать это на свой страх и риск.
Сочетание белого и черного — он увидел это, и в голове сразу всплыли плитки пола из кабинета двести два, отчего его сразу передернуло. Маленький островок черного на фоне белых стен и белоснежного постельного белья. Ее волосы. Ее глаза смотрели прямо в потолок, когда он вошел, но немедленно вперились в него, стоило только прикрыть дверь. Пока что она не сказала ни слова, а просто не отрывала от него немигающего взгляда, ловя глазами каждое его движение, пока он преодолевал пять метров от двери до кровати и усаживался на жесткий больничный стул.
Ее лицо почти привели в порядок, за исключением смертельной бледности ужасного зеленоватого оттенка, даже обычно алые губы сейчас не имели ни малейшего следа розового. Глаза, хотя и сохранили свой привычный бешеный блеск, теперь смотрели как-то безучастно, без прежней ненависти. Руки безвольно лежали поверх одеяла, закрытые рукавами тонкой больничной сорочки. Старательно выправленные колдомедиками пальцы не шевелились, увенчанные сохранившимися каким-то невероятным чудом длинными заостренными ногтями, практически когтями, отчего пальцы казались принадлежащими вампиру, а не человеку. Должно быть, в нее влили целую бочку костероста. Он невольно поежился, вспоминая свой собственный опыт употребления данного средства. Ей сейчас должно было быть очень, ОЧЕНЬ больно! Но на лице не отражалось ничего. Совершенно.
— Какого хера ты делаешь? — ее голос приобрел свою типичную глубокую тональность, которой она умело пользовалась, когда желала подчеркнуть что-нибудь особенно оскорбительное из своего лексикона.
— М-м, я, вообще-то, пришел поговорить.
— Я спрашиваю, какого хера ты рассматриваешь меня своими погаными глазками, Поттер? Меня тошнит.
Он понял, что придется терпеть. В конце концов, он терпел Снейпа, который был, хотя и не так груб, но уж, наверняка, гораздо более изобретателен в своих оскорблениях, так что ради дела он потерпит и ее.
— Хорошо, я буду смотреть в окно. Хотя всего лишь хотел убедиться, что тебе лучше. В прошлый раз ты была... ты выглядела...
— Поттер! — прервала она резко его фразу. — Пошел вон! От твоего голоса меня тошнит тоже.
— Прекрасно, я и не собирался с тобой любезничать. Я как раз хочу послушать тебя.
— Тогда разуй уши, повторяю еще раз: ПОШЕЛ ВОН!
Она отвернула голову в сторону, и он тут же понял, что не услышит от нее больше ни слова. Это было еще хуже, чем он предполагал. Лучше бы она ругалась. Он понятия не имел, как теперь можно было заставить ее говорить.
— Неужели ты не хочешь сказать, кто это с тобой сделал? Я здесь для этого. Чтобы узнать имена.
Молчание.
— Черт, Белла, неужели тебе полностью всё равно?! Не хочешь, чтобы их наказали? Это на тебя не похоже. Их отправят в Азкабан, кто бы они не были... Пускай хоть руководитель аврората. Белла!!
Было ясно, что отвечать она не будет, что бы он тут не вопил. Он был для нее ничто, а его слова — больше чем ничто. Перед ее молчанием он чувствовал себя совершенно беспомощно. Это было полное поражение. Он уже вставал со стула, когда в голове, сделавшейся абсолютно пустой от отсутствия всяких идей, словно подсказка прозвучала ее же единственная фраза, когда он нашел ее в том кабинете. И своя реакция на нее. Он спросил, ухватившись за этот вопрос как за последний шанс:
— Почему ты сказала тогда «наконец-то явился»?
Внезапно это подействовало. Она повернула голову, и в глазах блеснул какой-то сумасшедший огонек прежней Беллы.
— Потому что я ошиблась в тебе, Поттер.
— То есть?
— Я думала, что ты — говно.
— А теперь?
— А теперь я думаю, что ты тупой придурок.
— Это лучше или хуже?
— Всё равно. Просто уёбывай, Поттер, я всё равно не назову тебе имена.
— Но ПОЧЕМУ?!
— Потому что ты ТУПОЙ ПРИДУРОК!
— Хорошо, я зайду завтра. Может, твое настроение изменится.
— Ты не понял? Ничего не изменится. Никогда. Не появляйся около меня, и скажи своей вонючей грязнокровке, чтобы тоже не вздумала появляться.
— Тебе придется терпеть мои визиты, пока ты не назовешь имена тех, кто это сделал с тобой. Так что решай сама.
Она зарычала, но, как ему показалось, скорее от бессилия, чем от злости. Он вышел из палаты, мягко прикрыв за собой дверь.
Гермиона всё так же листала свою записную книжку, сверяя ее с каким-то большим журналом, который вытащила, очевидно, из своей безразмерной сумочки. Она подняла голову и улыбнулась ему ободряюще, как будто понимая, что ее друг только что выслушал массу неприятных вещей. Он задумчиво присел на диван.
— Ну как, выучил несколько новых ругательств?
— Я бы не сказал, что она ругалась, Гермиона.
— Так ты узнал имена? — встрепенулась подруга.
— Нет, но, выражаясь языком квиддича, пока ничья один-один.
— Не понимаю.
— Думаю, чтобы услышать что-то связное, я должен понять, что она подразумевала под своей фразой.
— Какой?
— Она сказала, что ошибалась во мне. Сперва думала, что я... м-м... дерьмо, а теперь, что я придурок... Ладно, тупой придурок!
— Это называется — не ругалась?
— Насколько могла себе позволить в разговоре со мной.
— Не знаю, по-моему, ты слишком много смысла вкладываешь в обычные оскорбления.
— Может ты и права, но я еще подумаю над этим до завтра.
— Ты завтра собираешься вернуться?
— Разумеется, отступать я точно не собираюсь.
— Я завтра на работе, но постараюсь вырваться где-нибудь часиков в двенадцать, перед обеденным перерывом.
— Тогда я тоже буду в двенадцать.
— Договорились!
— И... Гермиона, поговори с Роном на счет... ну ты понимаешь. Пускай поглядывает по сторонам.
— Само собой, уж об этом я точно не забуду!