Глава 1

Очередное викторианское утро медленно просачивалось сквозь густоту промёрзлой ночи. Солнце только просыпалось и, старательно прорезая темный от туч небосвод не крепкими осенними лучами, мало-помалу озаряло мрачный и сонный Лондон светом. Зато туман, постоянный спутник города, приплывший ночью и собиравшийся отчаливать только ближе к полудню, окутал весь город. Горожане терпеть не могли туман, несмотря на его обаятельную дымку: он приносил холод, мрак и сырость, а Англия и без того была известна своими пасмурными днями, так что его здесь не жаловали.

Как и обычно, разглядеть хоть что-то не представлялось возможным. Дома тонули в омуте, поглощая людей, что досыпали свои последние минуты перед долгими часами тяжелой работы. Туман бесшумной волной уносил город в пучину тишины. В это время было опасно передвигаться по городу. В темноте и холоде изредка можно было услышать одичалые вскрики и плач людей, заплутавших во мраке.

Издалека послышались шаги, раздававшиеся громом в утренней тиши. Если глаза - это зеркало, открывающая внутренний мир человека, то походка отражала внешний. По ней с легкостью можно узнать некоторые детали о характере, роде деятельности человека или же о его нынешнем состоянии. О представителе этой можно было с уверенностью сказать, что он еле держится на ногах. Так ходят либо пьяницы, еще не вернувшиеся домой, либо невыспавшиеся трудяги, уже ушедшие на работу. Однако здесь совсем иной случай. Этот человек возвращался домой после очередного рабочего дня, плавно перетекшего в ночь. Некто вымотанный настолько, что единственное, чего желает - это вечный сон. Еле волоча ноги, он, не обращая внимания на возгласы, проходил мимо вывалившегося на улицу из крохотного кабака, пропитавшегося запахом выпивки и пота, сброда. В спину летели гадкие и мерзкие предложения от пьянчуг, едва сплетающих два слова вместе. Но он ничего не слышал. Они пролетали мимо него, падая и утопая в грязной, мутной реке. Продолжая с трудом переставлять ноги, двигаясь по узкой мостовой, он усиленно боролся с подступающим сном.

Шаги эти принадлежали доктору Джонатану Чилтону, уже более шести лет изучающему медицину и подрабатывающему в городской больнице. На постоянную работу его не брали из-за неважной репутации, а потому днями и ночами ему приходилось бегать от одного больного к другому, обходя Лондон и его близлежащие окрестности за сущие копейки. В нелегком бою он боролся со смертью за жизни людей и в крупицу свободного времени, что иногда подворачивалось в перерывах между пациентами, проводил научные исследования, используя библиотеки и лаборатории государственного университета, который окончил с отличием.

По этой причине в тот день он возвращался домой в пять утра, что было ему уже привычно, хотя плохо сказывалось на его здоровье. От постоянных недосыпов и голодания он часто падал в обмороки прямо на улице. Однако страшных вещей не случалось. Судьба ему благоволила, а потому он либо просыпался на руках у человека, поймавшего его в падении, либо его заносили в ближайший дом, чтобы привести в чувства. Несмотря на наличие знаний о том, как дольше оставаться молодым и здоровым, на практике он их не применял. Не было времени.

Он ужасно устал, и только наработанный со временем автоматизм помогал ему продолжать двигаться. Пройдя без остановки несколько километров, он наконец добрался до дома. Под «домом» подразумевается здание, в котором хранились все его вещи и где он проводил время, выделенное для непродолжительного сна. Дешевая комнатушка, снятая у старого пьянчуги и его все время хлопочущей о чем-то жены, располагалась на втором этаже в самом дальнем углу. Джон всегда поднимался по черной лестнице, дабы не наткнуться на соседей, ничем не уступающих хозяину дома. Стены были явно сделаны из картона, иначе отчего такая прекрасная слышимость, Джон не имел понятия. Каждый разговор или ругань доносились до него даже через вереницу комнат. К сожалению, позволить себе больше, чем эта крохотная коробка с хилой дверцей, качающейся на ржавых петлях, и скрипящей кроватью возле небольшого окна, почти не пропускающего света, он не мог.

Комната больше напоминала библиотеку и кабинет врача, неудачно скрещенных в эксперименте: всюду были разбросаны медицинские приборы и листы бумаги с изображениями вразрез частей тела, от которых часто мутило случайных очевидцев. Книги служили кофейным столиком, подставкой для ног и стремянкой. На одной из кип, расположившейся в углу комнаты, стоял единственный, молчаливый и неутомимый друг Джона - цветок, любезно подаренный в знак благодарности за лечение одной его пациенткой. Одежды у него было немного, все помещалось на одной худой вешалке: пара костюмов, пальто, украшенное множеством дыр, несколько рубашек и шляпа. Несмотря на то, что Джон никогда особо не следил за состоянием вещей (у него просто не было на это ни сил, ни времени, а новые врачу, работающему на полставки, приобрести было не по карману), он всегда выглядел свежо и стильно. Возможно, особый шарм придавали его длинные рыжие волосы, которые он всегда собирал в небрежный хвост, а, может быть, шелковая лента, доставшаяся ему от матери и повязанная на худую шею. Из-за этого весьма эксцентричного образа многие к нему относились с недоверием и даже неприязнью. Кто-то мог позволить себе пропустить пару грубых шуток или даже кинуть в спину несколько дерзких слов. Но Джона это не волновало. Слова окружающих не задевали его, проносясь мимо пустым ветром.

Окно приоткрывалось только слегка, а потому комнату наполнял запах медикаментов, химических соединений в пробирках и пыли. От него у Джона часто случались мигрени, но проветрить комнату не представлялось возможным: стоило открыть дверь, как залетал ужасающий аромат, исходящий от его соседей, в чьих комнатах вонь от дешевого алкоголя смешивалась со зловонием неубранных испражнений, а окно позволяло втянуть носом свежий воздух только через тоненькую щель.

Кровать без постельного белья неаккуратно застелена старым одеялом. Подушка набита неизвестным твердым материалом, о происхождении которого Джону не хотелось знать. Однако стоило ему положить на нее голову, как сон мгновенно утащил его в мир мечтаний. Только яркие сновидения добавляли в его молодую и сухую жизнь красок. Пока его бывшие сокурсники гуляли по кабакам, сидя на родительской шее, он работал как проклятый целыми днями, не допуская даже идеи об отдыхе. Зная, что одна мысль потянет за собой другую, Джон стремился добиться постоянной работы и стабильного заработка. Помимо этого, ему просто не было у кого просить помощи. Родителей он лишился давно, а потому надеяться приходилось только на себя. Любовные отношения были для него также не притягательны как курение и выпивка, так что, хоть и пользуясь популярность у женского пола, он ни разу за всю свою жизнь не обратил внимание ни на одну даму, отчего город также полнился новыми слухами. В общем, несмотря на некоторые редко гуляющие по округам сплетни, Джонатан Чилтон слыл для всех весьма одиноким и скучным парнем с обаятельной внешностью и смелым характером.

Сладкий сон не продлился долго: спустя несколько часов раздался робкий стук в дверь. Резко проснувшись и вытянув свое сознание из глубин сна, словно и не падал туда, Джон подскочил к двери и распахнул ее. Мужчина, стоявший на пороге, отшатнулся от неожиданности и чуть не упал назад: «О, Джон, я даже не думал, что смогу застать тебя. Я не слышал, как ты вернулся».

У Джона были неважные отношения с соседями. Он ни с кем не общался и вообще старался незаметно проскальзывать мимо них. Дом был набит неприятными личностями, с которыми ему приходилось уживаться под одной крышей. На кухне женщины разводили грязные сплетни о личной жизни других, среди которых проскакивало и его имя. Однако до сплетен ему не было никакого дела, даже если речь шла о нем и его давно подпорченной репутации. Поднимаясь по лестнице, Джон попадал в окружение дружелюбных пьянчуг, то и дело пытающихся затащить его к себе. Но от чувства любезности в этой компании он давно избавился, не желая, в случае чего, опять разбираться с констеблем.

От стоящего перед Джоном мужчины исходил запах гниения. Грязная одежда намертво прилипла к телу, медленно становясь его частью. Оглядев жильца с ног до головы, Джон все же вспомнил его. Он всегда ошивался у входа в дом, не обходя вниманием ни одного заходящего, перебрасывался односторонней парой фраз с новыми постояльцами и выпрашивал у прохожих деньги. Переведя глаза с его лица вниз, Джон увидел у него в руке письмо и скривил лицо. Даже издалека он смог разглядеть пятна на бумаге, оставленные липкими руками.

Заметив его взгляд, мужчина, немного смутившись, что-то пробормотал себе под нос.

- Что? — переспросил Джон спокойным и холодным голосом.

- Я говорю, — чуть громче произнес мужчина, — я стоял внизу. Ну, как обычно. А там почтальон подошел. Спросил, здесь ли проживает доктор Джон Чилтон. Ну, я с радостью ему рассказал о тебе. Ну, что ты здесь живешь. Вот он просил передать. Тебе, в общем, письмо, — старательно выговаривая слова, пытался собрать в единое послание мужчина. Ему это с трудом удавалось, количество выпитого за сегодняшний день уже ограничило связность его речи.

Джон никак не мог понять, когда это они перешли на «ты». Он забрал из трясущихся рук письмо и коротко сказал: «Благодарю». Достав из кармана монету, он бросил ее на место письма в ладони мужчины. Лицо того засияло, и он расплылся в кривой неумелой улыбке. Вздрогнув, Джон закрыл дверь, не дожидаясь ответа. Немного постояв под дверью, мужчина зашагал прочь. Джон посмотрел на лицевую сторону письма и прочитал: «Доктору Джонатану Чилтону, Эбби-роуд, дом **». Снизу таким же неразборчивым почерком был подписан отправитель. Дрожь пробрала, стоило ему увидеть имя. Адрес указывал на место, в котором они с матерью прожили несколько лет, пока не произошло то, почему ему пришлось поселиться на самом краю города. В панике открыв конверт, он пробежался глазами по строчкам. В письме стояло:

Дорогой Джон,

пишу тебе из «Красного пятна» и спешу сообщить, что несмотря на прошедшие давно события, тебе необходимо приехать, чтобы забрать вещи твоей матери, найденные случайным образом на чердаке. Кажется, эту коробку твоя мать спрятала там специально, так как кроме нее туда никто не заглядывал уже несколько десятилетий. Мы не открывали её, так что можешь быть уверен в сохранности вещей. Я с трудом смогла уговорить господина Эксмеля позволить тебе приехать. Он велел передать, что выбросит её, если ты не приедешь в течение этой недели. Буду ждать.

С уважением,

Роуз

В третий раз прочитав письмо и убедившись в его подлинности, Джон быстро собрался, натянув чистую рубашку и брюки и вытерев тряпкой ботинки. Прихватив с собой небольшой рабочий саквояж, без которого не покидал дома, надел шляпу, пальто и отправился в путь.

Спустя некоторое время Джон стоял на пороге указанного в письме дома. Впервые за долгое время, ему пришлось взять карету, ведь от его дома до «Красного пятна» было около десяти километров. Обычно, он всюду добирался пешком, но сейчас торопился, ведь письмо дошло до него лишь в конце обещанной недели.

Нахмурившись, Джон рассматривал потрепанную вывеску. Заведение было ничем иным как самым обычным убогим борделем. Именно здесь он провел большую часть своей юности и лишился второго важного в его жизни человека - матери. Проживающие в нем женщины и молодые девушки все до одной были в руках беспощадного и жадного до денег господина Эксмеля, управляющего публичным домом. Стоило хоть одной сказать ему слово поперек, как он срывался, избивая ее до полусмерти и моря голодом. Однако у людей без возможности существования не оставалось иного выхода, кроме как подчиниться. Поэтому мать Джона с ним за руку восемь лет назад переступила порог этого дома, но так и не покинула его.

Стряхнув накатившие воспоминания, Джон громко постучал в дверь. Открывшая ему девчушка вытаращилась на него огромными темно-карими глазами. Ответная реакция была и у Джона. Они разглядывали друг друга с минуту, после чего она еще не устоявшимся голосом спросила: «А ты не слишком юн, чтобы приходить в такие места?» Тут Джон совсем потерял дар речи. Открыв рот, чтобы возразить, он заметил проходящую в глубине дома сгорбленную женщину и, узнав в ней Роуз, окликнул ее. Обернувшееся на него лицо было изуродовано шрамами. Не обращая внимания на негодование девчонки, пытавшейся остановить его, он прошел внутрь. «Здравствуй, Роуз». Он улыбнулся, ожидая ответа. Лицо женщины побелело, а после, засияв и улыбаясь во весь рот, она подбежала и крепко сжала его в объятиях.

- Боже, Джон, тебя не узнать! Как же ты вырос! Только посмотрите, каким красивым стал! — она разглядывала его, поражаясь скорее тому, что он жив, а не что вырос. — Совсем на мать похож! Ее волосы и глаза! — не переставала восклицать Роуз, проводя тощей рукой по его растрепанным волосам.

- Я тоже рад тебя видеть, Роуз, — видя перед собой женщину, бывшую близкой подругой матери и его единственным другом детства, он едва сдерживал поток горьких слез, полных безысходности. Ему хотелось освободить всех этих женщин, вырвать их из лап мерзкого дома. Но он не мог предложить даже одной Роуз ровным счетом ничего, потому только злобно сглотнул обиду. Также как делал все эти года.

Вокруг них маячила девушка, открывшая дверь, и с переменными эмоциями страха, волнения, радости и грусти, то подбегала к ним, то снова растворялась где-то внутри дома. Джон поглядывал на нее, не решаясь спросить. Роуз это заметила и опередила его вопрос: «Да, Джон. Она тоже. К сожалению, она не единственная такая. Но иначе они не могут. Мы все не можем. Ты знаешь это, как никто другой». Её улыбка была похожа на ту, что дарила когда-то ему мать. Такая же ласковая и нежная, окружающая заботой и любовью. Глядя на совсем крохотную девочку, которой уже приходится переживать такое, в голову пробрались страшные мысли. Почему им приходится это делать? Они же совсем дети...

Джон вспомнил, как они впервые приехали сюда с матерью. Та долго разговаривала с хозяином, пока Джон подслушивал возле двери. Когда его застукала Роуз, она села рядом и прошептала: «Знаешь, я думаю, твоя мама очень сильно тебя любит, раз Вы здесь». Сначала он не понимал, что это значит, но со временем, видя как тело матери становилось все слабее, а сама она редко пребывала в рассудке, до него стал доходить смысл. Люди идут на такое только от глубокой безысходности и страха не за свою жизнь, а за жизнь близких. Когда перед смертью мать отдала ему шкатулку полную в прямом смысле заработанных кровью денег, он плакал возле ее кровати до тех пор, пока его не оттащили и не выкинули на улицу вместе со всеми пожитками.

«Ладно, пойдем, — наконец, сказала Роуз, стирая рукавом слезы. — Тебе лучше не пересекаться со старым выродком». Проходя мимо крепко закрытых спален, он слышал те же голоса и крики, как когда жил здесь. Прошло столько лет, но ничего не изменилось. Кроме него, этот дом не покинул никто.

Взрослея, он пытался защитить проживающих там женщин от ужасного обращения с ними, но только больше гневал хозяина, ненавидящего его и только и ждущего момента, когда «сопляк перестанет мешаться под ногами», и он сможет выбросить его на улицу. Ненависть была взаимная, ведь именно этот человек заставлял работать его мать, несмотря на слабое состоянии. Даже Роуз не могла помочь в этой ситуации, часто получая по лицу за то, что встревала, куда не следовало. Последний клиент стал конечной точкой в недолгом пути его матери. Она слегла сразу после и не прожила даже дня.

Однако репутация Джона была испорчена не тем, что он рос в доме терпимости. И не из-за грязного, как все считали, способа его матери зарабатывать деньги. Перед ее уходом он, забыв про самоконтроль и потеряв рассудок, чуть насмерть не забил того самого последнего клиента, который, растоптав последнюю ее частичку, бросил хозяину при всех слова о том, «какие нынче слабые и ни на что не способные пошли женщины». Джона от его лица оттаскивали прибежавшие на помощь мужчины с улицы. Хозяину удалось сгладить конфликт, взяв с Джона обещание навсегда покинуть это место и не приближаться даже на пару километров. И он неплохо справлялся, пока, по иронии судьбы, тот сам не позвал его обратно.

Пока они шли до комнаты Роуз, та засыпала его вопросами. Стараясь ответить на все, Джон крутил головой, и тяжелые воспоминания кружились над ним, готовые вот-вот упасть и раздавить. В этой комнате жила Жизель, что помогала ему с задачами по счету. В этом углу он гордо отстаивал свое наказание за разбитую вазу. Через этот порог перепрыгивал, играя с прибежавшей с улицы кошкой. Несмотря на множество теплых моментов, этот дом все равно остался для него лишь кладбищем надежды и веры.

«Вот, — сказала Роуз, доставая из-под кровати небольшую коробку. — Не знаю, что там, но думаю, что-то важное, раз она спрятала это так далеко. Может быть там алмазы?» Она пыталась остудить немного накалившуюся вокруг Джона атмосферу. «Или карта сокровищ, — улыбнулся ей он». В детстве, чтобы защитить Джона от ненужного шума, Роуз полночи тратила на то, чтобы нарисовать карту сокровищ и спрятать в доме всякие безделушки и подсказки, а после бегала с ним, сражаясь с кракенами и находя «драгоценности». Для Роуз, в противовес его матери, первый клиент стал последним. Изуродовав её лицо в порыве гнева за непослушание, он сбежал, оставив ее истекать кровью. Крики в этом доме были не новым явлением, хозяин учил не обращать на них внимание. Он разрешил ей остаться в доме для помощи, поэтому она тоже работала, хоть у нее и были другие задачи.

Открыв коробку, Джон заглянул внутрь. Кроме лежащих на дне книжки и засушенного цветка там ничего не было. Он аккуратно поднял его и тот рассыпался, обратившись в прах и засыпав ладони Джона. «Странно, — проговорила выглядывавшая из-за его спины, появившаяся из ниоткуда девчонка. — Обычно засушенные цветы можно собрать в гербарий, но, видимо, твоя мама неправильно его хранила». Джон обернулся и злобно на нее посмотрел. Она пожала плечами и выбежала из комнаты.

- Да, — озадаченно проговорила Роуз, — что это за цветок вообще был? Я таких не видела никогда.

- Не знаю... зачем мама его хранила? Какой был в этом смысл?

Оставив мысли о цветке, он достал из коробки книгу. Это оказался блокнот, а точнее дневник, который вела его мать. Пролистав его, он увидел, что в нем есть записи об их жизни здесь, о достижениях маленького Джона и о гибели его отца. Джон прекрасно его помнил, хоть тот и умер, когда он был еще ребенком. Как и то, что они приехали в Лондон сразу после его смерти. Но что послужило причиной, он не знал. Мать никогда ему не рассказывала об этом, а сам он не спрашивал, видя ее слабое душевное состояние. «Смотри! — воскликнула Роуз и ткнула пальцем в одну из страниц. — Это же городок, откуда вы с матерью приехали!» В конце всех записей стояла надпись, подчеркнутая несколько раз и ярко выведенная пером: «Торнберг».