Брачный контракт

Утро в пентхаусе Банчана началось с густого аромата свежесваренного кофе и... напряженного недопонимания. Чонин, выглядевший так, будто провел ночь, вытаскивая кота из дрели, сидел за кухонным островом, безжалостно тыкая вилкой в омлет. Напротив него, свежий, бодрый и излучающий наглую самоуверенность, восседал Чанбин. Его щека была украшена синяком от падения, но настроение – праздничным.

«Итак, повторяю для особо одаренного журналиста, – голос Чонина был напитан сарказмом, как шприц ядом. – Ты, в состоянии, близком к коматозному, незаконно проник в особняк семьи Хван. Споткнулся о собственную тень. Упал. На Минхо. Потом…» Чонин сделал паузу, его взгляд стал острым, как скальпель. «Потом произошло нечто, из-за чего наш обычно невозмутимый ледник Минхо выглядит так, будто ему на ботинок наступил динозавр. Что *именно* произошло, Чанбин?»

Чанбин широко улыбнулся, демонстрируя белоснежные зубы. «Ааа, вот оно что! – Он хлопнул себя по лбу с театральным недоумением. – Совсем вылетело из головы! Видимо, контузия лёгкая. Или просто… впечатление было слишком оглушительным!» Он подмигнул в сторону Минхо, который стоял у окна, спиной к комнате, и пил кофе так сосредоточенно, будто пытался растворить в нем саму Вселенную. Плечи Минхо были неестественно напряжены. «Знаешь, Чонин, когда падаешь на такого… э-э-э… *солидного* человека, как Минхо, это само по себе событие! Запоминающееся!»

Минхо не обернулся, но его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Чонин вздохнул, поняв, что правды не добьется. Чанбин либо искренне ничего не помнил из-за перепоя, либо мастерски притворялся. И его нынешнее поведение – наглая попытка флирта под прикрытием амнезии – было либо гениально, либо идиотично. Судя по тому, как Минхо напрягся еще сильнее, Чонин склонялся ко второму.

«Ладно, летающий хаос, – Чонин отодвинул тарелку. – Завтрак окончен. Теперь ты официально предупрежден: еще один незаконный визит – и я лично передам твою голову господину Хвану на серебряном подносе. Сопроводительной запиской. Понятно?»

«Кристально!» – Чанбин вскочил, грациозно поклонился. Его взгляд скользнул по спине Минхо, задержался на секунду дольше необходимого. «До новых… падений!» – бросил он на прощание и выпорхнул из кухни, оставив за собой шлейф наглости и дешевого одеколона.

Чонин посмотрел на Минхо. «Он поцеловал тебя, да?»

Минхо резко обернулся. Его глаза, обычно невыразительные, были широко открыты. В них читался чистый, немой ужас. Он ничего не сказал. Просто поставил кружку с таким грохотом, что она чуть не треснула, и вышел из кухни, двигаясь как запрограммированный робот. Чонин ухмыльнулся. Ответ был очевиден.

**Гостиная. Час спустя.**

Банчан сидел на диване рядом с Хёнджином. На журнальном столике стояла тарелка с теплым, только что испеченным Феликсом яблочным пирогом и взбитыми сливками. И… ложка. Одна ложка. В руке у Банчана.

«Открой, – приказал Банчан, но голос его звучал не привычно резко, а… низко, почти ласково. Он поднес ложку с нежным кусочком пирога, пропитанным карамелью и увенчанным облачком сливок, к губам Хёнджина.**

Хёнджин смотрел на ложку, как кролик на удава. Его сердце колотилось где-то в районе горла. Этот новый Банчан… он сводил его с ума. После ночи в ванной, после его извинений, после переезда – Банчан стал другим. Заботливым. Внимательным. И… откровенно флиртующим. Утренний кофе в постель. Плед, наброшенный на плечи, когда Хёнджин рисовал у окна. А теперь… кормление с ложки? Это было слишком. Слишком интимно. Слишно пугающе. И… чертовски соблазнительно.

«Я… я сам могу, – пробормотал Хёнджин, пытаясь отвести взгляд от ложки и от интенсивного взгляда Банчана.

«Рука, – мягко, но неумолимо напомнил Банчан, кивнув на перевязанное запястье Хёнджина. Шрам зажил, но повязку сняли только вчера, и движения все еще были осторожными. «Открой.»

Хёнджин колебался секунду. Потом, покоренный этим новым, мягким, но таким властным тоном, он медленно приоткрыл губы. Банчан осторожно вложил ложку ему в рот. Вкус теплого яблока, корицы и сладких сливок разлился по небу. Но Хёнджин почти не почувствовал его. Все его внимание было приковано к Банчану. К тому, как его пальцы коснулись уголка его губ, убирая крошечную каплю сливок. К тому, как его темные глаза смотрели на его губы. В них горело что-то… голодное. Притягательное. Хёнджин почувствовал, как по всему телу разливается тепло, совсем не похожее на стыд или страх. Он сглотнул.

«Вкусно?» – спросил Банчан, его голос стал еще тише, еще ближе.

Хёнджин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его щеки пылали.

**Кинотеатр. Вечер. Фильм "Сумерки".**

Феликс уткнулся носом в огромное ведро попкорна, украдкой вытирая слезы рукавом свитера. «Они так любят друг друга… а все так сложно…» – всхлипнул он, глядя на экран, где Белла и Эдвард смотрели друг на друга с вечной тоской.

Чонин, сидевший рядом, смотрел не на экран, а на Феликса. Его обычный сарказм куда-то испарился. Вместо него на лице было что-то мягкое, почти… нежное. Он протянул Феликсу салфетку. «Не реви, солнышко. Это же кино. Выдумка.»

«Но так красиво!» – Феликс высморкался в салфетку. «Хочу такую любовь! Сильную! Вечную! Со страданиями!»

Чонин фыркнул, но беззлобно. «Со страданиями ты точно найдешь. Вечную – вряд ли. Но сильную…» Он замолчал, его взгляд случайно скользнул к выходу из зала в фойе. И замер. «Блядь.»

Феликс посмотрел туда же. И чуть не выронил ведро с попкорном.

У стойки с мороженым, полускрытые тенью колонны, стояли двое мужчин. Один – высокий, безупречный в темном пальто, с холодным, отточенным профилем – Сынмин. Другой – в мешковатом худи, с диковатым блеском в глазах – Джисон. И они… они не просто стояли. Они **целовались**.

Не нежно. Не осторожно. Со **страстью**, которая была почти осязаемой даже на расстоянии. Сынмин прижал Джисона к колонне, его рука вцепилась в его худи, другая – в волосы. Джисон отвечал с такой же яростью, его пальцы впились в спину Сынмина. Это был поцелуй голода, отчаяния, давно сдерживаемого взрыва. Совершенно не похожий на их публичные образы – ледяного юриста и безумного отшельника.

«О. Мой. Бог, – прошептал Феликс, завороженный. Его слезы по Белле и Эдварду мгновенно высохли. Он инстинктивно достал телефон. Щелчок камеры прозвучал громко в полупустом фойе, но целующаяся парочка ничего не услышала.**

«Феликс, не надо!» – прошипел Чонин, но было поздно. Феликс уже лихорадочно тыкал в экран.

«Чан должен знать! – прошептал он в ответ. – Это же… это же Джисон! А Сынмин… они же… враги? Или нет? Чан в курсе?» Он отправил фото. Мгновенно. На номер Банчана. Подпись: «LOOK!!!! O_O».

**Пентхаус Банчана. Гостиная.**

Банчан только что поднес Хёнджину очередную ложку пирога, когда его телефон завибрировал с настойчивостью пулемета. На экране – имя Феликса и превью фото. Банчан машинально открыл сообщение.

И замер.

Весь цвет сбежал с его лица. Его пальцы, державшие ложку, задрожали. Он уставился на фото: Сынмин и Джисон. В страстном, неистовом поцелуе. Его мозг отказывался верить. Сынмин? Его хладнокровный, расчетливый юрист? И Джисон? Его бывший лучший друг, чьего предательства (как он думал) он не мог простить годами? Вместе? Так… так **горячо**?

Волна шока, гнева, предательства и… странного, щемящего одиночества накатила на него. Он чувствовал себя дураком. Его тщательно выстроенный мир рушился. Его опора, Сынмин, оказался не тем, кем казался. Его враг, Хёнджин… возможно, вовсе не был врагом. Джисон… Джисон был рядом с Сынмином. Почему? Что это значило?

Он поднял глаза. Увидел Хёнджина. Сидящего рядом, с легким румянцем на щеках, с капелькой сливок на нижней губе. Его губы… полные, слегка приоткрытые от удивления. Глаза – большие, темные, полные того самого неуловимого смешения страха, растерянности и… притяжения, которое сводило Банчана с ума последние дни.

Контроль лопнул. Рациональность испарилась. Осталась только дикая, неконтролируемая потребность почувствовать что-то настоящее. Что-то, что не было ложью или игрой. Что-то… что принадлежало только ему.

Он бросил ложку. Она звякнула о тарелку. Он схватил Хёнджина за лицо, его пальцы впились в его щеки. Хёнджин вскрикнул от неожиданности и боли.

«Чан?! Что ты…»

Банчан не дал ему договорить. Он притянул его к себе и **прижал свои губы к его губам.**

Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй **захвата**. Поцелуй отчаяния и ярости, замешанных на внезапно вырвавшейся наружу, долгожданной жажде. Его губы были жесткими, требовательными. Он ворвался в его пространство, в его дыхание, пытаясь стереть границы, стереть боль, стереть шок от увиденного фото. Он целовал его, как тонущий целует воздух. Грубо. Безрассудно. Почти жестоко.

Хёнджин замер. Весь его мир сузился до точки соприкосновения губ. Он чувствовал боль от пальцев Банчана на своей коже, вкус кофе и пирога на его губах, его отчаянную, дикую потребность. И что-то внутри него… сломалось. Стена страха, недоверия, ненависти. Та самая стена, которую он строил годами.

Он не оттолкнул. Не замер. Он… **ответил.**

Сначала неуверенно. Его губы дрогнули под натиском. Потом… сильнее. Он приоткрыл рот, впуская его. Его рука, здоровая, поднялась и вцепилась в рукав Банчана, не чтобы оттолкнуть, а чтобы **притянуть ближе.** Его ответ не был пассивным. Он был таким же яростным, таким же голодным, таким же полным накопившегося отчаяния и внезапно прорвавшегося желания. Он целовал его в ответ, кусая его нижнюю губу, впиваясь пальцами в его плечо, отвечая на грубость своей собственной.

Они упали на спинку дивана, сплетенные в поцелуе, который был больше битвой, чем лаской. Звук их тяжелого дыхания, приглушенные стоны заполнили тишину гостиной. Мир – с его контрактами, свадьбами, предательствами и шокирующими фото – перестал существовать. Были только они. Только этот жгучий, болезненный, невероятно **настоящий** поцелуй, который был одновременно концом и началом всего. Банчан забыл про Сынмина и Джисона. Хёнджин забыл про страх и боль. Осталось только это – огонь, который они так долго тушили и который теперь поглощал их целиком.