Глава 21. Ночь откровений
Тишина в доме после ухода Вишни стала гнетущей. Оливия осталась одна в огромной гостиной, ее мысли метались между рассказом Вишни и загадочной фигурой Мистера «И». Каждое его слово, каждый жест теперь виделись ей в новом свете. Не просто угрозы могущественного преступника, а защитные механизмы человека, которого когда-то сломали.
Она не слышала, как он вернулся. Он просто возник в дверном проеме, все в той же маске, но его поза казалась менее напряженной, почти уставшей.
— Вы должны отдыхать, — произнес его механический голос, нарушая тишину. — Завтра будет непростой день.
— Я не могу спать, — призналась она, не поворачиваясь к нему. Она смотрела на огонь в камине, который он зажег ранее. — Слишком много мыслей.
Он медленно вошел в комнату и остановился у противоположного конца дивана. — Мысли — ненадежные спутники в ночи. Они склонны преувеличивать и искажать.
— Это вы из личного опыта? — она наконец посмотрела на него.
Он издал звук, похожий на короткий, механический вздох. — Из самого что ни на есть личного.
Он подошел к мини-бару, налил два бокала красного вина и протянул один ей. Она взяла бокал, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Даже через перчатку она почувствовала исходящее от него тепло.
— Спасибо, — прошептала она.
Он кивнул и отпил из своего бокала, повернувшись к камину. Маска мешала ему пить, и он на мгновение приподнял ее нижнюю часть, достаточно, чтобы поднести бокал к губам. Она успела мельком увидеть жесткую линию подбородка, знакомый изгиб... и снова сжалось сердце.
— Вы... вы всегда носите маску? — рискнула она спросить. — Даже когда абсолютно одни?
— Особенно когда один, — ответил он, опуская маску на место. — Без маски легко забыть, кто ты есть на самом деле. Или... кем ты стал.
— А кем вы стали? — ее голос прозвучал тише.
— Тенью. Предупреждением. Тем, кого боятся. — Он повернулся к ней. — Это то, что вы хотели услышать?
— Нет. Я хочу знать, почему. Почему вы выбрали эту жизнь.
— У меня не было выбора! — его голос внезапно сорвался, и механический искажатель на мгновение затрещал, пропуская незащищенную эмоцию. Он замолчал, сжав кулаки. — Простите. Я... я не должен...
— Нет, — она встала и подошла к нему. — Не извиняйтесь. Пожалуйста. Говорите со мной. Не как Мистер «И» с пленницей. Как... как два человека, застрявших в одной ловушке.
Он смотрел на нее, и она видела, как его грудь тяжело вздымается. Борьба внутри него была почти физически ощутима.
— Вы не представляете, о чем просите, — наконец выдавил он.
— Я прошу о правде. Хотя бы крупицу. — Она посмотрела на браслет на своем запястье. — Вы дали мне это. Вы привезли меня в дом моей мечты. Вы... вы поцеловали меня. Дали мне хоть что-то, за что можно зацепиться. А теперь вы отступаете в тень. Это жестоко.
Он медленно покачал головой. — Вы правы. Это жестоко. — Он сделал шаг назад. — Но мир жесток, Оливия. И я... я стал его отражением.
— Я в это не верю, — она не отступала. — Человек, который спас Вишню... который строит дома для женщин, о которых заботится... который защищает меня, даже не зная меня... этот человек не может быть просто жестоким.
— Вы идеализируете меня. Это опасно.
— Тогда развейте мои иллюзии! — ее голос дрогнул. — Скажите мне что-нибудь настоящее. Что-нибудь... человеческое.
Он замер. Долгие секунды в комнате было слышно только потрескивание огня в камине.
— Мне нравится читать, — наконец произнес он тихо, и его голос без искажения звучал глухо, приглушенно маской. — Старые книги. В которых пахнет временем. Я... я люблю смотреть на звезды. Потому что они не меняются. В отличие от людей. И я... — он замолчал, словно споткнувшись о собственное признание. — Я боюсь темноты. Ирония, не правда ли?
Оливия слушала, затаив дыхание. Это были крохи. Маленькие, личные детали. Но для человека, который был для всех лишь символом, они значили все.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не благодарите меня, — он резко повернулся к камину. — Эти знания бесполезны. И опасны для вас.
— Почему? Потому что кто-то может использовать их против вас? Или потому что они заставляют вас быть... реальным?
Он не ответил. Просто стоял, смотря на пламя, его спина была напряжена.
Оливия поняла, что на сегодня это все, что она получит. Но и это было больше, чем она могла надеяться.
— Я... я пойду, — тихо сказала она. — Спокойной ночи.
Он не обернулся, лишь слегка кивнул.
Она уже была у двери, когда его голос остановил ее. — Оливия.
Она обернулась. Он все так же стоял к ней спиной.
— Комната... она действительно вам нравится?
В его голосе снова появились те самые нотки — уязвимости, надежды.
— Да, — ответила она искренне. — Она идеальна.
Он кивнул, и его плечи чуть расслабились. — Хорошо. Спокойной ночи.
Оливия вышла в коридор и прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Она только что говорила с самым опасным человеком в городе о его страхе перед темнотой и любви к книгам.
И с каждой секундой, с каждым его словом, ее уверенность росла. Под маской скрывался не монстр. Скрывался человек. Израненный, одинокий, отчаянно пытающийся скрыть свою боль за стеной силы и власти.
И она поклялась, что найдет способ достучаться до него. Что бы это ни стоило.
А в гостиной Мистер «И» все так же стоял перед камином, сжимая в руке бокал с недопитым вином. Его маска отражала прыгающие огоньки пламени, скрывая лицо, на котором застыла смесь боли, страха и странной, давно забытой надежды.
Он сказал ей слишком много. Показал слишком много. И теперь боялся не ее любопытства, а своего собственного. Потому что впервые за долгие годы кто-то заглянул за его маску... и не отвернулся в ужасе.
И это было страшнее любой угрозы со стороны Генри Уэйна.
---
Тем временем: Особняк «У Сломанного Шпиля».
Тишина в кабинете Дэмиена Вандервуда была нарушена лишь тихим гулом серверов и быстрым щелканьем клавиатуры. Он сидел, уставившись на шесть мониторов, на которых бесконечными потоками текли данные: логи доступа к камерам, финансовые транзакции, расшифровки перехваченных переговоров. Его лицо, обычно бесстрастное, было напряжено.
Внезапно дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял Кассиан, его спортивная куртка была накинута на плечи, а в глазах горел знакомый огонь азарта и беспокойства. «Ну? Есть что-то?» — выпалил он, сжимая в руке ключи от своего гоночного автомобиля.
Дэмиен даже не повернулся. «Приятно видеть, что твои манеры не улучшились за полгода отсутствия старшего брата».
«Черт с ними, с манерами! — Кассиан шагнул внутрь, хлопнув дверью. — Оливия пропала. Снова. Ее трекер показывает, что она где-то за городом, в глухом лесу, и уже несколько часов не двигается. Или его заглушили. Дэмиен, где она?»
В дверном проеме появились остальные братья. Маркус, бледный и серьезный, без следов привычной легкомысленности. Джулиан, с тенью тревоги в глазах. Габриэль, уже просчитывающий политические последствия. И Ноа, молчаливый и угрюмый, прислонившийся к косяку.
«Она не пропала, — наконец обернулся Дэмиен. Его взгляд был усталым. — Она по своей воле уехала на частном автомобиле. И да, я знаю, где она. Точные координаты».
«И мы до сих пор тут сидим?» — рыкнул Кассиан, делая шаг к выходу. «Кассиан, стой! — голос Маркуса прозвучал с неожиданной командной ноткой. — Дэмиен не закончил. Почему мы не едем?»
Дэмиен вздохнул и откинулся на спинку кресла. «Потому что место, куда она направляется, — это частная собственность. Охраняемая. Очень серьезно. Сигналы всех наших трекеров, включая мой, там глушатся. Камеры наружного наблюдения от частных спутников тоже заблокированы. Кто-то создал идеальный «слепой» периметр».
«Чей это дом?» — спросил Габриэль, его голос стал холодным и деловым.
«Владелец записан на подставную -компанию. Цепочка собственности уходит в никуда. Профессиональная работа. Но есть кое-что еще... — Дэмиен щелкнул по клавишам, и на центральном мониторе появилась карта. — Дом был построен полгода назад. Сразу после того, как Тристан... исчез. Все материалы, все проекты оплачены с замороженных счетов Тристана. Точнее, с тех счетов, доступ к которым есть только у него».
В комнате повисло ошеломленное молчание.
«Ты хочешь сказать... — начал Джулиан, медленно подходя к монитору. — Этот дом... его построил...»
«Тристан, — закончил Дэмиен. — Да. И Оливия сейчас там. С ним».
Кассиан выругался. «Значит, он все это время был здесь, под боком? Строил себе дачку, пока мы его искали по всему миру? Пока Оливия...» Он не договорил, с силой сжав кулаки.
«Не все так просто, — вмешался Габриэль. — Если он скрывается и построил этот форт, зачем ему понадобилось привозить туда Оливию? И как она вообще его нашла?»
«Она его не находила, — тихо сказал Дэмиен. — Он сам ее привез. Я просмотрел записи с камер на окраине города. Ее забрала та же машина, что и после бала. Той ночью... она была с ним. И сейчас снова с ним».
«Он что, с ума сошел? — взорвался Маркус. — Он что, не понимает, что происходит? Что за игру он ведет?»
«Он играет в свою игру, — прозвучал тихий голос из коридора. В дверях стояла Элеонора Вандервуд. Ее лицо было печальным, но спокойным. Она вернулась раньше, чем они ожидали. — Игру, правила которой знает только он. И мы должны ему доверять».
«Доверять? Мама, он бросил нас! Он бросил ее! А теперь таскает ее по каким-то секретным домам!» — Кассиан был на грани ярости.
«Он ее не бросил, — поправила Элеонора, входя в кабинет. Ее взгляд скользнул по лицам сыновей. — Он защищает. Так, как умеет. Как он всегда это делал. Даже если его методы кажутся нам... жестокими».
«Но что нам теперь делать?» — спросил Ноа, впервые нарушив молчание. Его юношеское лицо было искажено confusion и обидой.
«Мы ждем, — сказала Элеонора твердо. — Мы даем ему время. И мы продолжаем делать то, что должны. Защищать наш дом. И друг друга».
«А если он навредит ей? Если с ней что-то случится там, в этом его «убежище»?» — не унимался Кассиан.
Дэмиен снова повернулся к мониторам. «С ней ничего не случится. Пока. Я активировал протокол «Крепость». Все наши ресурсы теперь сосредоточены на этом месте. У нас есть дроны на дальней дистанции, люди в радиусе пяти километров. Если он так much как чихнет в ее сторону... мы будем знать. И мы будем там через десять минут».
Он посмотрел на братьев, и в его глазах впервые за долгое время вспыхнул не просто холодный расчет, а ярость. «Если он причинит ей боль... он ответит перед всеми нами. Даже если он наш брат».
Братья переглянулись. В воздухе висело невысказанное понимание. Границы сместились. Их верность друг другу проходила проверку на прочность. И самый страшный кошмар Тристана — раскол в семье — начинал сбываться по вине него самого.
А в это время, в своем новом доме, Тристан Вандервуд, он же Мистер «И», стоял у окна, глядя в ночную тьму леса, не подозревая, что его крепость уже окружена теми, кого он стремился защитить, отдаляя от себя. Его одиночество было почти полным. И абсолютно добровольным.
——————
В то же время, в Особняке Генри Уэйна:
Кабинет Генри Уэйна был полной противоположностью аскетичному убежищу Тристана. Это был храм показной роскоши: стены из красного дерева, щедро украшенные золоченой лепниной, тяжелые портьеры из бархата, массивный письменный стол с инкрустацией. В воздухе витал густой, приторный запах дорогих сигар и старого коньяка. Сам Генри восседал в кресле, похожем на трон, и с наслаждением потягивал amber liquid из хрустального бокала.
Перед ним на столе лежала папка. На обложке — единственное слово: «ВАНДЕРВУД».
Рядом, прислонившись к бюро, стояли его сыновья-близнецы, Адам и Аарон. Их одинаковые, холодно-прекрасные лица выражали скучающее высокомерие, но глаза, как у змей, были внимательны и готовы к действию.
В кабинет бесшумно вошла Лила. В отличие от братьев, в ее позе читалась неуверенность, пальцы нервно перебирали складки простого платья.
«Ну что, моя робкая мышка, — голос Генри прозвучал сладковато-ядовито, он не поворачивался к дочери, продолжая изучать документы. — Наш маленький бал удался? Понравилось тебе играть в принцессу?»
«Бал был... прекрасен, отец, — тихо ответила Лила, опуская глаза. — Спасибо, что разрешили мне присутствовать».
«О, я всегда рад дать тебе возможность понаблюдать за высшим обществом, — он наконец обернулся, и его улыбка не достигала холодных, пронзительных глаз. — И что же ты увидела? Кроме того, как какой-то зазнавшийся выскочка в маске публично позорил нашу гостью?»
Лила вспыхнула. «Он... Мистер «И»... он, кажется, очень влиятельный человек. Все его боятся».
«Все боятся театральной маски и нанятых громил, — фыркнул Адам, играя ножом для бумаг.
«Глупости, — добавил Аарон. — Настоящая сила не нуждается в таких дешевых трюках».
Генри поднял руку, заставляя сыновей замолчать. Его взгляд приковался к Лиле. «Я спрашиваю не о нем. Я спрашиваю о ней. О Оливии Вандервуд. Вы с ней общались?»
Лила беспомощно повела плечами. «Немного. Она... очень милая. Добрая. Спрашивала о тебе... о нашей семье».
Генри отложил бокал и медленно встал. Его тень, отбрасываемая светом от камина, казалось, заполнила всю комнату. «Обо мне? И что же именно спрашивала милая, добрая Оливия?» — его голос был тихим, но в нем послышалась стальная опасность.
«Так... просто так. Интересовалась, давно ли мы в городе. Вспоминала ли я дядю Джонатана...» — Лила запиналась, чувствуя, как под взглядом отца по коже бегут мурашки.
Генри замер. Искаженная улыбна сползла с его лица, сменившись ледяной маской. «Джонатан, — он произнес имя брата так, словно это было ругательство. — И что же ты ответила?»
«Я... я сказала, что почти не помню его. Что была слишком мала...» — прошептала Лила.
«Правильный ответ, — кивнул Генри, и его лицо снова исказилось в подобии улыбки. Он подошел к дочери и положил тяжелую руку ей на плечо. Она вздрогнула. — Ты у меня умная девочка. И послушная. Наша семья... она пережила страшную трагедию. Пожар, предательство... — он вздохнул, притворно печально. — И теперь наш долг — хранить ее наследие. Оберегать его от посторонних. Особенно от тех, кто носит чужую фамилию. Кто может захотеть... прибрать его к своим рукам».
Его пальцы впились ей в плечо почти больно. Лила замерла, не в силах пошевелиться.
«Оливия Вандервуд... — продолжил Генри, — и ее братья. Они не те, за кого себя выдают. За их улыбками и благотворительными балами скрывается жадность. Хищность. Они забрали то, что по праву принадлежало нам. И теперь... теперь я подозреваю, они хотят большего. Хотят стереть нашу семью с лица земли. Окончательно».
Лила смотрела на отца широко раскрытыми глазами. В них читался ужас и недоверие. «Но... но она казалась такой искренней...»
«Искренность — лучшая маскировка для лжи, моя глупышка, — прошепелявил Адам.
«Они все актеры, — буркнул Аарон. — Вся эта семейка».
Генри отпустил ее и прошелся по кабинету. «Мне нужна твоя помощь, Лила. Твое... доверие ко мне и к нашей семье. Оливия проявила к тебе интерес. Это наш шанс».
«Шанс?» — переспросила она, чувствуя, как холодный комок страха подкатывает к горлу.
«Шанс узнать их планы. — Он остановился перед ней. — Я хочу, чтобы ты с ней подружилась. Сблизилась.
Вызывала ее на откровенность. Доверилась ей... чтобы она доверилась тебе. Ты должна стать нашим маленьким шпионом внутри их идеального мирка».
Лила побледнела. «Отец, я... я не могу... это же...»
«Это необходимо! — его голос грянул как удар хлыста, заставив ее вздрогнуть. — Ты хочешь защитить свою семью? Хочешь отомстить за смерть дяди Джонатана и тети Анны? Или ты предпочитаешь оставаться слабой, трусливой мышкой, пока волки Вандервуды разрывают на клочки все, что осталось от твоего отца?»
Он смотрел на нее, и в его глазах горел странный, фанатичный огонь. Смесь ненависти, мании величия и старой, незаживающей обиды.
Лила, подавленная его напором, манипуляциями и грузом возложенной на нее «миссии», могла лишь беспомощно кивнуть. Слезы выступили на ее глазах.
«Хорошая девочка, — он снова улыбнулся своей страшной, неестественной улыбкой и потрепал ее по щеке. — Теперь иди. Отдохни. И подумай о том, как ты приблизишься к мисс Вандервуд. Деньги, машина, гардероб — все, что нужно, будет твоим. Ты должна быть безупречной. Вызывать восхищение и... жалость».
Когда Лила, пошатываясь, вышла из кабинета, Генри повернулся к сыновьям. Его лицо снова стало холодным и расчетливым.
«Она сломается. Сомневается, но сломается, — констатировал он без тени эмоций. — А вы... — его взгляд скользнул по близнецам, — начинайте готовить почву. Нам нужно найти слабые места в их обороне. Начните с младшего. Ноа. Он импульсивен, зол на старшего брата за его исчезновение. Он уязвим. Создайте ситуацию. Пусть попадет в небольшую, но... скандальную историю. Чтобы Дэмиен отвлекся на него».
«Считай, что уже сделано, — ухмыльнулся Адам.
«Будет весело, — добавил Аарон.
После разговора с отцом, Адам и Аарон ушли.
Генри Уэйн стоял в своем кабинете в одиночестве перед массивным портретом над камином. На холсте была запечатлена идеальная семья: суровый, но довольный отец, Уиллард Уэйн, с гордостью положивший руку на плечо старшего сына, Джонатана — улыбающегося, полного жизни и надежд. И чуть поодаль — он сам, юный Генри, с уже тогда тлеющей в глазах обидой и завистью.
Его пальцы сжали край мраморной полки камина так, что казалось, камень вот-вот треснет.
«Ну что, отец? — прошипел он, обращаясь к портрету. — Смотришь на меня из своего позолоченного мира? До сих пор не видишь? Всегда видел только его. Всегда только Джонатана».
Тишина в кабинете была абсолютной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и тяжелым дыханием Генри.
«Ты отдал ему все! — его голос гремел, эхом отзываясь в роскошном кабинете. — Все, что по праву должно было быть моим! Империю, которую я строил своими руками! Любовь всей моей жизни!»
Он задышал чаще, глаза дико блестели в свете огня.
«Анну! — выкрикнул он ее имя с такой болью, словно это было вчера. — Я увидел ее первым! Я любил ее! А ты... ты сказал: «Она не для тебя, Генри. Ты не сможешь ее удержать. Она для Джонатана. Твоя участь — продолжить мое дело, а не гнаться за призраками». — Он дико засмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Ты женил меня на деньгах и статусе, потому что не верил, что я могу чего-то добиться сам! А Джонатан получил все! И мое наследство, и мою женщину!»
Его лицо исказилось гримасой ярости и боли. «Ты сам напросился! Пришел ко мне хвастаться, как гордишься Джонатаном! Как он преуспел «на моем месте»! Я не хотел... я просто толкнул тебя! Ты оступился и упал с лестницы... А я посмотрел на тебя и понял: теперь я свободен. Свободен мстить».
Его дыхание стало прерывистым. «Но и этого было мало. Джонатан все равно был идеальным. У него была Анна. Его компания процветала. И тогда я решил отнять у него все. Как он отнял у меня».
Он закрыл глаза, и когда заговорил снова, его голос стал ледяным и мертвенным. «Тот день... день аварии. Это был не несчастный случай. Это была тщательно спланированная операция. Ее водитель был подкуплен. Но я не хотел ее смерти. Никогда. Только... чтобы она потеряла ребенка. Ребенка Джонатана».
Он умолк, прислушиваясь к тишине, как будто ожидая ответа от портрета.
«Но что-то пошло не так, — продолжил он, его голос начал дрожать. — Водитель погиб на месте. Анну доставили в больницу. Она была в коме, но... жива. И ребенок тоже. Она родила девочку. И умерла, дав ей жизнь».
Он повернулся к портрету, его плечи сгорбились под тяжестью воспоминаний. «Я забрал ребенка. Ребенка моей Анны. Единственное, что осталось от нее. Я дал ей имя Лила. Вырастил как свою дочь. Скрыл от всех правду о ее происхождении».
Внезапно его лицо исказилось новой волной ярости. Он схватил тяжелый серебряный подсвечник со стола и швырнул его в портрет. Стекло треснуло, испещрив лица семьи паутиной трещин.
«И теперь, — прошипел он, смотря на искаженные изображения, — теперь я верну себе все. Через нее. Лила станет моим оружием против них. Она приблизится к Оливии, завоюет ее доверие... а потом я нанесу удар. Я сожгу их империю дотла. И на пепелище возведу новую. Для Уэйнов. Для Лилы. Для меня».
Он тяжело опустился в кресло, его дыхание постепенно выравнивалось. Безумие в глазах сменилось холодной решимостью. Достал телефон и набрал номер.
«Адам? Готовьтесь. Начинаем вторую фазу. Следите, чтобы Лила выполнила свою часть плана. Она должна сблизиться с Оливией любой ценой».
Положив трубку, Генри Уэйн снова посмотрел на разбитый портрет. На этот раз на его лице застыла не мания, а спокойная, леденящая душу уверенность. Игра вступила в решающую фазу, и Лила, его собственная украденная дочь, стала пешкой в его руках.