Глава 12: Кислород, Поцелуи и Отсрочка
Сознание вернулось медленно, сквозь плотный ватный туман. Сначала – звуки. Монотонное, ритмичное бип-бип-бип монитора. Шипение кислорода, подаваемого через носовые канюли (маску сняли час назад). Приглушенные голоса за дверью. Потом – ощущения. Холод капельницы на внутренней стороне локтя. Тяжесть в конечностях, как после марафона. Головная боль – тупая, давящая на виски. И запах. Резкий, антисептический, больничный. Никакого газа. Только стерильная чистота и… жизнь.
Чонин открыл глаза. Потолок. Белый, с трещинкой в углу. Он медленно повернул голову. Частная палата. Тихая. Уютная даже, если не считать медицинского оборудования. И рядом, на стуле, подперши голову рукой, спал Феликс. Его лицо было бледным, с синяками под глазами, волосы растрепаны. Даже во сне он выглядел изможденным, несчастным.
*Феликс.* Мысль ударила, как ток. Стыд. Боль. Невероятная тяжесть вины сдавила грудь. Он хотел отвернуться, спрятаться, исчезнуть. Но не мог оторвать взгляда от спящего друга. Солнце, которое он чуть не погасил навсегда.
Шорох у двери. Чонин зажмурился, притворяясь спящим. Вошли двое. Он узнал шаги – тяжелые, размеренные – Банчана. И легкие, почти бесшумные – Хёнджина.
«Все еще спит, – прошептал Хёнджин. Его голос был непривычно тихим. «Врач говорил, показатели лучше. Очнется скоро.»
«Хорошо, – голос Банчана был низким, без привычной стали. Он подошел к кровати. Чонин чувствовал его взгляд на себе. Притворство становилось невыносимым. Он медленно открыл глаза.
Встретился взглядом с Банчаном. Темные глаза наследника медиаимперии смотрели на него без ненависти. Без ярости. Была усталость. Глубокое разочарование. И… что-то еще. Непроницаемое.
«Доброе… утро? Или вечер?» – хрипло выдавил Чонин. Его голос был слабым, скрипучим.
«Послеполуденное, – сухо ответил Банчан. Он подошел ближе, засунув руки в карманы дорогих брюк. Его взгляд скользнул по Феликсу, который не проснулся, потом снова на Чонина. «Чувствуешь себя как дерьмо, да?»
Чонин кивнул. Глотать было больно. «Да.»
«Так и должно быть, – Банчан наклонился чуть ближе. Его лицо было серьезным. «Ты… чертовски тупой, Чонин. Гениальный, но тупой до мозга костей.»
Чонин опустил взгляд. «Знаю.»
«Зачем? – спросил Хёнджин, подойдя к другой стороне кровати. Его голос звучал не обвиняюще, а… устало-недоуменно. «Слив демки? Эта ложь годами? А потом… *это*?» Он кивнул в сторону окна, за которым был мир, из которого Чонин попытался сбежать. «Ты же… умный. Зачем так себя уничтожать?»
Чонин сжал пальцы в кулак поверх тонкого больничного одеяла. «Зависть. Глупость. И… страх. Что узнают. Что Феликс…» Его голос сорвался. Он посмотрел на спящего друга. «Я думал… это будет лучше. Для всех.»
«Идиот, – резко сказал Хёнджин, но без злобы. В его глазах читалось странное понимание. Почти… сочувствие. «Есть способы лучше. Гораздо лучше.»
«Как, например, не делать этого с самого начала?» – добавил Банчан. Он вздохнул, выпрямился. «Но сделанного не воротишь. Я…» Он сделал паузу, как будто слова давались тяжело. «Я сказал службе безопасности отступить. Дело… закрыто. Для меня. Ты наказал себя достаточно. И…» Он посмотрел на Феликса. «Ему ты нужен живым. А не мучеником или трупом.»
Слезы, горячие и соленые, выступили на глазах у Чонина. Он быстро их смахнул тыльной стороной руки. «Почему? – прошептал он. – После всего…»
«Потому что ненависть – тупик, – тихо сказал Банчан. «Я устал от тупиков. И…» Он махнул рукой. «Феликс. Он не пережил бы потери. Даже такой.» Он повернулся к выходу. «Выздоравливай. Остальное… потом.»
Хёнджин кивнул Чонину, его взгляд был сложным – в нем еще жила тень прошлой боли, но уже не было прежней ярости. Он последовал за Банчаном. У двери Банчан обернулся:
«И… дурак. Оставайся дураком, но живым.»
Дверь закрылась. Чонин остался один с тиканьем монитора и спящим Феликсом. Слезы текли по его щекам беззвучно. Прощение. От Банчана. От Хёнджина. Оно было неожиданным. Незаслуженным. Невыносимо болезненным. И… освобождающим.
Феликс пошевелился. Его глаза медленно открылись, фокусируясь на Чонине. Он увидел слезы. Мгновенно проснулся окончательно.
«Инни!» – он вскочил, схватил его руку. «Ты плачешь? Тебе больно? Позвать врача?»
«Нет… – Чонин попытался улыбнуться, но получилось криво. «Не больно. Просто…» Он не знал, как объяснить. «Они… Банчан и Хёнджин… были здесь.»
Феликс замер. Его лицо напряглось. «Они… сказали что-то? Сделали?»
«Нет. Наоборот. – Чонин сжал руку Феликса. «Они… простили. По-своему. Назвали дураком. Идиотом. Но… простили.»
Феликс закрыл глаза, его губы задрожали. Потом он открыл их, и в его глазах стояли слезы, но уже другого свойства – облегчения? «Они… они правы. Ты дурак. Огромный, чертов дурак.» Он придвинул стул ближе, не отпуская руки Чонина. «Но ты *мой* дурак. Понимаешь? Мой лучший друг. Мой брат. И…» Он сделал глубокий вдох, его голос стал тише, но тверже. «И я тебя люблю, Инни. Несмотря ни на что. Даже на эту дикую, кошмарную ошибку. Люблю.»
Слова повисли в воздухе. Не как романтическое признание, а как глубокое, безусловное принятие. Любовь брата. Друга. Человека, который видел самое худшее и все равно остался.
Чонин почувствовал, как ком в горле перекрывает дыхание. Он не мог говорить. Он мог только сжать руку Феликса сильнее и кивнуть, слезы катились по его вискам на подушку. «Я… я тоже, Ликс, – он выдавил хрипло. «Люблю. Больше всего. И прости… прости меня. Пожалуйста.»
Феликс наклонился и обнял его осторожно, избегая трубок и капельниц. Это был неловкий, больничный объятие, но в нем была вся сила их многолетней дружбы, вся боль и все прощение. Чонин закрыл глаза, впитывая это тепло, этот запах Феликса – выпечки и чего-то своего, солнечного. Он был жив. И его любили. Это было чудом.
**Особняк семьи Хван. Вечер. Коридор возле комнаты Минхо.**
Чанбин нервно теребил диктофон в руках. Новость о Чонине – ассистенте Хёнджина, друге Феликса – попавшем в больницу после попытки суицида, взорвала его журналистскую интуицию. Это не просто сплетни. Это – ключ. К тайне, окружавшей последние события, к срыву свадьбы, к странной динамике между Банчаном и Хёнджином. И Минхо… Минхо знал больше всех. Он был тенью, всевидящим оком.
Чанбин постучал. Настойчиво. «Минхо! Открой! Это важно!»
Дверь открылась. Минхо стоял на пороге, в черной футболке и трениках, его волосы были слегка влажными, как после душа. Его лицо было непроницаемым, но в глазах – легкое раздражение.
«Чего?»
«Чонин! – выпалил Чанбин, пытаясь проскользнуть в комнату. Минхо не отступил. «Что случилось? Почему он в больнице? Слухи про газ… это правда? И как это связано с Банчаном и Хёнджином? Свадьбой?» Вопросы сыпались градом. «Минхо, скажи! Это же не просто несчастный случай, да? Там что-то гнилое!»
Минхо смотрел на него. Его взгляд скользнул по возбужденному лицу Чанбина, по его жестикулирующим рукам. Всплыло воспоминание: пьяный поцелуй. Страх в глазах журналиста потом. И его нынешняя наглость. Что-то внутри Минхо дрогнуло. Раздражение смешалось с чем-то иным. С тем самым вопросом Джисона: *Что ты чувствовал?*
«Ничего не гнилое, – спокойно ответил Минхо. «Личные проблемы. Не твое дело.»
«Но это же сенсация! – Чанбин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его запах – одеколон, бумага, кофе – ударил Минхо в ноздри. «И ты знаешь правду! Я чувствую! Просто скажи…»
Он не договорил. Минхо внезапно схватил его за предплечье. Движение было быстрым, точным. Чанбин ахнул от неожиданности. Минхо притянул его ближе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Чанбин замер, увидев в близко расположенных темных глазах не угрозу, а… вызов? Нетерпение? Что-то темное и манящее.
«Правда… – прошептал Минхо, его голос был низким, вибрирующим. «Правда в том, что ты… чертовски назойлив. И не умеешь читать знаки «стоп».»
И прежде чем Чанбин успел понять, что происходит, Минхо наклонился и **прижал свои губы к его губам.**
Это не было похоже на их первый, пьяный и нелепый поцелуй. Это был поцелуй **властный**. Уверенный. Настойчивый. Губы Минхо были твердыми, требовательными. Он не спрашивал разрешения. Он брал. Чанбин замер на мгновение, шок парализовал его. Потом… он ответил. Не сразу, неуверенно, но ответил. Его губы дрогнули под натиском, потом приоткрылись. Его рука непроизвольно вцепилась в рукав Минхо. Диктофон со звоном упал на пол.
В этот момент в конце коридора появились двое. Сынмин и Джисон, шедшие обсудить последние новости о Чонине и планы на свадьбу (вернее, ее отсрочку). Они замерли как вкопанные. Картина была более чем красноречивой: Минхо, прижавший Чанбина к дверному косяку, их тела слитые в страстном, глубоком поцелуе. Джисон открыл рот в немом "О". Сынмин лишь поднял бровь, но в уголках его губ дрогнул едва заметный намек на улыбку.
Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Минхо первым оторвался. Он не выглядел смущенным. Скорее… удовлетворенным. Он посмотрел на ошеломленного, запыхавшегося Чанбина, потом перевел взгляд на Сынмина и Джисона.
«Мешаете?» – спросил он ровным тоном, как будто они застали его за чисткой оружия, а не за поцелуем с журналистом.
Чанбин отпрянул, пунцовея до корней волос. Он увидел свидетелей. Его журналистская карьера, его репутация… все летело к черту. Он бросился поднимать диктофон.
«Мы… мы просто шли… – начал Джисон, не в силах скрыть ухмылку. «Не обращайте внимания. Продолжайте.»
Минхо хмыкнул, поднял с пола диктофон и сунул его в карман Чанбину. «Твоя «сенсация» подождет. Убирайся. Пока я не передумал.»
Чанбин, не в силах вымолвить ни слова, кивнул Сынмину и Джисону (избегая их глаз) и почти побежал по коридору, спотыкаясь. Минхо посмотрел ему вслед, потом на Сынмина.
«Свадьба?»
«Откладывается. Еще на месяц, – Сынмин сохранял невозмутимость, но его глаза смеялись. «Банчан решил дать всем… прийти в себя. Особенно Чонину и Феликсу.»
Минхо кивнул. «Разумно.» Он развернулся и закрыл дверь в свою комнату, оставив Сынмина и Джисона в коридоре с немым вопросом и новым поводом для сплетен.
**Больница. Вечер. Палата Чонина.**
Феликс осторожно поднес ложку с куриным бульоном к губам Чонина. «Открывай. Маленький глоточек. Врач сказал, легкая пища.»
Чонин послушно открыл рот. Теплый бульон разлился по горлу, успокаивая. Он чувствовал себя разбитым, но живым. И не одиноким. Феликс был рядом. Постоянно.
Дверь открылась. Вошли Банчан и Хёнджин. Банчан нес большую спортивную сумку – личные вещи Чонина, привезенные из его квартиры. Хёнджин – корзину с дорогими фруктами и глянцевыми журналами.
«Привезли твой хлам, – сказал Банчан, ставя сумку в угол. «И витамины в виде фруктов.»
«Спасибо, – тихо сказал Чонин. Его взгляд скользнул по Хёнджину. Тот поставил корзину на тумбочку, рядом с рисунком, который Феликс принес утром – корявый котик, подписанный "Выздоравливай, Инни!".
«Как себя чувствуешь, идиот?» – спросил Хёнджин, но в его тоне не было злобы. Была даже тень… заботы?
«Лучше, – ответил Чонин. «Спасибо. За… все.»
Банчан подошел к кровати, посмотрел на Феликса с ложкой, на Чонина. «Свадьбу отложили. Еще на месяц. – Он объявил это просто, без объяснений. Все и так поняли – из-за Чонина. Из-за Феликса. Из-за того, что всем нужно время перевести дух. «Так что… выздоравливай. Не торопись. И…» Он посмотрел на Чонина. «Больше никакого геройства. Договорились?»
Чонин кивнул. «Договорились.»
Феликс улыбнулся, его глаза сияли благодарностью Банчану. Он снова поднес ложку с бульоном. «Еще глоточек, Инни.»
Банчан и Хёнджин постояли еще минуту, наблюдая за этой сценой – Феликс, заботливо кормящий Чонина, который смотрел на него с обожанием и виной. Они переглянулись. В их взгляде было понимание. Мир не стал идеальным. Раны не зажили. Но они выбрали жизнь. И прощение. Даже для дураков и идиотов. А до свадьбы… теперь был целый месяц. Месяц, чтобы разобраться в чувствах без спешки, без давления, без осколков прошлого. Они тихо вышли из палаты, оставив Феликса и Чонина наедине с их сложным, но живым настоящим.