Брачный контракт

Тишина пентхауса после полуночи была гнетущей. Банчан стоял у панорамного окна, не видя сверкающего Сеула внизу. Перед его внутренним взором стояло другое лицо – не Хёнджина, а Джисона. Измученное, лихорадочное, но невероятно серьезное.

*«Это был не он, Чан. Не Хёнджин.»*

Слова Джисона, произнесенные днем в кабинете, висели в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Джисон был краток, почти жесток в своей лаконичности: демку слил кто-то другой. Тот, кто хотел поссорить их всех, кто видел в их дружбе и творчестве угрозу. Джисон не назвал имени – у него не было железных доказательств, только догадки и смутные улики, почерпнутые за годы скитаний в тени. Но его уверенность была пугающей. И главное – он видел подлинную реакцию Хёнджина на ту вечеринку, его презрение к Банчану было искренним, но не настолько низким, чтобы воровать.

Банчан сжал стакан с виски *Macallan* до хруста в пальцах. Годы. Годы ненависти, подозрений, жестокости – построенные на лжи? Он вспомнил глаза Хёнджина в разбитой ванной – пустые, бездонные от отчаяния. Вспомнил свой толчок, алую кровь на мраморе. Его ненависть, его "справедливое" возмездие... обернулись против невиновного? Мысль была чудовищной, разрывающей душу. Он выпил виски залпом. Огонь в горле не смог сжечь ледяной ком стыда и ужаса под сердцем. *Что я наделал?*

**Ателье Tom Ford. День.**

Воздух пах дорогой шерстью, кожей и едва уловимым ароматом апельсинового дерева. Хёнджин стоял перед тройным зеркалом, неподвижная манекен-кукла в руках умелого портного. На нем был костюм для свадьбы. Изумительный, безупречный, сшитый словно вторая кожа из угольно-черной шерсти с едва заметной текстурой. Пиджак подчеркивал линию плеч, брюки идеально сидели по фигуре. Он был воплощением элегантности. И абсолютно пустым внутри.

Рука, та самая, с тонким, почти исчезнувшим шрамом от бритвы, была спрятана под манжетой белоснежной рубашки. Физически она зажила. Но память о холодном лезвии, о запахе крови и отчаянии в ванной, о сломанной двери и... о голосе Банчана, шепчущем "Прости..." – это не заживало. Это гноилось.

«Идеально, мистер Хван, – почтительно пробормотал главный портной, поправляя лацкан. – Последние штрихи…»

Хёнджин не ответил. Его взгляд в зеркале скользнул к Банчану, сидевшему в кресле неподалеку. Тот наблюдал. Но не так, как раньше – с холодной оценкой или презрением. Его взгляд был... тяжелым. Задумчивым. Грустным? Хёнджин не мог понять. С тех пор, как он переехал в пентхаус, Банчан был другим. Кофе по утрам, тихие вопросы о самочувствии, пространство для его картин, отсутствие ядовитых замечаний. Даже легкий, неуверенный флирт, от которого у Хёнджина холодело и пылало одновременно. Это сбивало с толку. Пугало. Было ли это искренним? Или новой, более изощренной игрой? Манипуляцией перед свадьбой? Хёнджин ловил себя на мысли, что ждет подвоха. Ждет, когда лед вернется. Но лед таял, оставляя лишь мучительную неопределенность.

«Готов, – резко сказал Хёнджин, отводя взгляд от зеркального отражения Банчана. Он не мог выносить этот взгляд сейчас. Не мог выносить самого себя в этом безупречном костюме – костюме жертвы на ритуальном заклании, которое называлось "бракосочетанием". До которого осталось две недели.

**Особняк семьи Хван. Глухая ночь.**

Дождь хлестал по старинной черепице и мраморным ступеням. Чанбин, мокрый до нитки, с разбитой коленкой и пустым фляжком дешевого виски в кармане, безуспешно копался в замке бокового входа. Его журналистский азарт, подогретый алкоголем и встречей с Минхо, перерос в маниакальное желание докопаться до правды. Что случилось с Хёнджином? Почему свадьбу перенесли? Почему он живет у Банчана? И что за тайны скрывает эта холодная, аристократическая крепость?

«Черт... чертовы богачи... чертовы замки...» – бормотал он, пытаясь подцепить отмычкой тугой штифт. Внезапно замок щелкнул! Чанбин чуть не вскрикнул от неожиданной победы. Он толкнул тяжелую дубовую дверь. Она бесшумно открылась в темный холл, пахнущий пылью, старым деревом и... дорогим коньяком?

Он шагнул внутрь, вытирая мокрое лицо рукавом куртки. Его сердце бешено колотилось. Он включил фонарик на телефоне. Луч выхватил из мрака портреты суровых предков, тяжелую мебель, покрытую чехлами. Тишина была абсолютной. Где кабинет главы семьи? Где документы? Где хоть какая-то улика?

Чанбин двинулся по широкому коридору, спотыкаясь о ноги в темноте. Он услышал шорох слева. Сердце ушло в пятки. Он резко развернулся, направляя луч фонарика... прямо в густые листья огромного кадочного фикуса в нише. Просто сквозняк. Он выдохнул, облегченно хихикнув. И в этот момент его мокрый ботинок соскользнул с полированного паркета.

«О-о-ой!» – Чанбин понесся вперед, беспомощно махая руками, как мельница. Он врезался во что-то большое, твердое и... теплое. С гулким стуком они оба рухнули на пол. Фонарик вылетел из руки Чанбина и покатился, освещая их падающим лучом.

Чанбин оказался сверху. Его лицо уткнулось во что-то твердое – в грудь? Он почувствовал запах дождя, свежего пота и... чего-то металлического, оружейного. Он поднял голову. Луч фонарика, упавший на стену, создавал контровой свет, но Чанбин узнал эти острые скулы, этот холодный, теперь совершенно шокированный взгляд.

«М-Минхо?» – прохрипел он, осознавая абсурдность ситуации. Он снова упал на него. В особняке его семьи. Ночью. Будучи пьяным и незаконно проникшим. *Я труп.*

Минхо не двигался. Он лежал под Чанбином, его тело было напряжено, как пружина, но не для броска. Он просто смотрел. Смотрел на мокрое, глупое лицо журналиста, на его перекошенные очки, на капли дождя, стекающие с его волос на свой собственный свитер. В его обычно невыразительных глазах бушевал ураган эмоций: шок, невероятное раздражение, и... что-то еще. Что-то, что заставило его задержать дыхание.

Чанбин, одурманенный падением, страхом и остатками алкоголя, увидел это "что-то". Увидел, как темные глаза Минхо, всегда такие нечитаемые, вдруг расширились, отражая тупой свет фонарика. Увидел, как его губы, обычно плотно сжатые, слегка приоткрылись. Расстояние между их лицами было сантиметров десять. Запах дешевого виски смешивался с запахом дождя и Минхо.

И Чанбин, движимый чистейшим безумием, страхом и внезапным, диким порывом, закрыл это расстояние. Он прижал свои губы к губам Минхо.

Это был не нежный поцелуй. Это было влажное, неловкое, пьяное столкновение. Губы Минхо были холодными и неподвижными. Чанбин почувствовал резкий вдох под собой. И... ничего больше. Ни отталкивания. Ни ответа. Только абсолютная, ледяная неподвижность и шок, витавший в воздухе гуще тумана.

Чанбин отпрянул, как от удара током. Его мозг протрезвел мгновенно. Ужас, в тысячу раз превосходящий страх быть пойманным, сковал его. *Я поцеловал Минхо. Я поцеловал ледяного убийцу в его собственном логове. Я мертв. Мертвее некуда.*

Минхо медленно поднял руку. Чанбин зажмурился, ожидая удара, удушья, боли. Но пальцы Минхо лишь коснулись его собственных губ. Он смотрел на Чанбина. Его взгляд был теперь не шокированным. Он был... нечитаемым. Глубоким. Опасно глубоким.

Минхо осторожно, но неуклонно сдвинул Чанбина с себя. Встал. Его движения были плавными, как у большого хищника. Он не смотрел на журналиста, валяющегося на полу. Он достал телефон. Набрал номер. Голос был низким, ровным, без тени эмоций:

«Чонин. Приезжай. Ко мне. Срочно. И прихвати... успокоительное. Или наручники. Не знаю пока.»

Он положил трубку. Поднял фонарик Чанбина, направил луч ему в лицо. Чанбин зажмурился.

«Встань, – приказал Минхо. Голос был тихим, но таким, что дрожь пробежала по спине Чанбина. – И не двигайся.»

Чанбин встал, пошатываясь. Он прислонился к стене, стараясь не смотреть на Минхо. Его губы все еще горели от прикосновения. От стыда. От безумного страха. Он ждал расправы.

Минхо стоял напротив, в нескольких шагах. Он не смотрел на Чанбина. Он смотрел куда-то в темноту коридора. Его пальцы снова непроизвольно коснулись губ. В его позе не было агрессии. Была... задумчивость? Шок, медленно переходящий в нечто иное? Он стоял, мокрый от дождя Чанбина, его темная футболка прилипла к мощному торсу, очерчивая рельеф мышц. Капли воды стекали по его виску.

Прошло вечность. За окном завывал ветер. Наконец, послышался звук подъезжающей машины, скрип тормозов. Шаги на веранде. Боковая дверь открылась. В проеме, в безупречном пальто, несмотря на ночь и дождь, стоял Чонин. В одной руке – медицинская аптечка. В другой... наручники.

Он окинул взглядом сцену: мокрый, дрожащий Чанбин у стены; Минхо, стоящий поодаль с нечитаемым лицом и странным жестом у губ; валяющийся на полу фонарик.

«Ну что, – произнес Чонин с убийственной саркастичностью, шагая внутрь. – Кого будем усыплять? Наручники для кого? Или...» Его острый взгляд скользнул с Минхо на Чанбина и обратно. Он заметил неестественную бледность журналиста, его опухшие губы. И... задумчивость Минхо. Его бровь поползла вверх. «...Или я опоздал на самое интересное?»

Минхо резко опустил руку. «Он пьяный. Лежал тут. Упал.» Его голос был жестким, но Чонин уловил в нем нотку чего-то... смущенного?

«Упал? На тебя? Опять? – Чонин фыркнул. – У тебя, видимо, особое притяжение для падающих журналистов.» Он подошел к Чанбину, достал из аптечки тонометр. «Дыши. И не дергайся. Рассказывай, что ты тут забыл, летающий хаос? И почему ты выглядишь так, будто тебя только что...» Он не договорил, но его взгляд снова метнулся к Минхо, чья шея слегка покраснела под острым взглядом Чонина.

Чанбин открыл рот, чтобы что-то ляпнуть, оправдаться, соврать. Но его взгляд упал на Минхо. Тот смотрел на него. Все так же нечитаемо. Но теперь в его глазах, кроме шока и раздражения, мелькало что-то еще. Любопытство? Досада? Или... смутное воспоминание о том нелепом, пьяном поцелуе? Чанбин почувствовал, как жар заливает его лицо и шею. Он простонал и закрыл лицо руками.

«Он уснул, – констатировал Чонин через минуту, глядя на Чанбина, сползшего по стене на пол в позе эмбриона, его дыхание стало ровным, но прерывистым – глубокая алкогольная отключка. – Классика. Натворил дел – и в отключку.» Он посмотрел на Минхо. «Так что *на самом деле* произошло? И почему у тебя вид человека, только что столкнувшегося с НЛО?»

Минхо молчал. Он смотрел на спящего Чанбина, потом медленно поднес пальцы к своим губам снова. Его взгляд стал далеким. Шокированным. И совершенно потерянным. Он не ответил Чонину. Он просто стоял, мокрый, сильный и вдруг невероятно уязвимый, пока Чонин вздыхал и начинал рыться в аптечке в поисках чего-нибудь, чтобы привести журналиста в чувство. Тишину особняка нарушал только храп Чанбина и тиканье старинных часов в холле. А в глазах Минхо все еще стояло отражение нелепого падения и того дикого, пьяного поцелуя, который перевернул его ночь и, возможно, что-то еще.