Правила испытаний

Олимп Лутошкин.

ПРАВИЛА ИСПЫТАНИЙ.

Иппологический детектив.

Анонс.

Испытания лошадей должны проводиться в соответствии с определенными правилами, однако людская зависть, корысть и злоба живут по своим законам. Освободить конный мир от карьеристов и стяжателей пытается наездник Андрей Вихров вместе со своими друзьями.

Часть первая.

КРОССИНГ.

"Кроссинг – изменение направления движения на любом участке дистанции без достаточного опережения следующих сзади участников, повлекшее за собой изменение результатов заезда".

("Правила испытаний племенных лошадей на ипподромах РФ" п.182).

Содержание.

Глава 1. Андрей Вихров. Стр.1.

Глава 2. Герой. Стр. 5.

Глава 3. Первый старт. Стр. 14.

Глава 4. Большой трехлетний. Стр. 19.

Глава 5. Зимнее дерби. Стр. 28.

Глава 6. Крушение надежд. Стр. 39.

Глава 7. Последний приз. Стр. 43.

Глава 8. Дмитрич. Стр. 47.

Глава 9. Роковое пари. Стр. 54.

Глава 10. Кабысдох. Стр. 57.

Эпилог. Стр. 59.

Глава 1. Андрей Вихров.

Утренняя прохлада настойчиво пробиралась под рубаху и делало свое дело, проясняя заспанное сознание. Вихров прошел вдоль тенистого палисадника, укрытого яблоневыми ветвями, который разделял два соседних барака, и вышел к своей конюшне. Он на ходу достал из кармана связку ключей и открыл ворота, привычно зацепив их крючками за врытые столбики. Кажется, ничто на свете не могло помешать ему сделать это. Все долнжо быть продумано до мелочей, это его жизненный девиз. Без мелочей жить нельзя, все большое складывается из мелочей. Заржал Гера, он всегда его ждет, но сегодня что-то было не так. Андрей шел по сумрачному коридору, и чувствовал, что внутри у него начинает подниматься противная дрожь. "Хватит, перестань", - пристыдил он себя. Вот и денник с табличкой "Герой", Вихров отодвинул засов и приоткрыл дверь. Гера ткнулся влажными губами наезднику в грудь и попросил сахар. Все как всегда. И все же, смутная тревога не покидала Вихрова, что-то в поведении жеребца ему определенно не нравилось. Андрей сделал шаг в сторону. Цепкий взгляд лошадника в одну секунду пробежал по всем четырем ногам рысака и вдруг замер на левой передней. Он застонал, как от зубной боли, коротко выругался и присел на корточки. Осторожно прикоснулся к сухожилиям. Так и знал! Неужели брок*? Мысли полетели с невероятной скоростью, мешая друг другу. Откуда ему взяться, черт побери? Когда и где Герой мог его заработать? Три дня назад была резвая контрольная работа, но после нее все было чисто. Он сам проверял. И вчера вечером ничего не было. Ушиб? Черт возьми, всегда хочется все свалить на ушиб. Лишь бы не брок! Тогда все, тогда конец Герою. Во всяком случае, надо поставить глину, а дальше видно будет. Вихров еще раз провел ладонью по припухлости. Жеребец медленно, чтобы не обидеть друга, убрал в сторону больную ногу.

- Привет, начальник!

Андрей вздрогнул он неожиданности.

- Ты чего тут уселся? – заглянул в денник первый помощник наездника Виталек.

- Да, вот, с ногой что-то, - упавшим голосом ответил бригадир.

- Ни хрена себе! – высказался заместитель, ощупав сухожилие. - Чё, пойду я за Федорычем сгоняю, пусть поглядит?

- Да, погоди ты! – отмахнулся Андрей. - Доктор, все равно, сейчас ничего не скажет, надо сначала воспаление снять. К обеду появится, тогда и покажем. А пока глину тащи и бинт!

- Ага, щас!

Герой был не просто бригадирским любимцем, он был лучшим рысаком ипподрома и через две недели готовился к отправке в Москву для встречи с лучшими лошадьми страны.

Когда больное сухожилие исчезло под толстым слоем марлевых бинтов и сырой глины, Вихров повернулся к помощнику:

- Васька-Ухо здесь?

- Не знаю, - пожал плечами Виталек, - сейчас посмотрю!

Василий Ничипоренко трудился на ипподроме возчиком, а через ночь подрабатывал сторожем на верховой конюшне. Его беспородный мерин, по кличке Мустанг, стоял на вихровской конюшне. Когда-то, лет двадцать назад, возчиков в городе было человек пятьдесят – шестьдесят. Они обслуживали почти все крупные гастрономы Волгограда. Подвозили продукты с базы, увозили обратно пустую тару, мусор и так далее. Большинство из них жили в частных домах и держали лошадей у себя, получая раз в месяц корма на ипподроме. Теперь возчиков осталось девять человек, и их распределили по рысистым отделениям. Андрею, согласно жребия, достался Ничипоренко, по прозвищу "Васька-Ухо".

Василий принадлежал к той категории людей, которых Бог с рождения наделяет комической внешностью. Он был маленького роста, однако ботинки носил 44-го размера, разворачивая их при ходьбе носками наружу, на манер Чарли Чаплина в замедленном варианте. С огромными ушами и неисчезающей улыбкой во все лицо, Васька-Ухо, как Гуинплен из романа Гюго, одним только видом, даже против собственного желания, часто вызывал хохот. По этой причине директор ипподрома Бурлаков запретил пускать Нечипоренко на собрания, особенно, если на них предполагалось принимать серьезные решения. Хотя уши у Василия действительно были выдающимися от рождения, свое прозвище Васька-Ухо получил сравнительно недавно, всего лет пять назад, когда работал конюхом на конюшне Кулакова. Работал он добросовестно и старательно. Но была у Василия голубая мечта – проехать на приз! Хоть раз в жизни! Чтобы посмотрели на него трибуны, какой он есть, Василий Нечипоренко! Чтобы пришла сестра Груша, которая считает его глупым, и чтобы потом весь подъезд узнал, какой у них знаменитый сосед! Кулаков к этой затее относился без особого энтузиазма, так как способностей у Васьки к призовой езде просто не было, но однажды, будучи в приподнятом настроении, все-таки записал его на такого же бездарного рысака по кличке Дударь.

Всю неделю Василий жил ожиданием чуда – выступлением на приз, но произошло непредвиденное событие: накануне бегов, в пятницу, ипподром получил по разнарядке новенькую "Колхиду". Шофер Афанасьевич на радостях загулял и стал нарезать круги по ипподрому, чтобы "попривыкнуть к рулю". Как на водительском месте оказался Васька, не мог вспомнить никто, но мощный тягач со всего хода снес угол кулаковской конюшни, изуродовав заодно и свой правый бок. Все дело происходило во время вечерней уборки, и бригадир, долго не разбираясь, вынес обоим "вредителям" по одинаковому приговору – удару по уху.

На следующее утро Васька, как ни в чем не бывало, явился на работу. Говорят, что Кулаков, увидев его невероятных размеров синее ухо, не мог остановиться полчаса, и даже несколько раз подбегал к бочке с водой, чтобы унять истерический смех. Когда же подошло время проминки, то перед работниками первого тренотделения встал серьезный вопрос: как водрузить на Ваську обязательный атрибут наездника – мотоциклетный шлем? Больное ухо оказалось непреодолимым препятствием. Тогда вмешался сам Кулаков и стал натягивать на Ваську каску со словами: "Нет, ты поедешь на приз, сволочь! Поедешь!" В этот момент Василий вдруг истошно завопил на весь ипподром: "Ухо! Ухо! Ухо!", - сорвал с себя шлем, и исчез в зарослях законюшенных посадок. Дударя пришлось перезаявлять на другого наездника.

С тех пор никто его иначе, как "Васька-Ухо"и не звал.

- Шеф, а шеф, – вернулся через минуту Виталек, - он спит.

- Ну, разбуди! – недовольно дернул головой Андрей. - Водой на него побрызгай! Сам не догадаешься?! Ладно, сейчас подойду.

Вихров закончил накладывать глину и, слегка покряхтывая, распрямился.

- Зачерпни водички! – на ходу скомандовал он помощнику, шагая по проходу конюшни в сторону Васькиной буташки.

Маленькое непроветриваемое помещение, изначально предназначенное для хранения фуража, было пропитано сложной смесью тяжелых запахов: конской сбруи, грязных носок, дешевого табака и страшного перегара. На широкой лавке, что стояла у дальней стены, свернувшись калачиком, спал человек. Голова его была прикрыта от назойливых мух черным халатом, который с изнанки местами еще оставался синим. Коротковатые хлопчатобумажные брюки неоднозначного цвета предательски открывали постороннему глазу натянутые на лодыжки резинки от носков. Самих носков, собственно, не было, но когда на ноги надевались ботинки, создавалась полная иллюзия их присутствия.

- Давай! – Андрей взял у Виталька ведро.

Он подошел к Ваське-Ухо, откинул правой рукой халат, намереваясь побрызгать на его небритое лицо холодной водой, но бригадирская рука невольно повисла в воздухе. Васька даже во сне улыбался и сладко причмокивал, как ребенок. Тут за спиной у Вихрова послышались шаги.

- Чё? Не встает, что ли? – в буташку, не здороваясь, быстро вошел высокий молодой человек, лет двадцати пяти. Это был второй помощник наездника Витек. И прежде чем Андрей успел что-либо понять, с ходу ударил Ваську ногой по выступающему вперед колену:

- А ну, вставай, урод недоделанный! Видишь, бригадир ждет!

Василий резко подскочил всем телом и принял сидячее положение, с трудом пытаясь открыть слипшиеся веки. Вихров недовольно поморщился. По своей натуре он вообще был противником всякого насилия, Витёк же, наоборот, никогда не упускал случая показать своё физическое превосходство. Из-за этого у него с Андреем частенько возникали конфликты.

Виктор Гусев с детства занимался в разных спортивных секциях, у него даже имелся второй юношеский разряд по боксу. На ипподроме он появился три года назад, когда врачи запретили ему заниматься спортом после перенесенной травмы головы.

- Идите убираться, я сам с ним поговорю! - Андрей подождал, пока помощники выйдут из буташки. - Что, сильно ударил? – показал он глазами на колено.

- Да не-е, - Васькино опухшее лицо расплылось в широкой улыбке, - так себе, - он слегка потер ушибленное место. - А сколько время?

- Рано еще, не волнуйся, в магазин успеешь, - успокоил Василия Андрей. - Скажи лучше, ты ночью здесь никого не видел?

- Не-е, - замотал Васька головой, - я как распряг-то, не помню. А Мустанг здесь?

- Здесь, - вздохнул Вихров. - Ты умойся хоть, скоро директор по конюшням пойдет.

- Ага, щас похмелюсь только сперва! У меня в телеге "Анапа" должна была остаться, а то Мустанг дюже перегар не любит.

- Ты мои талоны, когда отоваришь? Или потерял уже? – неожиданно для себя вспомнил Андрей.

- Не-е, - еще шире заулыбался Васька, - они у меня в магазине, у шкапчику лежат. Отоварю ныне.

- Давай, а то в моём доме скоро жрать будет нечего! - Вихров повернулся к двери и добавил, неизвестно для кого. - Перестроились, называется, мать иху!

*

Эта история началась, когда футбольные болельщики ещё верили в нашу сборную под руководством Лобановского, а на прилавках магазинов появились первые грампластинки "Машины времени".

Город Волгоград, где родились все предки Вихрова по прямой мужской линии, про которых он только знал, был "крупным индустриальным и промышленным центром" самого лучшего в мире государства – Союза Советских Социалистических республик. Это Андрей усвоил с самого детства. Он и теперь, в свои двадцать девять, нет-нет, да и подумывал о том, как ему здорово повезло в жизни. Ведь не угораздило же его родиться в какой – нибудь там Америке или, того хуже, в Израиле, где живут сплошные империалисты, а простому человеку просто дышать не дают. Другое дело в СССР! Тут тебе и медицина, и образование, и работа, и жилье – все бесплатно, то есть даром. От человека требуется только одно – хорошо и честно трудиться.

Родители его почти не видели. Одержимый своей непонятной мечтой, он уходил на конюшню рано утром и возвращался поздно вечером.

Мать обливалась слезами:

- Смотри, отец, он ведь не ест ничего целый день! Один скелет остался! Другие, вон, дети как дети, спят себе до обеда, потом поедят, погуляют, телевизор посмотрят, в кино сходят или еще куда. Этот же, не ребенок, а просто помешанный какой-то! Скажи хоть ты ему!

- Да, сынок, мама правильно говорит, кушать надо, - на секунду отрывался отец от газеты. На этом, собственно, все и заканчивалось.

Андрей любил своих родителей, он был просто счастлив, что ему достались именно такие папа и мама. Не то что у его друга, одноклассника Димы, которому отец строго настрого запретил ходить на ипподром, а когда тот попытался ослушаться, даже выпорол ремнем. Если бы так поступили с Андреем, он бы навсегда ушел из дома и никогда бы не вернулся. А если бы его заперли, он бы выбросился из окна пятого этажа, на котором они жили. Да, повезло ему с родителями, здорово повезло!

Глава 2. Герой.

После каждой проездки Андрей заходил в денник к своему любимцу, чтобы смочить холодной водой бинт на левой передней. Он и работать-то сегодня толком не мог других лошадей, наездника мучили два вопроса. Первый: что могло произойти? И второй: что теперь делать? Если это удар, то теоретически можно подозревать восьмерых человек: своих двух помощников, которые знают, где лежит ключ от торцовых ворот, и конюха Марию Ивановну. Однако если опираться на здравый смысл, то подозревать надо в первую очередь соседей – бригаду Пети Буркина. Стало быть – четверых.

Все конюшни на ипподроме были типовыми, и рассчитаны на два тренотделения, по 22 денника в каждом. Входных ворот было трое: двое с обоих торцов и одни общие – в центре. Торцовые ворота запирались бригадирами или их помощниками, а средние – сторожами, дневным и ночным. Внутренние ворота между отделениями никогда не запирались. Таким образом, ночью можно было беспрепятственно попасть через свои ворота к соседям, с минимальным риском быть замеченным. Ночной сторож находился в конюшне напротив, и к Вихрову с Буркиным заходил всего 2-3 раза за дежурство. Но его Андрей исключил сразу: дед Закольников не был способен причинить лошади какой-либо вред.

Наездник в очередной раз съехал с дорожки в конюшню:

- Федорыч не появлялся? – спросил он у конюха Марии Ивановны.

- Да не видать пока, - снова ответила пожилая женщина, одетая в такой же пожилой халат.

Наконец, ближе к часу дня, в отделение Вихрова зашел ветврач Семенов. Николаю Федоровичу было около пятидесяти лет, из них почти двадцать он проработал на Волгоградском ипподроме. Наездники звали его, чаще всего, "Федорычем" или просто "Доктором". К Андрею ветврач относился по-доброму, ведь маленький Андрюшка вырос, можно сказать, у него на глазах.

- Там у Героя..., - начал Вихров.

- Я знаю, - прищурив добрые глаза, перебил его Семенов, - мне твой Виталек передал. Пойдем, поглядим.

У доктора была такая манера, всех успокаивать. То ли этому его научили в институте, то ли это было свойство его души, неизвестно. Но от его спокойной полуулыбки у наездников вдруг, само собой, куда-то исчезало беспокойство за здоровье своих подопечных. Доктор умел успокаивать и людей, и животных. За это ему прощали все, даже то, что он частенько ставил ошибочные диагнозы.

- Щас, Федорыч, я только глину смою, - засуетился Вихров. - Виталек, включай воду!

Андрей вывел Героя из конюшни через центральный тамбур, который был общим с его соседями. Там, слева от ворот, им была оборудована специальная площадка для мытья лошадей, представляющая собой забетонированный квадрат три на три метра с врытой рядом деревянной коновязью. Вихров два раза быстро перемахнул поводок через бревно и взялся за резиновый шланг с водой. Зажав большим пальцем наконечник шланга, Андрей смывал под напором глину с больной ноги жеребца. Герою это не нравилось, и он то и дело убирал конечность из-под водяной струи. Семенов стоял рядом, и молча наблюдал за процессом.

- Ну, ну, потерпи! Потерпи, дружок! – уговаривал рысака Вихров.

- Ну, что, похоже на сильный ушиб, - изрек доктор, осмотрев больную ногу. - Ссадин нет, так что продолжайте ставить глину три дня подряд, а я сейчас ему противовоспалительный укольчик сделаю.

У Андрея отлегло от сердца.

- Федорыч, через три дня погрузка, как думаешь, пройдет?

- Трудно сказать, будем следить за динамикой, - неопределенно ответил Семенов, но уже без улыбки.

*

Вихров "познакомился" с Героем три года назад. Лето 1987-го выдалось жарким и сухим. Андрей и Виталек шли от конторы через беговой круг на конюшню. Настроение было неважное, их только что лишили половины призовых сумм, выигранных за месяц. А все Витек: "Давай я еще сбегаю, давай еще сбегаю!".

Ну и сбегал. Ему то ничего! А пока Витек ходил в магазин, Виталька с Андреем застукал директор прямо на конюшне. Отпираться было бессмысленно, количество выпитого спиртного предательски проявлялось на их физиономиях. Поэтому коронное Бурлаковское: "Завтра к восьми ко мне в кабинет", – было воспринято друзьями философски: "Это же будет только завтра, а пока надо ждать Витька, должен скоро подойти".

Вообще, этот новичок, как-то очень уж тяжело вливался в их коллектив. Что-то в нем настораживало. Он частенько опаздывал на работу, а то и вовсе мог не прийти. Для "старых" лошадников, Андрея и Виталька, это было непонятно. Они воспитывались хоть и на разных конюшнях и в разных городах, но оставить лошадей голодными не могли ни при каких обстоятельствах. Витёк мог. Из-за этого дни его дежурств перестали быть выходными днями для Вихрова, приходилось проверять второго помощника. Однажды Андрей не выдержал:

- Слушай, Виктор, ты или работай, как положено, или увольняйся к чертовой матери!

- Только не прогоняй! – вдруг взмолился Витёк. - Это мой последний шанс! Я без спорта не могу! Если меня еще и бегов лишат, то я просто повешусь. Хочешь, на колени перед тобой встану?

- Ладно, - сразу смягчился Вихров, - работай пока, но запомни: до первого прогула.

Андрей уже сто раз пожалел, что взял его на работу. Но больше всего его почему-то раздражал запах Витька, очень резкий и неприятный, особенно если второй помощник потел или снимал обувь. В эти моменты Вихров старался покинуть помещение или, хотя бы отдалиться на безопасное расстояние.

Один раз Виталёк намекнул Витьку на то, что ноги надо бы мыть почаще.

- Да я каждый день мою! – обиделся Гусев. - И носки каждый день меняю! Просто у меня с детства такой запах, не знаю почему.

На этот раз Витек так и не появился. Пришлось вечером чистить и кормить лошадей без него. Да еще сено, как назло, привезли! Пока уложили в скирду, пока умылись, покурили, уже стемнело.

- Вот чего ему надо? – Виталек хмуро подпер свой небритый подбородок рукой.

- Кому? – не понял Андрей.

- Да Прыщу, кому же еще!

"Прыщом" наездники стали называть между собой директора с легкой руки старейшего мастера-наездника Кулакова. Кто-то при нем назвал однажды Бурлакова "Бугром". "Кто, кто? – с насмешкой переспросил Владимир Дмитриевич. - Какой же он "Бугор"? Метр с кепкой на каблуках (Бурлаков был, и вправду, небольшого роста)! Прыщ он, а не Бугор".

- Нет, Андрюха, ты скажи, мы что, не работаем, а? – не унимался Виталек. - Или лошади у нас не бегут? Чего он цепляется?

Вихров обреченно пожал плечами:

- Директор, ему положено.

- "Положено!" А пахать нам по 16 часов в сутки тоже "положено?!" А в табеле писать по "семерке", это как?!

- Больше семи часов при одном выходном в неделю трудовое законодательство запрещает, - Андрей учился заочно на третьем курсе зооветинститута и уже сдал экзамен по охране труда.

- Ну, раз он нам платить не может, что же последние-то отбирать, кровные? Ведь завтра опять, поди, призовых лишит! Как пить дать! – Виталек заскрипел зубами от бессильной злобы.

- Попадаться не надо, вот и все, - подвел черту бригадир. - Ладно, пошли ко дворам, а то завтра не встанем.

Они поднялись с лавочки, намереваясь разойтись по домам, как вдруг увидели не совсем обычную картину. По дороге, разделяющей два ряда конюшен, ехал на телеге милиционер в форме.

- Глянь-ка, Мустанг! – удивился Виталёк. - А где же Васька?

- Мужики, - остановился рядом с ними сержант, - это не ваша лошадь?

- Наша, - ответил Вихров. - А где водитель?

- "Водитель" отдыхает в нашем вытрезвителе, его лошадь прямо туда спящего привезла.

- Ай да Мустанг! – усмехнулся Виталёк.

- Он у нас часа два во дворе простоял, но вы не волнуйтесь, он не голодный. Его женщины из столовой хлебом накормили.

- А вот это зря, - то ли в шутку, то ли всерьёз, сказал Андрей, - теперь он всё время будет к вам заворачивать, как только Васька задремлет.

Друзья распрягли мерина и, не спеша, направились каждый в свою сторону: Андрей за конюшню через посадки, где вдоль оврага стояли шесть деревянных бараков, а Виталек – в общежитие кондитерской фабрики, в котором ипподрому было отведено две комнаты.

Вихров получил небольшую комнатенку в восьмиквартирном бараке почти сразу же после женитьбы, до него там жил Кулаков, учитель Андрея. Из удобств в этой квартире был только самодельный слив, проложенный Владимиром Дмитриевичем в овраг. Воду носили из колонки, зимой топили дровами и углем.

Андрей тихонько приоткрыл входную дверь, которая никогда не запиралась и, не включая света, на цыпочках прокрался на кухню. Быстренько похлебал холодных щей, запил водой из чайника, разделся и шмыгнул под одеяло к жене. Она недовольно пробурчала что-то во сне и умолкла. В соседней комнате посапывали дети: трехлетняя Светуша в детской кроватке и полуторагодовалый Ленька на сдвинутых навстречу друг другу, мягких креслах. "И все-таки хорошо, - подумал Вихров, - любимая работа, семья, отдельное жилье, что еще надо человеку для счастья!"

Свою женитьбу Андрей обдумывал не долго. Появившаяся на соседнем отделении четыре года назад девочка-любительница первой призналась Вихрову в любви. А что, в самом деле? Может и вправду жениться? Вон и мать уже жалуется, что, дескать, хватит ей, на старости лет, обстирывать да готовить на троих мужиков (у Андрея был еще младший брат Игорь), пора, мол, и своей семьей обзавестись. Вихров размышлял три дня, прежде чем сделать предложение, и хотя прозвучало оно не совсем обычно, (Андрей додумался сказать, что для него на первом месте останется работа), Татьяна согласилась. Свадьбу устроили, как и положено конникам, на тройках, одиночках и с верховым эскортом. Поразили городских обывателей необычностью и размахом – пронеслись по центру Волгограда с бубенцами да колокольчиками! Это вам не такси с привязанными куклами! Знай наших, ипподромовских! Весь коллектив на три дня погрузился в беспробудное веселье, после которого Бурлакову с трудом удалось привести наездников в чувство, чтобы не сорвать воскресные бега.

"Да, здорово было!" – засыпая с улыбкой, вспомнил Андрей и с наслаждением провалился в глубокую яму.

Не пришел на свадьбу только один человек, наездник 3-ей категории Петя Буркин, тот самый, на конюшне которого Татьяна впервые села в качалку. Ну, и что же? Андрей мог ему только посочувствовать, как говориться: "кто не успел – тот опоздал".

Буркин был на два года старше Вихрова. Впервые он появился на Волгоградском ипподроме, когда проходил практику после школы наездников, а Андрей ещё учился в школе. Прежде, чем стать бригадиром, Петя шесть лет отработал помощником в отделении Ломакина. Он давно начал завидовать Вихрову, потому что этот "сопляк" обходил его всегда и во всём: и вторую категорию он получил раньше, и отделение, и вот, наконец, увёл из-под носа невесту. Буркин ненавидел Андрея, и Андрей это чувствовал.

*

Лишиться половины призовых сумм, было, конечно, обидно. Обидно, но не смертельно. В летние месяцы лошади тренотделения Вихрова стабильно оставались на платных местах в традиционных призах, и даже иногда выигрывали, поэтому зарплата выходила довольно приличная, во всяком случае, больше, чем получал его отец – заместитель начальника районного отдела уголовного розыска майор милиции Владимир Вихров. А потом, у Андрея с детства была привычка искать виновных прежде всего в себе, и, в отличие от Виталька, он не питал ненависти к директору. Ведь, формально, Бурлаков был прав.

- Ну, что, герои? Пять - ноль? – Кулаков остановил рысака рядом с переходящими беговую дорожку Вихровым и его помощником.

"Пять – ноль", на языке Дмитрича, означало пятьдесят процентов.

- Угадал, дядь Володь, - невесело усмехнулся Андрей.

- Ты это, сопли не жуй, выезжай быстрее, разговор есть, - Владимир Дмитриевич шевельнул вожжами, и его лошадь послушно поднялась на трот.

Кулаков был самым именитым наездником на ипподроме, своеобразной визитной карточкой сталинградских рысачников. Он стал первым в истории бегов периферийным тренером, кто сумел выиграть в Москве главный приз страны – "Большой Всесоюзный", а короче, Дерби.

"Дерби" - трехгитовой приз для четырехлетних рысаков – мечта каждого наездника. Победить в нем, значит навсегда вписать свое имя в анналы истории. Такое счастье выпадает немногим. Мало иметь классную лошадь, мало хорошо ее подготовить, тут еще необходимо везение, "фарт", как выражался Кулаков. Ему такой "фарт" улыбнулся десять лет назад. Гулкая, замечательная кобыла Старосельского конного завода сумела выиграть не только Дерби, но и "провезла" своего наездника, чуть ли не по всей Европе. Где они только не выступали! И в Финляндии, и в ФРГ, и даже на знаменитом ипподроме "Венсенн" под Парижем! Благодаря феноменальной кобыле, Кулаков стал знаменитым. Даже амбициозный Бурлаков не имел права его наказать без предварительного согласования с Москвой. За эту неприкосновенность директор люто ненавидел Владимира Дмитриевича, и в тайне мечтал, что когда-нибудь московские покровители забудут, наконец, о прежних заслугах Великого Мастера.

Теперь Гулкая числилась в маточном составе родного завода, но здесь ее карьера, в отличие от ипподромной, почему-то не складывалась. Первые несколько лет она никак не могла зажеребеть. Это бывает с кобылами, которых особенно безжалостно эксплуатируют. Затем Гулкая дважды абортировала. Когда же, в конце концов, родился ее первый жеребенок, по конному заводу прошлась сильнейшая эпидемия гриппа, унесшая более половины молодняка. В их числе оказался и трехмесячный Грамотей.

Кулаков тяжело переживал за свою любимицу, и один раз, по пьянке, признался Андрею, что Гуле вводили какие-то препараты, чтобы она, не дай Бог, не пришла в охоту накануне международных призов.

- Это они ее погубили, Швабрин, да зам его, Подборцев! Все им хотелось перед министром отличиться, орденов себе навешать! Как же, начальники команды! А в команде – я да Гуля! Вот и заставляли врача колоть всякой дрянью кобылу.

И все-таки Гулкая принесла два года назад замечательного жеребенка от последнего сына Павлина – Опричника. Сам Герой Соцтруда, Николай Иванович Уткин – директор конного завода ездил за Опричником в Пермь. Жеребец был исключительно ценным по крови, его отец – Павлин в 1974 году установил в Одессе рекорд Европы в беге на свидетельство резвости с поддужными. Андрей уже слышал от Кулакова, что жеребчика назвали Герой, и что Уткин прозвал его тезкой: "А как же! Он Герой и я герой, значит – тезка!" Знал он и причину, по которой сын Гули все еще оставался в заводе, несмотря на то, что его сверстники уже вовсю испытывались на ипподромах.

- Слушай сюда, - Кулаков взял вожжи в одну руку, и наклонился к подъехавшему вплотную Вихрову.

И хотя в этом не было никакой необходимости, Андрей тоже переложил вожжи, только в левую руку, демонстрируя, тем самым, полное внимание.

- Мне уже все равно скоро "доски сушить", а ты молодой, хваткий, - начал Владимир Дмитриевич, - хочешь, на свой завод тебя посажу, пока Уткин директором?

- Ты это серьезно?

Андрей о таком даже мечтать боялся. Поделиться заводом, на лошадях которого Кулаков был единоличным лидером на ипподроме, продолжая год за годом выигрывать больше всех, значило ударить себя по карману. Вихров итак уже вовсю наступал учителю на пятки, тренируя "совхозников" и Чесменских орловцев, так что пожилому мастеру часто стоило больших усилий, чтобы отбиться от него на финише. А тут взять и самому отдать "козырного туза"?! Добровольно! Что-то здесь не так.

- Серьезно, серьезно, я зря бакланить не буду, ты меня знаешь, - Кулаков облизнул потрескавшиеся от жары пыльные губы. - Завтра я за овсом туда еду, хочешь, поехали вместе, там все и решим? А?

- Да поехали, - неуверенно протянул Андрей. Он все еще не мог поверить в реальность происходящего.

- Ну, все, к семи подходи к конторе. Литровочку с собой прихвати, пустой в завод не езди! Примета плохая! – Кулаков весело подмигнул. - Все в порядке будет, увидишь!

Пустой "Зил-130" то и дело подпрыгивал на неровном асфальте, так, что легкий Вихров все время подлетал, рискуя удариться головой о картонную обшивку кабины. В руках у него была клеенчатая сумка с двумя бутылками водки "Экстра" по четыре рубля двенадцать копеек, буханкой хлеба и малосольными огурцами.

- Эх, Куриная нашесть, - подтрунивал над ним грузный Кулаков, - в "жопеи" тебе надо было идти, а не в наездники! Седло таких пушинок любит, а не качалка!

- Ничего, обратно мягче пойдет, груженая! – улыбался шофер дядя Саня.

- Дядь Володь, а что случилось с Героем? – не выдержал Андрей.

После вчерашнего разговора все его мысли теперь были заняты этой лошадью. Спросил, а зря!

- Вон ты куда замахнулся! – сразу насупился Кулаков. - Да-а, парень, тебе палец в рот не клади – оттяпаешь полруки сразу!

- Да нет, это я так, - попытался исправить ситуацию Андрей, - мне кого дадут, за того и "спасибо" скажу, ты сам смотри, дядь Володь!

- Ладно, ладно, поглядим, - слегка смягчился Владимир Дмитриевич. - А что, может по "пять капель"? Ты как?

Андрей пожал плечами, дескать: "как скажете".

- Саня, ну-ка, тормозни нам где-нибудь возле кустиков! – Кулаков закряхтел, расстегивая свой кожаный портфель. - Держи, - подал он Вихрову увесистый сверток, - курочка тута вареная, тепленькая еще!

- Ничего такого с Героем не случилось, - закусывая после первых ста граммов, первым вернулся к разговору мастер. - Порвал он маленько плечо в леваде, а я начкону сказал, чтобы никому его не показывал, особенно москвичам. Ну и директору доложили, что на Москву, мол, не годится, а для Волгограда пойдет. Усек? А жеребец настоящий! У-у-у! – Кулаков мечтательно закрыл глаза. - А на каком ходищ-ще! Не лошадь – мысль!

"Мечта", - поправил его про себя Вихров.

Следующие два часа дороги пролетели незаметно. Подогретый Дмитрич то и дело шутил и балагурил. Не доезжая километров пятьдесят до Камышина, машина свернула с трассы в направлении Старого Села.

Старосельский конный завод, бывшее имение помещика Лежнева, располагался в живописнейшем месте Царицынской губернии, между двух рек – Еланью и Красавкой. Многочисленные малые и большие пруды, густо заселенные карасем и щукой, утопали в зелени разросшихся по берегам ив и кустарников. На центральной усадьбе Андрей уже бывал несколько раз, как никак здесь жили родители его жены.

Наконец, где-то в двенадцатом часу, ЗИЛ затормозил возле деревянной конторы конного завода.

- Погоди пока тут, - Владимир Дмитриевич указал Андрею на стул в приемной, а сам приоткрыл дверь в кабинет директора. - Можно, Николай Иванович?

"Годить" пришлось часа полтора. За это время Вихров успел пять раз выйти покурить, перечитать все, развешанные по стенам, Почетные грамоты, полюбоваться фотографиями знаменитых рысаков в золоченых рамах. Всего этого в приемной было в избытке. Дядя Саня уже загрузился на складе овсом и тоже маялся от безделья.

- Ну, скоро они там?! Мне что, в ночь, что ли выезжать? – обращаясь неизвестно к кому, возмущался он.

Наконец заседание закончилось, и Кулаков с директором вышли из конторы. Андрей поднялся с лавочки, делая шаг навстречу:

- Здравствуйте, Николай Иванович, - слегка наклонил он голову.

- Ну, здравствуй, молодой талантливый! - Уткин протянул Вихрову широкую ладонь. - Не рановато нам твоего учителя списывать? Как думаешь?

Несмотря на жаркую погоду, директор был одет в черный костюм, на котором сверкала от полуденного солнца золотая звезда Героя Социалистического труда. Николай Иванович был похож на большинство руководителей своего времени. Он всем своим видом ежесекундно напоминал подчиненным "кто в доме хозяин" и старался держать дистанцию. Устрашающе сдвинутые густые брови, хорошо поставленный командный голос, внушительное брюшко при росте выше среднего, заставляли трепетать и заикаться на утренней планерке главных специалистов, которым он ежедневно "давал настрой" на весь рабочий день.

- Да я тоже думаю, что рановато, за ним не каждый молодой поспеет, - согласился Андрей.

- А я пока что и не просил, чтоб меня списывали, - обиженно пробурчал Кулаков. - Просто вперед надо смотреть.

- Ладно, ладно, - примирительно похлопал его Уткин, - не ворчи, садись в машину.

Все трое уселись в черную директорскую "Волгу", полученную конным заводом за высокие производственные показатели в прошлом году, и через четверть часа были уже на кончасти. Директорский водитель, черноусый Виктор, без лишних вопросов остановил машину на пригорке возле старинного сруба, в котором, видимо, располагался кабинет начкона.

- Эх, благодать! – Николай Иванович с удовольствием потянулся, раскинув в стороны руки. Его пиджак со звездой уже висел на плечиках в машине.

– Веришь, нет, Володь, - повернулся он в сторону Кулакова, - только здесь душой и отдыхаю! Ты понюхай, воздух-то, какой! А простор? Жить хочется! Не то, что у вас в городе, одна вонища!

Отсюда, сверху, вся конная часть была, как на ладони. Слева виднелся беговой круг с желтеющей песчаной дорожкой. Справа располагалось несколько длинных конюшен, разделенных левадами. А прямо по дороге, вдалеке, поблескивал зеркальной гладью большущий пруд. Необозримые пастбища с люцерной и костром делали этот уголок земли настоящим раем для лошадей, позавидовать которому мог любой конный завод России.

- Да-а, уж, - согласно протянул Дмитрич, - это точно!

- Ну, что, где начкон?! – зычно окликнул Уткин кого-то.

- Он на маточной! Сейчас, сейчас позову! – маленький человечек со всех ног побежал в сторону одной из конюшен.

- Барский дом-то. Больше ста лет ему! – проследив за взглядом Андрея, заметил Кулаков. – Смотри, как сложен: венцы из мореного дуба - гвоздь не вобьешь, словно каменные, - он постучал костяшками пальцев по верхнему бревну. – Я даже сверлить пробовал где-то, - он наклонился, собираясь предъявить гостям в доказательство отметину на бревне, - да куда там! Сверло только испортил! Камень! Нет, не камень – гранит! – Николай Иванович не без гордости похлопал ладонью по дереву. - Ты что, уже спать улегся?! – шуткой встретил директор подошедшего начкона. - Знакомься, наш новый наездник, Вихров Андрей.

- Да мы знакомы, - улыбнулся Егор Васильевич, - я его еще с пацанов помню, когда он к Владимиру Дмитриевичу на конюшню бегал.

- Ну, тем лучше, - подвел черту Уткин. - Пойдем, покажешь, что у нас на тренерской осталось. - Он первым направился к высокой конюшне, видимо, еще лежневской постройки. За ним двинулись остальные.

Таких конюшен Андрей еще не видел в своей жизни. Даже колыбель орловского рысака, Хреновской конный завод, где он учился, не мог похвастаться ничем подобным. Полутораметровые стены из красного кирпича, не промерзающие в самые лютые морозы, высоченные сводчатые потолки, просторные денники с полукруглыми каменными кормушками в углах, и коридор, в котором запросто можно было развернуться на качалке, могли вызвать восхищение любого конника.

- Ну, как? Нравится? – директор следил за реакцией Андрея.

Было заметно, что Николай Иванович испытывал удовольствие, наблюдая, как широко у приезжих открываются глаза от удивления.

- Да это не конюшня, а лошадиный дворец! – Вихров действительно был потрясен.

- Да, умели раньше строить, - с грустными нотками в голосе согласился Уткин. - И заметь, насколько гениально продумана вентиляция, никакого запаха!

В помещении, на самом деле, было свежо и приятно прохладно.

- Выводите всех подряд, Егор Васильевич! – крикнул он вслед удаляющемуся по коридору начкону.

Это распоряжение было лишним, Белов уже успел дать команду наездникам, и в тенистом дворике за конюшней, специально приспособленном для выводок, уже ржали, подыгрывая и вырывая поводья из рук, несколько рысаков.

Уткин и Кулаков уселись на лавочку рядом с врытым в землю деревянным столом, Вихров остался стоять рядом.

- Упорная, - громко представил начкон, подведенную первой гнедую кобылку, - дочь Огня и Увертюры. Трех лет. Рекорд 2.25 по Киеву.

Николай Иванович посмотрел сначала на кобылу, потом вопросительно на Андрея:

- Ну, как тебе?

Андрей пожал плечами:

- На дорожке бы глянуть.... А почему ее вернули, Егор Васильевич?

- Да кто их знает! Говорят: "не бежит", вот и вся причина, - развел руками начкон.

Последним вывели Героя. Андрей невольно взглянул на Дмитрича, но тот старательно изображал равнодушие, отводя глаза в сторону. А посмотреть было на что! Перед присутствующими застыло изваяние лошадиного совершенства. Жеребец был настолько хорош "по себе", что все разом замолчали, только от посадки доносилась звонкая трель какой-то певчей птахи. Герой тоже с интересом разглядывал незнакомых людей, скосив в их сторону выразительный глаз. Но тут в ближних кустах кто-то зашуршал. Герой захрапел, откинул роскошный хвост, и, не подчиняясь выводчику, рванулся вперед. Когда конюху все-таки удалось его остановить и развернуть, Андрей увидел причину, из-за которой жеребец не ушел в Москву: правое плечо и предплечье рысака было изуродовано зигзагообразным шрамом, напоминающим молнию.

Уткин нахмурился:

- Вот, искалечили лошадь, сукины дети! Начкон, что молчишь? Как у тебя с левадами?

- Да все в порядке, Николай Иванович, я слежу! – тут же откликнулся Белов.

- Поздно, - вздохнул директор, - раньше надо было следить! Ну, что, Дмитрич, неужели и этого отдашь? – повернулся он к Кулакову.

- Ну, хоть одну хорошую лошадь надо дать пацану, - пробасил Владимир Дмитриевич, - остальные-то, уже испытаны. Вот тогда и видно будет, есть у него талант, али нету.

- Как скажешь, хотя я бы на твоем месте не отдал, - с заметным сожалением Уткин поднялся с лавочки. - Ладно, вы тут с начконом акт отбора составьте, я потом подпишу, а сейчас прошу извинить, дела.

- Да-а, не повезло жеребенку, - протянул начкон, когда директорская "Волга" лихо тронулась с места, поднимая пыль.

Лицо Кулакова от этих слов передернулось:

- Вот это по-нашему, по-русски, - горько усмехнулся он. - Я как-то читал рассказ в журнале про слепого рысака. Так там тоже говорилось, что ему не повезло - кусок шифера упал на голову и выбил оба глаза. А кто этот шифер прибивал? Не задумывались?

Всю обратную дорогу домой Дмитрич пел песни. Впрочем, пением это можно было назвать только с большой натяжкой. Он то и дело заводил:

Эй, баргузин, пошевеливай вал!

Молодцу плыть недалече.

Или:

Вот умру я, умру я,

И похоронят меня!

В конце концов, он расплакался и вскоре заснул.

У Андрея появилась возможность спокойно переварить в голове события знаменательного дня. После отъезда директора с кончасти, состоялась "прописка" Вихрова в конном заводе. На тот же самый стол была выставлена оставшаяся бутылка "Экстры" и к ней еще две по 3.62, захваченные Кулаковым. Заводские наездники быстренько сбегали за закуской, в основном по своим огородам, и единственный граненый стакан начал совершать движение по кругу. Всего, вместе с помощниками, народу за столом собралось человек восемь – девять. Андрея, как самого младшего, заставили разливать. Распитие спиртного из одного стакана было традицией. Это имело свои преимущества и недостатки. Преимуществом было то, что разговор за столом не прекращался ни на секунду. Пока один выпивал, другие были совершенно свободны и продолжали дискутировать. Недостатков, по мнению Андрея, было все-таки больше. Ему никак не удавалось нормально закусить, потому что следующим по кругу был тренер завода Коля Луков, здоровенный детина с лопатоподобными руками. Он тут же начинал хлопать Вихрова по спине:

- Хорош, хорош, жрать, Андрюха! Наливай!

Андрей послушно наливал, одновременно дожевывая свой бутерброд с колбасой.

Когда опустела третья бутылка, на столе появилась трехлитровая банка самогона. Теперь уже Андрей разливал двумя руками, и держать бутерброд совсем не было возможности.

- Ты, Андрюха, того, ёкрныть, слушай нас и радио иногда, - наставлял молодого наездника Гриша Белов – старший брат начкона.

Григорию Васильевичу было, лет пятьдесят пять, но все звали его просто "Гриша". Может быть, виной тому была его внешность? Природа щедро наградила его острым длиннющим носом и такими же ушами, то есть, заостренными кверху. Торопливая и сбивчивая речь, то и дело прерываемая словами, похожими на ругательства, но произносимыми с такой скоростью, что догадаться об их истинном смысле не было никакой возможности, добавляла Грише комичности.

- Ты, ёкрныть, нас держись! Мы те завсегда, ёпырть, лошадку подскажем! А? – обращался он взглядом к остальным наездникам. - Начкон он, ничё не скажу, ёптыть, понимат по кровям, а мы-то, ёпырть, сидим на них, нам лучше видать, хто поедет! А? – он обводил взглядом своих коллег, и те согласно кивали.

- Точно, Гриш, без нас никуда! – с едва заметной иронией подтвердил Борька-цыган.

- А чё, не так что ль? – как будто бы ему возражали, воодушевлялся Григорий Васильевич. - Блеска я сразу назвал, и Гурьбу, и Губку....

- Так, так, - продолжал Луков, - я тоже про Биотопа Мишке Грибову сказал: "Дербист".

"Надо же, – подумал тогда Вихров, - вот бы мне когда-нибудь научиться, сразу распознавать классную лошадь!" Но Кулаков прояснил все за одну минуту, когда они с Андреем вышли "отлить" за конюшню:

- Слушай ты их больше! "Дерби-ист!" – передразнил он Лукова. - Да у них все дербисты, на кого не покажи! И тот, и этот, и еще вон тот! А дерби-то, раз в году! И победитель тоже один! В одной ставке двух дербистов не бывает!

*

Героя привезли вместе с тремя кобылками через неделю.

Андрей, как на крыльях, полетел в контору с документами, чтобы передать их начальнику испытаний Сергею Ломакину, однако все оказалось не так то просто.

- Пошли, Прыщ вызывает, - упавшим голосом позвал его Сергей, выйдя из директорского кабинета.

Серега для Вихрова был, что называется, другом детства. Да таким, о котором можно только мечтать. Они с Андреем понимали друг друга без слов.

Директор сидел за своим столом и угрожающе сопел.

- Ну, и что это все значит? – исподлобья взглянул он на Андрея, оторвавшись от сопроводительного акта.

Вихров пожал плечами:

- Ничего, лошадей привезли.

- Та-ак, - протянул Прыщ, и по его тону было ясно, что сейчас разразится буря, - а ты с начальником согласовал? – он еле сдерживался.

- Нет, - виновато вздохнул Андрей.

И тут директор дал волю, распирающему его негодованию:

- Так какого черта ты самовольно принимаешь такие решения?! А мы-то здесь зачем?! Если так все начнут по заводам ездить да лошадей тащить, каких не попадя? Что тогда с ипподромом будет? Не знаешь? А я тебе скажу: бардак тогда будет, вот что! – директор звонко хлопнул ладонью по столу, ставя точку в разговоре. - Лошадей не разгружать, отправить обратно в хозяйство! Понял меня, начальник? – посмотрел он на Сергея.

У Андрея внутри все сжалось: "Неужели это конец? Уткин второй раз машину не пошлет, не тот он человек, чтобы стерпеть такую пощечину! Герой сюда больше не вернется".

- Ну, а что здесь такого? – неожиданно для Вихрова возразил его друг. - У него места есть, лошади хорошие. Для ипподрома это только плюс. В чем криминал?

Прыщ удивленно поднял брови:

- Ты меня не понял, Сергей Михалыч! Я сказал: машину отправить обратно! Наездники мной командовать не будут! Мне одного Кулакова вот как хватает! – он провел ладонью над своей головой. - Один раз простим, они потом нам с тобой на голову сядут!

- Больше не повториться, честное слово! – Андрей почувствовал в голосе директора некоторое колебание и попытался спасти положение. - Простите, пожалуйста, Николай Авдеевич, я просто не подумал!

- Вот теперь будешь думать! – не сдавался Прыщ. - Идите, идите, выполняйте! – махнул он рукой в сторону двери.

- Вы не знаете, какой там жеребец! – стал умолять Вихров. - Мне, может, в жизни больше такой не попадется!

- Это какой жеребец? – посмотрел директор на Сергея, потом на лежащий перед ним акт, - Герой, что ли?

- Да, - подтвердил начальник, - там один жеребец, остальные – кобылы.

Бурлаков сделал вид, что не заметил намека Сергея на его недогадливость, и прочитал вслух: "Герой, от Опричника и Гулкой".

- Это от той самой Гулкой?

- Да, - подтвердил начальник, - жеребец интересный. Может, оставим, Николай Авдеевич? Простим Вихрова на первый раз?

Директор долго хмурился, выдерживая паузу, и, тем самым желая показать, что сейчас все зависит только от него:

- Ладно, на первый раз прощаю! – небрежно откинул он акт отправки. - Но чтоб больше такого самовольства не было!

Андрей готов был его расцеловать:

- Клянусь, Николай Авдеевич! Больше такое не повториться!

С этого дня Герой занял в жизни молодого наездника главное место. Утром Андрей просыпался с ощущением огромного счастья оттого, что в конюшне его ждет Гера, и что сейчас, через несколько минут, он допьет свой чай с бутербродом и выедет на дорожку. Герой был добронравным и послушным жеребцом, откликающимся на любую просьбу наездника. Он умел слушать и всегда понимал, что именно от него требуется. Первые же размашки по призовой дорожке подтвердили высокий класс рысака. Вихров даже боялся выпустить его вовсю. Он поглядывал на секундомер и непроизвольно "брал на себя", хотя Герою это явно не нравилось, потому что жеребец начинал сердито трясти головой и проситься вперед.

- Рано, рано, сынок! Потерпи, придет время, набегаешься еще! – успокаивал его Андрей.

Кулаков тоже следил за Героем. Не проходило и дня, чтобы он не подъехал к Вихрову и не спросил:

- Как жеребец?

- В порядке, - неизменно отвечал Андрей, - сегодня "без шесть" полуторную сделал.

- Хорошо, - кивал Владимир Дмитриевич, - только не спеши, базу сперва подведи, объем наработай.

- Я понял.

- Да все мы понимаем, только вот ноги всю жизнь лошадям отрываем! – вздыхал Мастер. - Держись за Героя, он тебя в люди выведет.

- Держусь.

Глава 3. Первый старт.

После дневной уборки Андрей снова наложил глину на больную ногу Героя и отправился обедать домой. Возле их барака в песке играли местные ребятишки, в основном дети наездников и их помощников.

- Светуша! Лёнька! Домой, обедать! – позвал Вихров.

Из общей кучи выскочила девочка, явно постарше остальных, и подбежала к отцу.

- А дома есть нечего. Мама сказала: "Отец придет, пусть вас и кормит", - Света выжидательно смотрела снизу вверх.

- Ладно, - вздохнул Андрей, - сейчас умоюсь, к бабушке вас отведу.

Дома Татьяна смотрела телевизор.

- Что, мясо не могла сварить? – сдерживая себя, глухо спросил Вихров.

- Не могла! – огрызнулась жена. - Не оттаяло еще.

- А вчера не могла выложить? – Андрей боялся сорваться на скандал.

- Взял бы, да выложил! – не отрываясь от телевизора, парировала Татьяна.

- Я, вообще-то, работаю, между прочим! – голос Вихрова непроизвольно повысился.

- Ха! Кому она нужна, твоя работа! В магазинах все равно ничего нет! – жена тоже перешла на резкий тон. - В деревню надо ехать, к маме. Там и корова, и куры, и огород. Вцепился в свою конюшню! Ни меня, ни детей не видишь!

- Когда-то ты по-другому считала, - вздохнул Андрей.

В седьмом часу вечера Вихров с Лёнькой и Светушей шёл через беговой круг на вечернюю уборку. Подходя к конюшне, Андрей увидел, как два человека кувыркаются в клубах пыли. Он узнал в них Витька и Петю. Виталек пытался их разнять. Прежде, чем Вихров успел подбежать, один сел на другого верхом, а это был Витёк, и стал наносить удары сверху. Андрей обхватил шею второго помощника правой рукой и с трудом стащил его с Буркина.

- Ты что, Витек? С ума сошел?

- Пусти, я его убью, суку! За Героя убью! – Витек пытался вырваться из цепких рук Вихрова и Виталька.

- Ну, всё, успокойся! Хватит! – пытался встряхнуть Витька бригадир.

- Хана тебе, Витя! Попомни моё слово! – отбежав на безопасное расстояние, вытер рукавом кровь Петя.

- Что?! – снова рванулся вперёд Витёк.

Тут Буркин пустился бегом. Андрей оставил своих помощников и бросился его догонять:

- Постой, Петя! Погоди!

- Чего тебе? – недовольно остановился Буркин.

- Ты это..., не говори никому, а то посадят парня, а? Давай сами разберёмся!

- Чего мне с ним разбираться? Пусть милиция разбирается!

- Погоди, Петя, зачем нам милиция? Я поговорю с Витьком, он тебе деньгами отдаст.

- Деньгами? – призадумался Буркин.

Все на ипподроме знали, что Петя был жадноват на деньги.

- Угу, - подтвердил Вихров, - сто рублей тебя устроит?

- Ну, сто, положим, не устроит, а за двести я его, так и быть, прощу.

- Всё, договорились, - обрадовался Андрей, - я ему так и передам.

- Смотри, только чтоб завтра деньги были! – крикнул ему вслед пострадавший.

*

На ипподроме большинство сверстников Героя имели уже по два – три выступления, поэтому, когда Вихров подал, наконец, Геру на приз, он попал в заезд самых тихих двухлеток под первым номером.

Примерно за час до бегов в конюшню Андрея зашел заядлый тотошник Миша Просандеев. Когда-то, еще пацанами, они дружили, правда, Миша был на два года старше Андрея. Потом Просандеев связался с дурной компанией, попал в колонию для несовершеннолетних, а выйдя из нее, попытался подчинить себе всех молодых наездников. Как-то раз, когда Вихров еще работал помощником у Кулакова, Миша решил "убрать" Андрея на фаворите заезда.

- Проиграешь на Географии сегодня! Понял? – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Вихров знал, что некоторых молодых ребят, отказавшихся играть в тотализатор, Просандеев уже бил. Тем не менее, он спросил:

- С какой стати?

- С такой! – Миша сплюнул и смачно выругался. - Будешь, как все, бабки для меня зарабатывать!

"Ну, нет! Только не это! – подумал Андрей. - Стоит один раз струсить, он потом не отстанет! Будь, что будет!". Вихров тогда свой заезд, все-таки, выиграл, но домой пошел не через трибуны, а в обход, через стройку.

Вечером Миша набрался наглости и пришел разбираться с Андреем к нему домой. По счастью, Вихров-старший оказался дома. Этот визит обошелся тогда Просандееву в 50 рублей штрафа и обещания Владимира Андреевича отправить его обратно в колонию, но только для взрослых. Хорошо зная Мишин характер, Андрей понимал, что Просандеев никогда не забудет перенесенного унижения. Года два или три после этого инцидента, бывшие друзья не разговаривали и даже не здоровались. Миша от Андрея отстал, казалось, навсегда, но сегодня ему опять что-то понадобилось.

- Здорово, Андрюх! – как ни в чем не бывало, протянул он руку.

- Здорово, - ответил Вихров без особого энтузиазма.

- Слушай, тут такое дело: у меня сегодня день рождения, если ты не забыл.

- Ну, помню. Поздравляю! Что дальше?

- Да я это, насчет твоего нового жеребца узнать хотел. Как он?

- Нормально.

- Вперед поедешь?

- Как получиться.

- Нет, ты смотри, как хочешь! Я просто спрашиваю, кого мне на первое сыграть, тебя или Буркина?

- Не знаю.

- Андрюх, я тебя как друга прошу, если можешь, пропусти Петю на первое! А?

- Нет, - покачал головой Андрей, - держать лошадь я не буду.

- А, ну ладно, тогда езжай вперед, я Буркина уберу. Пока!

Вихрову не понравилось, как окончился разговор. Получалось, что Миша втянул его в сговор, и что он, Андрей, поедет вперед с согласия Просандеева.

Ладно, черт с ними! Не будем забивать голову всякой ерундой! Надо к бегам подготовиться.

Старт получился не совсем удачным. Андрею было важно приучить рысака к компании, поэтому он не стал сразу уходить в отрыв, а поехал по соперникам. "Финишем выпущу маленько, и хватит для первого раза", - только успел подумать Вихров, как с поля неожиданно налетел Петя Буркин и подставил ему колесо. Слева мешала бровка, вперед не пускала Петина качалка, а справа и сзади были соперники. "Черт, - выругался про себя Андрей, - как мальчишку в коробке привезут! Позор!".

- Петя, не хулигань! – крикнул он Буркину. - Убери колесо!

- Ага, - сплюнул сосед по конюшне, - щас, шарик надую и полечу!

Идиот! И присказки у него идиотские! Ну, ладно, я тебя полечу, раз ты такой больной на голову!

Андрей решил дождаться съезда на вторую дорожку, который был в начале противоположной прямой, как раз напротив конюшни Кулакова.

Успею, если заранее возьму на себя! Там метров десять ширина, должен успеть!

Слегка притормозив Героя перед съездом, Вихров расцепился колесами с Буркиным, и резко взяв влево, отпустил вожжи. Гера выстрелил как из катапульты, мигом опередив серого орловца на корпус, и вырулил на призовую дорожку. Буркин не успел сообразить, как оказался у Андрея в спине. А Вихров, радуясь удачному маневру, отделился от соперников на солидный просвет.

"В следующий раз от дураков надо держаться подальше", - решил для себя Андрей.

Герой финишировал в гордом одиночестве.

Вечером за ужином Вихров рассказал Татьяне про заезд.

- Это он тебе простить не может, что ты меня первым посватал, - засмеялась она.

- Может и так, - пожал плечами Андрей.

С появлением Героя жизнь Вихрова как-то незаметно начала меняться. К удивлению Виктора и Виталька, он вдруг перестал с ними выпивать. Более того, им тоже было запрещено появляться на конюшне "под шафе".

- Наверное, у бригадира крыша съехала, - предположил Витек, - пили, пили, и вот те на! Скоро еще и курить запретит, посмотришь.

- Не-е, - покрутил головой Виталек, - это его жеребец зацепил! Первый раз шефу такой класс попался! Он теперь Москву спит и видит!

- Да-а! Потеряли человека! – вздохнул второй помощник.

Утром Вихров приходил раньше всех, свежевыбритый и всегда в начищенных хромовых сапогах. Даже директор обратил внимание на происшедшие с наездником 2-й категории перемены.

- Смотри-ка, на человека стал похож! – то ли удивляясь, то ли радуясь, заметил он. - Любовницу, что ли завел?

- Ага, - улыбнулся Андрей, - даже лучше!

До закрытия бегового сезона Герой выступил еще два раза, и оба раза выиграл.

6-го ноября на торжественном собрании в честь 66-й годовщины Октябрьской революции отделение Вихрова впервые получило Почётную грамоту за третье место в социалистическом соревновании.

- Завтра все на демонстрацию! Сбор в девять утра у конторы! – напомнил на прощание Сергей.

- Опять демонстрация! – недовольно пробурчал кто-то.

- Но, но! Разговорчики! – строго одёрнул собравшихся Бурлаков. - Будьте довольны, что я вас 1-го мая не трогаю! А то будете два раза в год ходить, как все!

Это было правдой. На Первомайскую демонстрацию собрать наездников было практически невозможно, потому что всем надо было работать лошадей перед открытием сезона. На протяжении нескольких лет сложился своеобразный компромисс между администрацией и рабочими: весной на демонстрацию ходили только конторские служащие, а осенью – весь тренперсонал.

Вихрову почему-то нравилось ходить на демонстрации. Отец еще с детства брал его с собой. Наверное, поэтому у Андрея осталось ощущение праздника и счастья от огромного скопления людей. Он помнил, как его окружали улыбчивые лица, как дарили воздушные шары и конфеты, и как отец выпивал украдкой с друзьями, прямо на ходу, в плотной колонне демонстрантов. А ещё, по их семейной традиции, 1-го мая и 7-го ноября все четверо братьев с женами и детьми собирались в гостях у Андрюшиного деда. Это было замечательно! За огромным столом всем находилось место, и взрослым и детям. Бабушка пекла свои знаменитые пироги с яйцами и капустой, а её пять невесток состязались между собой в кулинарных способностях, привозя к общему столу кучу всяких сладостей. После нескольких выпитых рюмок начиналось самое интересное: домашний концерт. Дед – Андрей Васильевич, брал в руки домру. Владимир, отец Андрея, и его младший брат, дядя Юра – семиструнные гитары. Дядя Коля играл на губной гармошке, а старший из братьев, дядя Игорь, выпускник консерватории, пел любимые песни шикарным баритоном. Даже бабушка, если у неё выдавалась свободная минутка, брала деревянные ложки и начинала выстукивать ритм. Бабушка Андрея была, во многих отношениях, примечательной личностью. Родившись в начале 20-го века в зажиточной семье Царицынского купца, она получила прекрасное образование. Бабушка свободно говорила по-французски, хорошо знала историю, мифологию, астрономию, а ещё она писала стихи. Поэзия была её тайной любовью. Тайной потому, что она никогда не предпринимала попыток печататься. То ли потому, что ей с юности внушили страх быть репрессированной, как её родители, за "непролетарское" происхождение, то ли из-за тяжёлого характера мужа, который вряд ли потерпел бы в своём доме личность, более известную, чем он. Точной причины не знал никто. Но ни одно её стихотворение не было опубликовано. Впрочем, писать для самой себя, ей тоже было не интересно. Поэтому её близкие на все праздники и дни рождений получали по почте стихотворные поздравления на открытках, исписанных снизу доверху мелким бабушкиным почерком.

Времена эти давно прошли. Нет больше деда, нет семейных концертов. Братья разъехались по разным городам. Кто временно, по службе, как полковник дядя Юра, кто навсегда, как дядя Коля, поменявший квартиру на дом в Подмосковье и забравший с собой бабушку. Однако детское восприятие праздника настолько сильно врезалось в память Андрея, что он до сих пор с удовольствием ходил на демонстрации. В этом году он впервые взял с собой четырёхлетнюю Светушу.

- Смотри там, не напейся! – напутствовала мужа Татьяна. - А то ребёнка, чего доброго, потеряешь!

Она с маленьким Лёнькой собиралась пойти к свекрови, поесть чего-нибудь вкусненького, потому что сама терпеть не могла готовить. Вихров давно перестал обращать внимание на её нападки. Что толку? Как будто она не знает, что Андрей никогда не напивается и не теряет ни голову, ни детей. Зачем портить себе праздничное настроение? Как говориться: "собака лает...".

Автобус уже стоял у здания конторы и пытался нагреть, выстуженный за ночь, салон. Был лёгкий морозец, но днём обещали потепление, поэтому Вихров не стал особенно укутывать Светлану.

- Ну что? Все собрались? – поднялся в автобус начальник испытаний. Он протер носовым платком запотевшие очки, и, близоруко щурившись, стал вглядываться в лица своих подчинённых.

- Так, первое отделение...

- Здесь!

- Вижу. Так, ладно. Кого ещё нет?

- Петрович должен подойти!

- Андрей, а где Гусев?

- Он сказал, к институту подойдёт.

- Ладно, ждём ещё пять минут, и трогаемся.

Автобус доставил лошадников на площадь перед сельхозинститутом, где уже собрались колонны студентов с разноцветными транспарантами. Вихров с Зубовым молча курили.

- О! Привет, начальник! Виталёк! – радостно подошёл к ним, слегка "подогретый" Витёк.

- Ты чё? С утра квасить начал? – недовольно проворчал первый помощник.

- Да не-е! Это мы сейчас с ребятами по чуть-чуть шевельнули!

- Так, построились все! – загремел в ушах начальственный голос из мегафона. - Идём колонной по десять человек в шеренге! Первый – зоофак, за ним – ветфак...

Студенты засуетились, забегали туда – сюда, разыскивая свои шеренги.

- Мы, как всегда, в конце? – спросил Андрея Зубов.

- Наверное, - пожал плечами Андрей.

- Всё! Пошли! – прокричал всё тот же голос, и демонстранты тронулись в сторону площади Революции, вливаясь в огромное человеческое море, занимающее собой всю проезжую часть проспекта имени Ленина.

Витёк несколько раз исчезал, убегая куда-то вперёд, и каждый раз возвращаясь ещё более пьяным. Наконец, перед самым выходом на главную площадь города, он затеял драку со студентами и его забрала милиция.

- Вот скотина! – Ну, сроду всё испортит, - сплюнул Виталёк. - Так ему и надо! Нечего без нас пить! Не мог подождать, пока демонстрация кончится?!

- Да ладно тебе, со всеми бывает! – попытался оправдать его Андрей. - Однако надо отцу звонить, а то на работу сообщат.

На ипподроме многие знали номер телефона Владимира Андреевича, и пользовались им, в основном, как прикрытием, чтобы не попасть в вытрезвитель. Даже если человек был в состоянии просто произнести фамилию Вихрова, то его, как правило, отпускали.

- Есть "двушка"? Вон автомат, иди позвони! – показал головой направление бригадир.

Виталёк недовольно вышел из колонны.

*

В середине ноября зачастили дожди, потом ударили сильные морозы, и дорожка стала.

Лошадей никто не работал. Герой, как и другие рысаки, томился в тесном деннике и страдал от безделья. У него начали появляться вредные привычки: он то копал, то бил задом по двери, то вдруг начинал крутиться и кусать себя за задние ноги. Андрей с ужасом наблюдал как добрый и послушный Гера на его глазах превращался в отъявленного хулигана. Пришлось идти за советом к Дмитричу.

- Дам я тебе подковы московские с шипами, - сказал, выслушав Вихрова, старый наездник, - подкуй и работай верхом. Покой для лошади – злейший враг!

Андрей так и сделал. Кроме того, он повесил в деннике Героя резиновую игрушку, от которой жеребец не отходил несколько дней, радуясь, как ребенок. Принятые меры возымели должный эффект. Постепенно Гера оставил свои дурные замашки, и к декабрю, когда, наконец, лег снег, он снова был прежним – спокойным и общительным. Всю зиму Вихров работал жеребца в русской упряжи, накачивая хомутом и тяжелыми санями лошадиную мускулатуру.

- Как думаешь, дядь Володь, я правильно делаю? – спросил он однажды Кулакова.

Дмитрич хитро усмехнулся:

- Правильно, правильно.

- А что ты улыбаешься?

- Это я так, Ратомского вспомнил, Виктора Эдуардовича.

- Ну и что?

- Да он говорил: "Классная лошадь остаётся классной, несмотря на все гримасы тренинга".

В солнечные дни Андрей выпускал Героя в леваду, и подолгу стоял, не в силах оторвать взгляд от резвящегося гнедого красавца. Он смешно взбрыкивал задом, проносясь мимо резвым галопом и забрасывая Вихрова снегом. Андрею хотелось бегать и играть с ним хоть целый день, но его ждали другие лошади, которых тоже надо было тренировать, чистить и кормить.

Как-то, ближе к весне, в конюшню зашел Кулаков. Вид у него был убитый.

- Все, Андрюша, скончался мой покровитель, - тяжело вздохнул Дмитрич, - отдал Богу душу Никифор Спиридонович, царствие небесное! Таперича и мне хана.

- Да брось ты, дядь Володь! Никто тебя не тронет! Как работал, так и будешь работать, - Андрей не мог, или не хотел, поверить, что с Кулаковым может что-нибудь случиться. Все его мысли были заняты ожиданием праздника и счастья, которые подарит ему Герой, как только начнется сезон. Вот – главное! Вот сейчас о чем надо думать, а не о какой-то призрачной угрозе. Перегибает дед, стареет, вот и чудится не знамо что.

- Нет, я знаю, он меня выгонит, - не замечая вихровского оптимизма, снова вздохнул Дмитрич, - слишком долго зуб точил. Ну, ладно, бывай, пойду выпью маленько, авось полегчает.

- Зря ты это, дядь Володь! – посмотрел ему вслед Андрей.

Но Кулаков только отмахнулся: "отстань, - дескать, - не твое дело".

Учитель, как всегда, оказался прав. В конце апреля, за неделю до открытия бегового сезона, Прыщ отправил Дмитрича на пенсию. Тихо и скромно, без традиционных собраний и банкетов. Этот огромный, полный сил и энергии, человек, был за один миг лишен самого главного – смысла дальнейшего существования. Без лошадей конники долго не живут. Это закон.

Кулаков запил с первого дня, зло и надолго. Он страдал от безделья, как страдал осенью Герой. Дмитрич целыми днями слонялся по ипподрому в поисках выпивки, и к вечеру, чаще всего, уже не мог самостоятельно передвигаться. К Вихрову старый наездник заходил чаще, чем к другим.

- И-их и лошадку я тебе подогнал! Правда? – всякий раз спрашивал он Андрея.

- Да, Герой – лошадь что надо, - соглашался ученик.

- Ну, а я что говорю, - подхватывал Дмитрич, - за такого жеребца по гроб жизни поить полагается! А? – с надеждой заглядывал он в глаза Вихрову.

- Может, и так, - Андрей в раздумье склонял голову набок. Однако постоянное попрошайничество начинало ему надоедать. Однажды Вихров не выдержал:

- Дядь Володь, может, хватит пить? Надоело уже самому, поди! Не молодой ведь уже! Загнешься, не ровен час.

- Чего?! – воспаленные глаза Кулакова налились кровью. - Да я вас всех туда перетаскаю! – кивнул он в направлении городского кладбища. - Наливай, а то уйду!

Глава 4. Большой трехлетний.

Заканчивались вторые сутки, как у Героя обнаружилась травма. Ближе к обеду в конюшне Вихрова неожиданно появился сам Уткин – директор Старосельского конного завода.

- Что с жеребцом? – вместо приветствия спросил он у Андрея.

- Да, вроде, удар сильный.

- У вас у всех, у наездников, сплошные удары! – заорал, что есть мочи коневладелец. - Сломал жеребца?! Говори, сломал?! – Уткин схватил наездника за лацканы куртки и начал трясти. Вихрову пришлось жестко осадить невменяемого директора, крепко стиснув его запястья. Это возымело действие, и Николай Иванович немного поостыл.

- В общем, так, - прерывисто дыша в лицо Андрею, Уткин выдавливал из себя слово за словом, - ни в какую Москву жеребец не поедет! Я снимаю его с приза! - Он резко выдернул руки и быстро пошел к выходу. Вихров, видимо подсознательно, направился в другую сторону, к средним воротам.

Да что же это такое?! Что за невезение?! А, может, соседа Буркина, дела? Хотя, с какой стати, ему бить Героя по ногам? Нет, скорее всего, он бы попытался забрать Геру в свою конюшню! Калечить такую лошадь Петя бы не стал.

Все на ипподроме знали, что наездник Буркин – любимчик директора. Ему и конюшню ремонтировали в первую очередь, и сбрую с качалками регулярно обновляли. Да и Почетных грамот у него было столько, что наездники каждый раз шутили: "Опять Петька новые шпалеры в избе клеить будет! А куда же их девать-то?". Известно было и то, что Буркин каждый год откармливает для директора пару – тройку поросят, а корма для них получает на складе. Вихров понимал по Петиным глазам, как тот мечтает сесть на Героя, и если бы это было во власти Бурлакова, он давно бы передал жеребца в отделение Буркина.

Выйдя из ворот, Вихров увидел, как на другом конце конюшни, возле голубой "шестёрки", стоят Уткин и Витёк. Они о чём-то разговаривали.

"Опять, что ли, лошадей просит? – подумал со злостью Андрей. - Выгоню я его, к чёртовой матери!".

Разговор продолжался минут пять, не больше. В сторону Вихрова никто ни разу не посмотрел. Потом директор сел в машину, а Витёк зашёл в конюшню.

- Вить, если ты не перестанешь выпрашивать лошадей за моей спиной, я тебя уволю, - строго посмотрел бригадир на второго помощника.

- Да ты что, начальник! Я, наоборот, за тебя просить ходил, чтобы не снимали Героя с приза.

- Без тебя, как-нибудь, разберутся.

- Не переживай, шеф, всё уляжется! – хлопнул Андрея по плечу Витёк.

Вихров резко дёрнулся, стряхивая его руку:

- Ты с Петей разобрался?

- А чё? Отдал ему полтинник, да кроссовки фирменные.

- И всё?

- Всё. Нет, щас я двести "колов" разбежался выкидывать! Пусть за это "спасибо" скажет! Такие кроссовки на барахолке не меньше, чем полторы сотни стоят! Так что мы квиты.

- А у тебя они откуда?

- Да всё оттуда. Ребятишки из Клуба ездят на соревнования, вот и подбрасывают иногда для продажи.

- Понятно.

*

Выступления трехлетнего Героя были еще более впечатляющими. Он выигрывал у своих сверстников с непринужденной легкостью, уходя в отрыв сразу после старта. За две недели до розыгрыша главного приза – "Большого трехлетнего", Герой приехал в 2.11 и стал резвейшим в ставке. Соперников ему не было. Вихров нисколько не сомневался в том, что его жеребец будет вне конкуренции, поэтому в день рысистого праздника проснулся в замечательном настроении. В окно уже вовсю светило июльское солнышко, и день обещал быть жарким и сухим. "Погода – что надо! Как по заказу в такой день! – подумал Андрей. - И секунды будут хорошие!".

Этот день был действительно особенным. Его ждали целый год, с ним были связаны главные надежды конников. В середине июля разыгрывались самые престижные призы сезона: "Дерби" – для четырехлетних рысаков, "Приз Элиты" – для лошадей старшего возраста и приз "Большой трехлетний".

"Дерби" – вообще главный приз года. Название это пошло от англичан, задолго до появления рысистых испытаний. Лорд Дерби в свою честь решил учредить самый дорогой приз года для чистокровных трехлеток. Со временем во всем мире главный приз года получил приставку – "дерби". В Москве он называется "Большой Всесоюзный", а на периферии – по имени города. Победить в нем – мечта любого наездника. На Волгоградском ипподроме абсолютным чемпионом по количеству дербистов был Кулаков, на втором месте его извечный соперник Ломакин, отец Сергея. Вихров о выигрыше Дерби пока только мечтал, но дважды был очень близок к победе: впервые – когда остался вторым за Кулаковым, еще учась в школе, и в прошлом году – на Еланской Атласной Андрей лишь в третьем гите уступил первенство Ломакину.

У конников свой календарь: разыграли Дерби – считай, год прошел, жди следующих. В этот же день прошлогодний дербист меряется силами с лошадьми старшего возраста в призе "Элиты", а будущий – бьется за право быть лучшим среди трехлеток. Понятно, что трибуны на Дерби заполняются до отказа.

В половине восьмого утра Бурлаков, как обычно, лично обходил конюшни. Сегодня он был одет по-парадному: новый летний костюм прекрасно сочетался со сверкающими гладкой кожей бежевыми сандалиями. Входя в отделение Вихрова, он столкнулся с Васькой-Ухо. Василий в это время продвигался, по обыкновению, к бочке с водой. Его, далеко не праздничный, вид, в замасленном халате нараспашку и огромных ботинках без шнурков, сильно контрастировал с директорским.

- Привет, Василий Иванович! – Бурлаков сегодня был в хорошем расположении духа, и даже попробовал пошутить. - Как же так, ты такой представительный мужчина, и вдруг не побрился с утра?

- Здрасьте! – лицо Василия расплылось в широкой улыбке. - Щас поброюсь, только воды попью.

- А, ну попей, попей, - было заметно, что директор бережно относится к своему праздничному настроению, и боится его испортить.

- Ну, как, бригадир, готов к беговому дню? – бодро пожал он руку Вихрова.

- Да, вроде все нормально, - пожал плечами Андрей.

- Ну и ладненько! – Бурлаков энергично зашагал в сторону тренотделения Буркина. - Про порядок вокруг конюшни не забывай, гости приедут! – бросил он через плечо.

- Шеф, – тихо подошёл к Вихрову сзади Васька, - у тебя там ничего похмелиться нет?

Андрей удивлённо обернулся:

- Ты же всегда на утро оставляешь!

- Да, что-то нет ничего, - глубоко вздохнул Васька-Ухо.

- Погоди немного, - улыбнулся бригадир, - если приз выиграю, то налью.

- Я молиться буду! – Василий торопливо трижды перекрестился.

За два часа до начала бегов возле вихровской конюшни остановилась черная "Волга".

- Привет, Андрюша! Как наш Герой? – еще не успев вылезти из машины, Уткин протянул Андрею руку.

- Нормально, - сдержанно поздоровался Вихров, - проедает.

- Проедает? – улыбнулся Уткин. - Еще бы он не проедал! Ты ему, поди, кашу варишь лучше, чем себе! А?

- Мне жена варит. - Андрей не любил, когда в день больших призов на конюшне появлялись посторонние, это мешало ему сосредоточиться. Даже отец старался не подходить к сыну в такие дни, и скромно посиживал на лавочке возле конюшни, ожидая начала бегов.

- Как думаешь сегодня приехать? – уже серьезно спросил директор.

- Смотря, как поедут, - уклонился от ответа Вихров.

- Что значит "как поедут"? – Уткина такой ответ явно не устраивал. - Я спрашиваю, на какие секунды у тебя жеребец готов?!

- Он готов выиграть у сегодняшних соперников, больше я ничего сказать не могу.

Наступила напряженная пауза.

- Ладно, тогда давай так, - директору стоило видимых усилий продолжать разговор в спокойном русле, - мне нужно, чтобы Герой сегодня побил областной рекорд.

Андрей от неожиданности открыл рот и сделал протестующий жест. Но Уткин не дал ему высказаться:

- Не приедешь две семь, передам другому наезднику. Тебе эту лошадь дали не для того, чтобы с колхозниками сражаться! Ты меня понял?

- Понял, - опустил глаза Вихров.

В голове стучало только одно: "отберут, отберут...".

Уткин повернулся к машине, собираясь открыть дверцу, и вдруг увидел Кулакова. Дмитрич спешил изо всех сил. Он то бежал, поднимая клубы пыли, то останавливался, хватая ртом воздух. При этом с его лица не сходила какая-то заискивающая и вместе с тем по-детски наивная улыбка. За три месяца беспробудного пьянства Кулакова стало не узнать. Он сильно похудел, и, казалось, стал ниже ростом. Он был не брит, не стрижен, в каком-то старом пиджаке, накинутом прямо на грязно-желтую майку, в парусиновых штанах и рваных сандалиях на босу ногу. Уткин сел в машину быстрее обычного, из чего Вихров сделал вывод, что директор Кулакова все-таки узнал. "Волга" рванула с места и помчалась к выезду, чтобы, обогнув беговой круг, доставить своего хозяина к гостевой трибуне, где уже начинали собираться местные руководители.

- Ах ты, Господи, не узнал! – закашлялся Кулаков, остановившись в клубах серой пыли. - А ты не мог его задержать?!

- Да видел он тебя, - вздохнул Андрей, - только встречаться не захотел.

- Да? – сразу поник Дмитрич. - Ну, оно, конечно,... кто я теперь? – и сам себе ответил, - никто.

Вихрову стало, по-человечески жаль старика, но мыслями он все время возвращался к предстоящему призу.

- Слушай, дядь Володь, - решил он посоветоваться с Кулаковым, - Уткин велит на рекорд ехать, грозиться отобрать Героя, если не побью. Боюсь, положу жеребца, не готов он еще к таким секундам. Что делать-то?

- Эх-х, правду мне один финн сказал, наездник ихний, - шумно выдохнул учитель. – "Каждый владелец, - говорит, - старается причинить своей лошади наибольший вред". Во как! - Кулаков задумчиво поскреб заскорузлыми пальцами небритый подбородок. - Вот что! У тебя дома станок есть? – он сделал движение кистью руки, изображая бритье.

- Есть.

- Тащи!

Андрей уже хотел рвануться с места, но Дмитрич успел ухватить его за рукав:

- И рубашку, какую-нить, почище, со штанами захвати! – он понизил голос до заговорщицки тихого. - Пойду к Нему на прием, все сделаю как надо! Но с тебя магарыч! Понял?

- Понял! – обрадовался Андрей, и поспешил к дому.

Герой стоял на первой развязке в проходе вихровской конюшни и нетерпеливо перебирал ногами. На нем была новая, пахнущая кожей сбруя, сухожилия заботливо спрятаны под мягкие ватники с бинтами, а пятки передних копыт, на всякий случай, прикрыты резиновыми кабурами. Шерсть рысака сверкала и отливала вишневым цветом, черные хвост и грива были вымыты с мылом и разобраны волосок к волоску.

Вихров всегда сам чистил Героя перед вечерней уборкой, к этому его еще в детстве приучил Кулаков. Когда Андрею было десять лет, он как-то спросил у бригадира, почему вечером Гулю чистит не конюх тетя Клава, а он сам. На что Дмитрич, не переставая работать щеткой, ответил:

- Я не просто чищу, Андрюша, я смотрю, в каком порядке кобыла, как себя ведет. Сухожилия все прощупаю, суставы поглажу, не греется ли какой. Ноги подниму, посмотрю подошвы, стрелки, может, камушек какой попал или гвоздь. Тетя Клава – хороший конюх, но ведь у нее, кроме Гулкой, еще восемь голов. Так что, с устатку, может чего-то и не заметить, а я все увижу. Понял?

Вихров взял вожжи, подогнал петли, проверил длину подхвостника, сел в качалку и выехал на дорожку. Герой радостно поднялся на трот, заинтересованно поворачивая голову на стоящие в тени деревьев автобусы, вокруг которых расхаживали люди.

Заводские наездники приезжали на Дерби целыми семьями, с женами и детьми. В ожидании начала бегов, когда на трибуны идти еще рано, а мешаться в конюшне не принято, деревенские разбредались кто куда. Женщины в цветастых платках строго поглядывали на нетерпеливых мужей, которые уже "разминались" пивком, и одновременно возвращали к автобусу малолетних ребятишек, норовящих то и дело убежать.

Проехав полкруга, Андрей с Героем оказались у трибун, напротив которых рабочие устанавливали праздничные флаги союзных республик. Играла музыка, и завсегдатаи бегов предусмотрительно занимали свои постоянные места, чтобы их случайно не захватили колхозники. Казалось, что вся атмосфера пропитана предвкушением грандиозного события, кульминацией бегового сезона – розыгрышем Дерби. На трибунах любители и тотошники всецело погружены в изучение программы бегов. То тут, то там вспыхивают оживленные споры по поводу предполагаемых победителей. Знатоки-одиночки держатся особняком, пренебрежительно взирая на горячащуюся публику и изредка обмениваясь многозначительными взглядами, дескать: "нам-то, давно уже все известно, мы просто так пришли, убедиться в точности своих прогнозов". Наездники, как полководцы перед боем, серьезны и задумчивы. Каждый прокручивает в голове всевозможные варианты того, как сложится его заезд. Один рассчитывает принять порезвее, другой думает, чью спину предпочтительнее занять, хотя каждый понимает, что предугадать всего невозможно, и, чаще всего, так и случается. Андрей с детства любил этот день, наверное, даже больше, чем Новый год. Ему было семь лет, когда дед впервые произнес загадочную фразу:

- Сегодня – Дерби.

- Дед, а что такое "дерби"?

- Дерби – это самый большой приз, - коротко ответил бывший директор ипподрома.

- А когда еще будут Дерби?

- Теперь не скоро, - вздохнул с непонятной грустью дед, - Дерби бывают только раз в году.

Сейчас Андрей знал, о чем тогда думал его любимый дедуля, потому что до следующих Дерби он уже не дожил.

Проезжающие навстречу и обгоняющие Вихрова наездники с трудом справлялись со своими лошадьми, ошарашено закидывающимися от трепещущих на легком ветру флагов. Одна кобыла, записанная на "Большой трехлетний", так и не смогла побороть свой страх. Каждый раз, как только Вася Чикунов приближался к флагштокам, Нехитрая круто разворачивалась, и, не подчиняясь наезднику, уносилась резвой рысью прочь.

- Закрой! – коротко посоветовал пролетающему навстречу Васе Андрей.

- Да знаю я! – донеслось сзади.

Герой только мельком взглянул на обыкновенные, по его понятию, тряпки, и тут же утратил к ним всякий интерес, как к неодушевленным предметам. Зато маленький пони, на котором вдоль трибун катали детишек, его ужасно заинтересовал. Гера на мгновение даже забыл, что находится на беговом кругу. Поравнявшись с идущим шагом поняшкой, Герой резко затормозил, намереваясь получше разглядеть чудо-лошадь, и только резкий окрик Вихрова: "Эй! Ты чего?!", привел его в чувство.

После двух разогревающих кругов трота, Андрей выпустил жеребца махом в "обратную". Герой красиво откинул свой роскошный хвост и расстелился над дорожкой.

- Хватит, сынок, хорош! – натянул вожжи Вихров. - Отдышись пока, сейчас в "настоящую" повернем.

Снова поравнявшись с трибунами, Андрей не удержался, и поднял голову вверх. Там, над судейской, под вывеской "Слава КПСС" находилась гостевая трибуна, где собирались приехавшие руководители. Вихров знал, что там, за темными шторами в приятной прохладе уже накрыты столы с выпивкой и закуской для того, чтобы не скучать в перерывах между заездами. "Пустили туда Дмитрича или нет?" - эта мысль мешала Вихрову и не давала сосредоточиться на проминке. Однако, развернувшись на старте, он дал Герою принять "по охоте", почти вовсю. Большой палец левой руки сам по себе включил "машинку", а глаза, как фотоаппарат зафиксировали показания стрелки у первой четверти.

Тридцать! Не может быть!

Андрей снова глянул на секундомер. Идет. Тридцать пять, тридцать семь....

Неужели в тридцать принял? Теперь надо потише.

Выйдя на финишную прямую, Вихров снова отдал вожжи, и Гера опять с готовностью отозвался. Пролетая мимо столба, Андрей краем глаза заметил сверкнувшую на солнце золотую звезду Уткина.

За проминкой следит. Понятно.

В конюшне их встречал Кулаков. Громко сопя, он помог Андрею снять качалку, хотя помогать было кому.

- Короче повод возьми, - раздраженно прикрикнул он на девочку – конюха, когда она повела Героя на водилку, - не собаку ведешь, лошадь!

Дмитрич повернулся к Вихрову:

- Что ты их водить не научишь?! Разве я вас так учил?!

- Не пустили? – спокойно спросил Андрей.

- Нет, - еле слышно выдохнул Кулаков и опустил голову, - никто я теперь. Никто.

- Ладно, дядь Володь, не расстраивайся, пес с ними! – обнял Андрей мастера.

- Как это? – не понял Дмитрич. - А жеребец?

- В порядке жеребец, - улыбнулся Вихров, - две семь, как два пальца....

- Да ты чё? – сразу оживился Кулаков. - Я же тебе говорил, что лошадь настоящая! А? Это ты себе в голову вбил: "сломаю, сломаю!". Ничего ему не сделается, жеребец-то в порядке! Я видал, как ты последнюю завернул! Без четырнадцать, поди?

- Ага, - кивнул, закуривая, Андрей, - без пятнадцать.

- Ого! – радостно потер руки Дмитрич. - Вот это по-нашему! По боевому! Только не увлекайся, резвей семи не надо.

С началом первого заезда на конюшнях началась обычная круговерть большого бегового дня. На "Вступительный приз" от вихровской конюшни бежали две двухлетки Старосельского завода: Буслай, на котором ехал сам бригадир, и Возглас под управлением Гусева. Фаворит заезда, Злынский Персей, в руках старого Ломакина, ушёл в отрыв сразу со старта.

Андрей посмотрел на машинку: "Резвовато, для наших малышей! Пожалуй, мы немного попозже поедем. Поберечь надо лошадок! Пусть Михаил Васильевич выигрывает".

Но тут рядом с Вихровым показался Витёк на Возгласе:

- Шеф, я его сделаю!

- Ты куда?! Не гони! Сломаешь жеребёнка!

Но Гусев сделал вид, что не расслышал. Он поднял вожжи над головой, и заорал, что было мочи:

- Давай, милый! Давай!

Некрупный Возглас расстелился над дорожкой и стал настигать Персея.

Вот негодяй! – выругался про себя Андрей. - Больше вообще сажать не буду! Пусть навоз чистит!

- Ну, что? Обыграл? – спросил он Витька после финиша.

- Нет, - обиженно покачал головой, заключенной в черный шлем, Гусев, - чуть-чуть не дотянул.

- Встал?

- Угу.

Вихров не стал больше ничего говорить на дорожке, а решил дождаться съезда в конюшню. В следующем заезде у него бежала на Дерби гнедая кобыла Упорная.

- Давайте быстрее! – Это было лишнее. Так как Виталёк с Марией Ивановной уже разматывали ремни с правых сторон у Буслая и Возгласа.

- Витёк, больше на этом жеребёнке ездить не будешь! – не переставая работать руками, громко сказал Андрей.

- Шеф, за что?

- За то, чтобы в следующий раз слышал, что тебе бригадир говорит. Марья Ивановна, забирай Буслая! Виталёк, давай Упорную! Ногавки захвати! Кабуры я сам надену.

Герой бежал в третьем заезде. После неудачи в первом гите Дерби, Вихров был немного взвинчен, но, поднявшись из конюшни на насыпь призовой дорожки, он обо всём забыл. Ведь это был Гера! Его любимый Гера! Этот не подведёт. Нет, не подведёт.

Поздравлять Андрея вышли оба директора. Прыщ потряс руку наездника с необычным для него рвением и вручил обязательный букет цветов. Потом подошел Уткин.

- Молодец, все правильно сделал, - пробубнил он своим бархатистым голосом с начальственной интонацией, - хвалю! От завода премию получишь за рекорд.

- Спасибо, - коротко поблагодарил Вихров.

А сверху из динамика раздавался голос Сергея:

- ... Герой установил новый областной рекорд для трехлетних лошадей – две минуты, шесть и пять десятых секунды. Прежний рекорд принадлежал его матери – кобыле Гулкой, и равнялся двум минутам, семи и двум десятым секунды.

После бегов, по традиции, все собрались за столом в "бригадирской".

- Поздравляю! – поднял стакан Витёк. - Как говориться, не мы делаем лошадей, а лошади нас!

Андрея передёрнуло:

- Ты это к чему?

- Да, нет, я хотел сказать, что повезло нам всем с Героем, - немного смутился Гусев. – Разве не так?

- Ну да, в общем-то, повезло, - согласился Вихров.

- Вот я и говорю, что попадись мне, к примеру, такая лошадь, и я мог бы Великим наездником стать.

- Ты никогда не станешь Великим наездником, Витёк, - вдруг подал голос Виталёк.

- Почему?

- Потому что ты лодырь.

- Кто? Я?! – Гусев стал свирепо раздувать ноздри.

- Успокойся, Витя! – осадил его Андрей. - Виталёк прав, нельзя к лошадям относиться потребительски, их надо уважать.

- Ну, поехали! Конечно, вы все конники, а я так, пописать вышел! Ну, ничего, я вам докажу, как только мне лошадка попадётся! Я всем докажу!

- Ради Бога! А пока давай, за этих лошадок выпьем! – примирительно поднял стакан бригадир.

Вечером вся семья сидела за столом в садике бывшего кулаковского дома. Здесь было приятно прохладно, особенно после жаркого бегового дня. Из глубины сада аппетитно потягивало дымком от мангала, где Татьяна ловко управлялась с шашлыками.

Отец Андрея был целиком поглощен телевизионным просмотром отрывков партийной конференции. Вихров – младший специально для него выставил старенький "Рекорд" на подоконник. Время от времени Владимир Андреевич возбужденно вскрикивал:

- Смотри, смотри! – поворачивался он к сыну. - Разве такое раньше можно было представить? Сам Генеральный секретарь запросто спорит с делегатами! Вот это да! Теперь совсем по-другому все будет!

- Да отстань ты со своим Горбачевым! Дай нам с сыночком поговорить! – отмахнулась от него мать Андрея. - Господи, до пятидесяти лет дожил, а все как ребенок, все в сказки верит. Смотри, как бы хуже не было.

- Ну что ты мать в политике понимаешь? Это же теперь такой взрыв будет в экономике, такой подъем!

- Ладно, ладно, пускай будет, - Евгения Николаевна наклонилась к сыну. - Светушу надо к стоматологу сводить, она мне жаловалась, что зубки болят.

- Да, - кивнул Андрей, закусывая горячим шашлыком, - сводим.

- Сводит он, как же! Слушай его больше! – возмутилась Таня. - У него одни лошади на уме, он детей-то и не видит вовсе! Все на меня взвалил.

- Так нельзя, Андрюша, - мягко укорила сына Евгения Николаевна, - семья есть семья. Помогать жене надо.

- Раскудахтались! - повернулся к столу отец. Передача "Прожектор перестройки" закончилась, и он с явным удовольствием опрокинул в себя рюмку водки.

- Ничего вы, женщины не понимаете, - Владимир Андреевич подцепил вилкой кусочек селедки, - Андрею такая лошадь досталась, о какой другие всю жизнь мечтают! Ему сейчас мешать нельзя, ему надо к московскому Дерби готовиться. Вот когда он их выиграет, тогда и в доме все будет. Да, сынок?

- Если он Дерби не выиграет, мы его за яйца в конюшне подвесим! – послышался из-за палисадника голос подвыпившего Кулакова.

- Принесла нелегкая! – сквозь зубы процедила Татьяна. - Теперь до утра не уйдет!

- О, Дмитрич, пришел! – поднялся навстречу Мастеру Вихров-старший. - Проходи, дорогой, присаживайся!

- Да я так, мимо проходил, - застеснялся своего вида Кулаков. – Кобелишка, шельмец, сюда повернул, Кабысдох. Мясо почуял. Вот нюх у кого! К примеру, мою Люську за версту чует! Да! Как только она меня идет по ипподрому искать, он сразу выть начинает, подлец.

Возле ног Дмитрича радостно кружилась маленькая рыжая дворняжка.

- Сынок, включи Макаревича, - попросила мама. Она знала, что он только этого и ждет.

- Ага, сейчас! – Андрей почти бегом ринулся к дому. Быстро выставил вместо телевизора две колонки от "Сонаты", и в сад тут же понеслось:

Мы себе давали слово

Не сходить с пути прямого,

Но, так уж суждено....

- Вот я и говорю, - Владимир Андреевич попытался найти собеседника на политическую тему в лице Кулакова, - давно надо было молодых вперёд продвигать! А то уже до смешного дошло: Генерального секретаря под руки выводили голосовать! Он же ничего не соображал уже! Так как же он мог страной руководить? А?

- Да ну их к шутам, Андреич! Не понимаю я ничего в энтой политике! Ты уж меня извини, коли что не так. Но я так думаю: все они одним миром мазаны, вожди наши. Мы для них – тьфу, черви. Никто о народе никогда не думал и думать не будет.

- Слыхал? А я тебе что говорила? – поддержала Дмитрича Евгения Николаевна. – Ты у нас отец, как с другой планеты! Каждый раз всем веришь: что Сталину, что Хрущёву, что Брежневу..... Вот, нормальный человек, - показала она рукой на Кулакова, - он правильно говорит: "верить нельзя никому".

- Даже себе, - усмехнулся Андрей, вспомнив Мюллера из "Семнадцати мгновений...".

А тем временем с подоконника снова зазвучала "Машина времени":

Лица стёрты, краски тусклы,

То ли люди, то ли куклы,

Взгляд похож на взгляд,

А тень на тень....

*

Через две недели после победы в "Большом трехлетнем", Герой подтвердил свое превосходство над сверстниками в двухгитовом призе "Будущности".

- Ну, слава Богу, теперь все в порядке! – поздравил его Кулаков. - Он так и называется, "Приз Будущности", потому что не все победители "Трехлетнего" могут его выиграть, - Дмитрич вздохнул, видимо вспомнив что-то грустное, и добавил, - иногда даже не доживают.

В начале августа хозяйства Нижнего Поволжья заканчивали сенокос и, прежде чем приступить к уборке зерновых, выкашивали луга на многочисленных волжских островах и заливах. Угодья, приписанные к Волгоградской Госконюшне с ипподромом, находились вверх по течению, километрах в тридцати от города. По сложившейся традиции, на последний сенокос собирался весь коллектив. Выезжали на несколько дней целыми семьями, и жили, как цыгане, большим и дружным табором, с маленькими детьми, бабками и дедами, с гармошками и транзисторами. Андрей с детства любил эти рабочие пикники. Первый раз Кулаков взял его с собой, когда Вихрову не было и десяти лет. С тех пор молодой наездник никогда не упускал случая поработать, а вместе с тем и отдохнуть, на Волге. В силу сезонного характера работы, наездники не могли себе позволить уйти летом в отпуск, поэтому те два – три дня, проведенные на природе, были для них своеобразными каникулами.

Волга! Ни одна река не пахнет так, как Волга! Андрей узнал бы этот запах среди тысяч других! Раньше он думал, что все реки пахнут одинаково, но оказалось, что это не так. Ни Обь, где стояла его воинская часть, ни Битюг рядом с Хреновским конным заводом, ни Кама, ни Ока, на которых он бывал, не пахли так, как Волга. Это был запах детства, запах дома и, одновременно, счастья. Каждый раз, приезжая на Волгу, Андрей подолгу стоял, вдыхая полной грудью этот удивительный аромат, вобравший в себя огромный простор широченного русла, запахи тысяч цветов и свежего сена. Ему хотелось крикнуть во весь голос, чтобы услышали на том берегу, за три километра: "Я люблю тебя, Волга - матушка! Люблю всем сердцем!"

Рабочих привозили на открытых бортовых машинах "Газ-53", поставив прямо в кузов деревянные лавки. Женщины в дороге всегда пели. Мужики солидно помалкивали, сосредоточенно затягиваясь дымом от папирос и самокруток. Они-то знали, что их время погорланить еще придет, только бы вечер подоспел, когда директор привезет ящик "белоголовой". Вот тогда и покатится вниз по Волге до самого Сталинграда:

Когда вперед пошлет товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведет!

В этом году, вместе с вихровским отделением, увязался и Васька-Ухо.

Андрей всегда его жалел. Он знал, что Нечипоренко живет со своей сестрой, которая, как опекун, получает за него зарплату, и что Ваське от этой зарплаты ничего не достается. Питался Василий, по большей части, в магазине списанными продуктами, а все, что удавалось наколымить, пропивал. Работать Василий любил, он часто помогал Вихрову то сено в скирду уложить, то овес разгрузить. Летом на конюшне рабочих рук всегда не хватало, поэтому Андрей с благодарностью принимал Васькино участие в жизни тренотделения. Своим поведением Васька-Ухо напоминал большого ребенка, хотя лет ему было около сорока. Если его кто-то обижал, он мог заплакать, но через пару минут все забывал, и снова улыбался. В старину таких людей называли "блаженными".

Работали на островах, что называется, от зари до зари. Вставали в пять часов. Мужики шли сразу косить по росе, женщины переворачивали, сваленные накануне рядки, чтобы трава быстрее высохла. После обеда стаскивали подвяленное сено конными граблями к берегу и грузили на лодки, чтобы перевезти траву на "большую землю". Там сено окончательно досушивалось, прессовалось в тюки, и машинами доставлялось на ипподром.

На ужин директор каждый день привозил ящик водки и необходимые продукты: хлеб, соль, картошку, муку и т.д. Хотя, готовили на островах, в основном, рыбу. Рыбы было много всегда. Её ловили сетями, бреднем, на спиннинги и удочки. Жарили, солили, коптили, и каждый день варили уху на костре, вкуснее которой Андрей ничего не ел в своей жизни. Вечером все собирались вокруг костра, потому что с наступлением сумерек начинали одолевать комары, ели уху и запивали водкой. Тарелок на всех не хватало, поэтому хлебали деревянными ложками прямо из закопченного котла, стоящего на земле. Ваське-Ухо часто не доставалось ни тарелки, ни даже места вокруг котелка, поэтому он просовывал свою ложку через плечи других, и довольствовался тем, что удавалось зачерпнуть вслепую. В это лето комаров и мошкары было что-то особенно много. Ужин превращался в какой-то сидячий ритуальный танец, исполнители коего, не переставая, хлестали себя по лицу, рукам и ногам свободной от ложки рукой. Насекомые кружили над котелком с ухой и многие в нем же тонули, поэтому надо было прежде разгрести ложкой непрошенную "приправу", а потом уже зачерпывать еду. Ваське-Ухо разглядеть из-за спин то, что плавает на поверхности, было невозможно. Поэтому он с удовольствием отправлял в рот всё, что попадало в ложку. Сначала у него, правда, возникли некоторые сомнения, потому что он с умным видом вдруг спросил повариху:

- Маруся, а что это там хрустит?

Вечная хохотушка, молодая краснощекая девица, уже успевшая слегка захмелеть, успокоила Василия:

- Укроп, Вася, укроп! Ты кушай!

Васька-Ухо все понял лишь тогда, когда у котелка освободилось место, и он смог придвинуться поближе. В отблесках костра Василий увидел плавающую на поверхности мошкару.

- Марусь, - дрожащим голосом спросил Нечипоренко, - а почему укроп с крыльями?

После этой крылатой, во всех отношениях, фразы, незадачливый возчик под общий хохот побежал в сторону кустов. Васькин желудок потребовал освободить его от не переваренной пищи.

В последний день сеноуборки на островах косить было уже нечего, поэтому вихровская бригада решила порыбачить на утренней зорьке. Встали на рассвете. Виталёк с Витьком погрузили, приготовленные с вечера, снасти в широкую лодку-гулянку, Андрей взял свой спиннинг – подарок отца, рыболовный набор блёсен, лесок и крючков, а также, туго набитую колобом, кормушку. Только рыбаки стали отвязывать лодку, как из их палатки, стоящей недалеко от берега, на четвереньках вылез Васька-Ухо.

- А меня? – жалобно протянул он. - Шеф, меня возьмите!

- Куда тебя-то ещё? Тут и так места нет! – огрызнулся на него Витёк.

- Да, Василий, - согласился Виталёк, - ты уж лучше с берега, удочкой полови!

Лицо Васьки-Ухо изобразило такую невыразимую досаду, что Андрей не выдержал:

- Там камера в кустах лежит от "Кировца". Бери удочку и лови на хлеб. Только за нами не плыви! Мы на коренную пойдём, за острова!

Надутая камера от трактора "К-700", заключённая в прорезиненный чехол, вполне подходила для рыбалки в тихих заводях, где не было сильного течения. На ней обычно плавали ребятишки. Якорем для этого самодельного судна служила обыкновенная авоська с камнями и длинной верёвкой, а вёслами – выструганные из досок две маленькие лопатки, которые легко помещались внутри.

Васька-Ухо радостно побежал в указанном бригадиром направлении.

- Слава Богу, отвязались от придурка, - с облегчением выдохнул Витёк, - а то бы всю рыбалку испортил! Ну, что, поехали?

- Поехали! – Вихров столкнул гулянку на воду и, последним из троицы, запрыгнул в лодку.

Витёк сел на вёсла:

- Э-эх! Пошла, родимая!

В этот ранний час над водой стелился плотный белый туман. Вокруг было так тихо, что плеск вёсел казался неправдоподобно громким. Волга просыпалась.

Рыбаки обогнули свой остров, прошли между двумя следующими, густо заросшими по берегам ивами и кленами, и через двадцать минут оказались на коренной Волге. Теперь от плотного тумана осталась только лёгкая дымка, местами совсем прозрачная. Солнце стремительно поднималось над горизонтом, и скоро слабый ветерок окончательно разогнал остатки тумана. Здесь у Андрея было своё рыболовное место. Из ипподромовских только он мог безошибочно найти этот глубокий омут под названием "Собачья Дыра", метрах в ста к востоку от последнего острова. Речная впадина кишмя кишела крупными лещами, ловить которых надо было на "кольцо". Так учил его отец. Вихров уже представлял себе, как через несколько минут он начнёт таскать с глубины, красных от перепада давления, большущих рыбин.

- Чуть левее возьми! – скомандовал он Витьку. - Ага, так держать!

Вдруг сзади раздался громкий крик:

- Шеф! Мужики! Спасите, тону!

Вихров быстро оглянулся. Конечно же, это был Васька!

- Ты куда, придурок? – засмеялся Витёк.

Однако Андрею стало не до смеха, он все понял.

- Разворачивай лодку! Его сейчас течением унесёт! – крикнул он помощнику. - Наверное, якорь оторвался.

- Лучше бы у него голова оторвалась! – сплюнул Гусев.

Виталёк, как всегда, не проронил ни слова.

Пока Витёк разворачивал большую и неповоротливую гулянку, Ваську отнесло вниз по течению на приличное расстояние. Он продолжал кричать, держась обеими руками за камеру.

- Садитесь вдвоём на вёсла, – крикнул Вихров помощникам, - иначе не догоним! Я буду править. И-и раз! И-и раз!

Ребята навалились на вёсла и через полчаса настигли неудачника. Когда расстояние сократилось до нескольких метров, Андрей крикнул Ваське:

- У тебя что, якорь оторвался?

Василий, смахивая одной рукой слёзы, другой приподнял авоську с камнями:

- Нет, вот он! У меня!

Гребцы опустили вёсла и переглянулись.

- Ну, брось его в воду, а мы пока покурим, - покачал головой Вихров.

- Я его убью! – заскрипел зубами Витёк. - Гляньте на мои руки! – он показал окровавленные ладони.

- А у тебя? – Андрей перевёл взгляд на Виталька.

Первый помощник молча продемонстрировал ту же картину. Рыбалка была испорчена. Обратный путь вверх по течению занял больше часа. Теперь грести пришлось Андрею с Васькой. Камера от "Кировца" тащилась сзади на буксире. Когда горе-рыбаки добрались до своего острова, народ уже вовсю грузил сено на лодки.

- Ну, где вас носит? Управиться же надо до вечера, а лодок не хватает! – выговорил другу Сергей Ломакин. – Клёв-то хоть, хороший был?

- Вообще, обалденный! – усмехнулся Вихров.

Глава 5. Зимнее дерби.

На третий день Вихров, как всегда, вывел Геру из конюшни, чтобы размыть ногу. Вот уже последние остатки глины стекли на бетон, вот уже доктор сделал шаг, чтобы подойти и ощупать сухожилия, как вдруг Андрей выронил шланг и вскрикнул от боли. В следующее мгновение Герой, как подкошенный, рухнул на бетон, завалившись на левый бок. Вихров, повинуясь инстинкту самосохранения, отступил назад и тоже упал, споткнувшись о кирпич. Падая, он успел понять, что произошло. Перед глазами Андрея мелькнул алюминиевый провод, свисающий с деревянного столба.

Это были остатки старой линии электропередачи, которую обесточили сразу же, как только подключили новую, проходящую метра на два выше. Конец провода уже несколько месяцев валялся скрученный в траве за конюшней, как раз в том месте, куда стекала вода с мойки. Вихров и другие наездники частенько использовали алюминиевую проволоку для хозяйственных нужд. Однако теперь этот провод был расплетен у основания и зацеплен за одну из фаз действующей линии. Все было предельно просто: как только вода с мойки дошла до провода, произошло короткое замыкание, ударившее и лошадь, и наездника.

- Закройте воду! – закричал, вскакивая, неизвестно кому Андрей.

Герой был еще жив, он хрипел, повиснув на недоуздке, и пытался встать. Передние ноги жеребца остервенело скребли бетон, выбивая из него щебень, но задние конечности ему не подчинялись и были неестественно вытянуты.

Андрей отбросил ногой подальше злополучный шланг, прыгнул к коновязи и дернул за конец повода, придерживая свободной рукой голову жеребца за недоуздок. Герой опустил голову на бетон и застонал. Он перестал бить передними ногами, и лежал, не шевелясь, только бока вздымались от частого дыхания. Глаза рысака были широко раскрыты, и в них застыл смертельный ужас. Через минуту Герой поднял голову и снова попытался встать. Смотреть на это было невозможно, задняя половина тела лошади была парализована и не хотела подчиняться.

Вокруг уже собрался тренперсонал из соседних конюшен. Все говорили разом: кто-то спрашивал, кто-то ругался. До Андрея долетали отдельные фразы и слова:

- Смотри, это с Андрюхиной скирды провод накинули!

- Пацаны, поди, созорничали!

- Что же, Вихров, не видел, что ли?

- Сдернуть надо, провод-то!

- Залезь на скирду, да сдерни!

- Копайте рядом яму! – громко скомандовал доктор. - Давайте, давайте скорее, несите лопаты!

- Федорыч, он выживет? – спросил у Семенова Андрей.

- Если сердце выдержит..., - пожал плечами доктор. - Вы пока яму копайте, а я в лазарет за лекарствами! Надо ему капельницу противошоковую поставить.

Яму уже копали человек пять или шесть, злополучный провод тоже был снят. Вихров сел на траву и обхватил голову руками. Ему вдруг вспомнилась прошлогодняя поездка с Героем в Москву.

*

Как всегда, лето пролетело незаметно. Андрей постепенно спустил Героя с работы, намереваясь предоставить жеребцу месячный отпуск.

В день закрытия бегового сезона в конюшне Вихрова вновь появился Уткин.

"Принесла нелегкая!" - внутренне напрягся Андрей. От таких визитов он ничего хорошего не ждал.

- Я вот чего приехал, Андрюша, - ласково заворковал директор, - ты, конечно, в курсе, что наш Герой – вторая трехлетка по Союзу?

- В курсе, - подтвердил Вихров, - тульский Афоризм у Грибова в две пять и восемь был.

- Вот, вот, правильно, - продолжал Уткин, - а по моим сведениям, Афоризм сейчас на отдыхе в заводе, и в зимнем Дерби участвовать не собирается.

Директор сделал паузу, пытливо вглядываясь в глаза Андрею. Вихров давно уже сообразил, куда клонит Николай Иванович, но решил виду не подавать.

- Вот я и думаю, - наконец не выдержал Уткин, - а не прогуляться ли нам в столицу на "Приз Витта"? А? Что скажешь?

- Вообще-то я противник зимних бегов, - начал осторожно Андрей, - да и сами москвичи классных лошадей по льду стараются не гонять.

- Да ладно, - сразу нахмурился начальник, - тебе там ехать не с кем! Выиграешь первый гит и снимешь. Всего и делов. Зато приз традиционный у нас будет.

"Он уже все решил..., отпираться бесполезно..., иначе лошадь отберет", - неслись в голове беспорядочные мысли.

- Николай Иванович, а вдруг мороз? Снять ведь не разрешат, придется ехать. И проигрывать нельзя, за фаворита могут и на полгода лишить.

- Ну-у-у, - протянул Уткин, - "вдруг да если...". Ты мне это брось! Надо ехать и выигрывать! Готовь жеребца, в конце января я за тобой машину пришлю. Бурлаков в курсе.

Директор немного подумал, потом, видимо решившись, добавил:

- Посмелее надо быть, Андрюша, а то, не ровен час, обойдут тебя твои помощники.

- Это кто же именно?

- Гусев приезжал ко мне недавно, лошадей просил лично для себя. Я, конечно, отказал. Но ты учти, прыткий он уж больно паренёк.

- Учту. Спасибо, что сказали.

- На здоровье.

Андрей лежал на сене в передке старенького "ГАЗона", закутавшись в теплый тулуп. Рядом с ним похрапывал пьяный Кулаков. Он забрался в машину еще до погрузки Героя, и ни в какую не соглашался вылезать. Все уговоры остаться в Волгограде, оказались напрасными.

- Ладно, пускай едет, - первым сдался Вихров-старший, - может, хоть польза от него будет. Как ни крути, а в Москве Кулаков – личность известная.

На том и порешили.

В кабине рядом с водителем ехал отец. Он специально взял отпуск, чтобы сопровождать сына. С отцом было надежно и спокойно. Москва больше не пугала Андрея, он знал, что отец всегда примет правильное решение, что бы ни случилось.

Герой ровно дышал, обдавая Андрея теплым паром из широких ноздрей. Дырявый брезентовый тент продувался со всех сторон, поэтому жеребца пришлось накрыть двумя теплыми попонами. От встречного ветра немного спасал фанерный щит, прибитый к "оборудованию" снаружи. Несмотря на неудобства, настроение у Андрея было замечательное. Он дремал, представляя, как сложится заезд. Каждый раз выходило по-разному. То он водил на Герое "с места до места", то "садился" со старта в спину и "выстреливал" на финише, то попадал в глухую "коробку" и выбирался в самый столб. Но концовка была всегда одинаковой – Андрей выигрывал и ехал к трибунам принимать поздравления.

- Тпр-ру! Куда прешь! – замахал руками во сне Кулаков.

Герой от неожиданности резко осадился, натянув повод аркана, крепко привязанного к грудовой жерди.

- Тише, Дмитрич, тише! Лошадь напугаешь! – Андрей схватил Кулакова за руки. - Спи, давай, не буянь!

Но Владимир Дмитриевич уже проснулся, и некоторое время молча смотрел на Андрея, прокручивая в голове события минувшего дня. Наконец, вспомнив, как он оказался в машине, Кулаков приступил к делу:

- Почему не забинтовал жеребца? Вдруг шипом заступит? – строго посмотрел он на Андрея и кивнул в сторону кабины. - Стучи, пускай остановят!

- Каким шипом, дядь Володь? Он у меня раскованный на все четыре! – улыбнулся кулаковской хитрости Андрей. - Скажи, выпить охота, да?

- Причем тут выпить? – сразу смутился Владимир Дмитриевич. - Я за жеребца переживаю, как бы чего не вышло! - Он выдержал паузу. - Ну и выпить, конечно, заодно не помешало бы.

Андрей постучал по щиту, и через несколько минут машина остановилась на обочине.

В Москву прибыли поздно ночью, поставили Героя в карантинную конюшню, а сами улеглись на сене в свободном деннике. Андрей никак не мог заснуть, несмотря на усталость. Он был поражен тем, что успел увидеть. Во-первых: конюшни обогревались от центрального отопления и были снабжены канализацией, во-вторых: везде были автопоилки, и в-третьих: гастролеров встречал дежурный ветврач. Во всем чувствовался порядок и умелая организация труда.

Вихров давно уже привык, что на его родном ипподроме все делалось шиворот-навыворот, и Прыщ постепенно приучил всех к мысли, что по-другому не бывает, что сделать автопоилки нереально, заасфальтировать проходы архисложно, сделать лошадиную душевую – вообще утопия. А здесь все было, и все можно было пощупать своими руками. Это была сказка наяву. "Ну, слава Богу! Хоть где-то начальство работает!" – подумал он.

Утром смотреть Героя пришла специальная комиссия во главе с начальником производственного отдела Ларисой Дмитриевной Ковалевой. Вихров знал, что она дочь одного из самых известных мастеров старой школы наездников.

- Так это ты, будешь, Вихров? – слегка пренебрежительным тоном обратилась она к Андрею.

- Я, - он чуть наклонил голову.

Лариса Дмитриевна ему сразу не понравилась. Это была дама лет сорока пяти с давно потерявшей очертания фигурой. Она была высоковата для женщины, примерно одного роста с Андреем, но при разговоре откидывала голову назад, так, что верхние веки опускались, отчего создавалось впечатление, что Ковалева смотрит сверху вниз на собеседника. Слишком полные губы, бесформенный нос и тяжелый подбородок делали ее лицо вечно недовольным, словно надутым. По слухам, доходящим до периферии, Ларису Дмитриевну побаивались многие московские бригадиры, не говоря уже об их помощниках и конюхах.

Точно Дмитрич сказал, корова, она и есть корова.

- И как же это Уткин от нас такую лошадь спрятал? – бросила начальница в сторону комиссии.

- Да, да, хорош! – послышались поддакивающие возгласы.

- Тебе хоть, сколько лет-то? – не глядя на Вихрова, спросила она.

- Двадцать семь, - еле выдавил из себя Андрей.

Ковалева обошла Героя кругом.

- Не рановато тебе на таких лошадях ездить? У нас люди до сорока лет в помощниках ходят, да в спине у бригадира ездят, пока отделения дождутся! А тебе, на-ка вот, классная лошадь уже попалась!

- Что же в этом плохого? Доверили, значит, хозяину видней, - не слишком громко произнес Андрей.

Однако услышали все. Кто-то из членов комиссии многозначительно кашлянул.

- У-у, - подняла бровь Лариса Дмитриевна, - да ты еще и дерзить умеешь?!

Вихров молча сжимал в руке повод.

- Жаль, не у меня работаешь, я бы тебя научила, как разговаривать со старшими!

"Нет уж, лучше вы к нам", - подумал про себя Андрей, но вслух высказываться не стал. Чего доброго, до приза не допустят!

- Придешь в контору, сдашь технику безопасности у Эвелины Павловны, иначе на приз не допустим! Понял? – Ковалева впервые задержала взгляд на Вихрове, словно стараясь его запомнить.

- Понял, - опустил глаза Андрей, - раз надо, значит надо.

После ухода комиссии Вихров пошел с Героем прогуляться по территории, ему интересно было все осмотреть, а заодно и немного успокоиться. Осадок от встречи с Ковалевой на душе был неприятный.

Куда-то отец с Кулаковым запропастились! Поди, у Блинова сидят, молодость вспоминают. Ладно, объявятся к обеду.

Размах столичного ипподрома Вихрова поразил. Они все шли и шли с Героем, а конюшни все не кончались и не кончались. Асфальтированная дорожка петляла между длинными рядами, то приближаясь к беговому кругу, то удаляясь от него.

Как бы не заблудиться! Интересно, где же отделение Блинова?

Блинов был земляком Вихрова, давным-давно уехавшим в Москву. Когда-то отец Андрея бегал к нему на конюшню будучи пацаном на старом ипподроме в Сталинграде. Теперь Петру Егоровичу было под шестьдесят, и он тихо дорабатывал до пенсии.

Минут через сорок Андрей совсем замерз и вернулся к карантину. Подходя к воротам, он обратил внимание на двух мужчин, тоже, видимо, порядком продрогших, потому что их ноги отбивали веселую чечетку на грязном снегу.

- Вихров? – с улыбкой обратился к нему один из них, пониже ростом.

- Вихров, - Андрей удивленно посмотрел на незнакомца.

- Давай, ставь коня, Андрюха, выходи к нам, базар есть! – все так же радостно, хлопнул он Вихрова по плечу, сверкнув золотой фиксой.

- О чем это? – от нехорошего предчувствия у Вихрова противно захолодело внутри.

- О бабках! О чем же еще? Ты же за ними сюда приехал! А?

Отца с Кулаковым в конюшне все еще не было. "Да сколько же можно шляться, неизвестно где?! – разозлился Андрей. - Отец бы сейчас пригодился".

Он завел Героя в денник и вышел в тамбур.

- Ну, чё, – продолжил разговор Фиксатый, - твой жеребец фаворитом едет, хочешь денег заработать?

- Каким образом? - поинтересовался из вежливости Вихров, хотя давно уже все понял.

- Короче, первое место там 600 колов стоит, мы тебе штуку даем, чтоб "без четверки" остался. А второй гит ехай, как хочешь. Пошло?

- Штука – это тысяча? – уточнил Андрей.

- Ха-ха! – рассмеялся Фиксатый. - В вашей деревне, еще и слов-то таких не слыхали! Конечно, тыща! Ну, как, сразу возьмешь? - Собеседник Вихрова расстегнул среднюю пуговицу кожаного пальто и полез во внутренний карман.

"Тысяча рублей! Это огромные деньги! – пронеслось в голове. - Пять лет платил страховку, чтобы их получить! А тут за один заезд...".

- Я не возьму, - покачал головой Андрей.

- Что, после заезда? – не понял Фиксатый.

- Нет, я совсем не возьму.

- Тю-тю! Какие мы богатенькие! – глаза тотошника стали злыми. Он снова застегнул пуговицу.

- Значит, вперед поедешь? – наконец вступил в разговор Высокий с седыми висками.

- Поеду! – выдержал его прямой взгляд Вихров, хотя сердце бешено колотилось в груди.

- Ну, ладно, езжай, флаг тебе в руки, - спокойно произнес Седой, - но только учти, если сольешь, живым отсюда не уедешь. Запомни, я первый к тебе подошел! - Он резко повернулся и пошел к выходу. Фиксатый зачем-то кивнул Андрею, и вышел следом.

- Все правильно сделал, - похвалил его отец, когда узнал о визитерах, - тебе сейчас не о деньгах надо думать, а о репутации.

В четверг Вихров впервые вывел Героя на лед. Он немного волновался, думая о том, как рысак воспримет непривычную для него дорожку. Андрею и самому-то было не по себе от громкого хруста врезающихся с силой в гладкую ледяную поверхность шипованных подков. Но все обошлось. Гера не обратил никакого внимания на то, что у него под ногами, и по обыкновению, лишь вертел в разные стороны своей породистой головой, с любопытством разглядывая новые предметы. Жеребец был в порядке, он слегка подыгрывал и с удовольствием фырчал от морозного воздуха. На третьем кругу Вихров разрешил Герою перейти на размашку, а затем и на мах. Герой вложился в вожжи, выгнул дугой мощную шею и встал на свой размашистый ход, широко расставляя задние ноги и чуть подкручивая передними. Андрей видел краем глаза, как за ним следят проезжающие навстречу московские наездники. "Ишь ты, того и гляди, шеи свернут, - не без бахвальства подумал он. А ведь действительно приятно, чего там говорить, когда в твоих руках такая машина, что только отдай немного вожжи, и она прибавит, сколько попросишь! Да, пожалуй, это и есть - счастье!".

Вечером все трое были приглашены в гости к Блиновым, которые жили неподалеку от ипподрома, на Скаковой улице.

Петр Егорович и его жена Евдокия Матвеевна оказались приятными и простыми людьми. Более чем тридцатилетняя жизнь в столице, казалось, на них никак не отразилась. Блинов разговаривал точно так же, как старосельские наездники, да и телосложением, он уступал разве что Коле Лукову. Но голос! Интонация! Дикция! Андрей специально иногда незаметно прикрывал глаза, и перед ним тут же возникал образ заводского тренера.

- Да, были времена! – начал вспоминать слегка захмелевший Блинов. - Наездники ведь, одной семьей, можно сказать, жили! Помнишь, братка?

- Конечно, помню, - отозвался, закусывая Кулаков, - каждое воскресенье в конторе собирались на втором этаже.

- Ну! – тут же подхватил Блинов. - И до утра! Под гармошку! И-их, и весело было! И жены с нами, и дети! – глаза Петра Егоровича блестели от воспоминаний.

- Ну, уж и нас туда с Люсей приплети! Давай! Чтоб мы с вами до утра гуляли! Когда ж это было? – не давала разойтись дедам Евдокия Матвеевна. - Совсем уж безумный стал!

"Интересно, - подумал Андрей, - вроде она и ругает мужа, а кажется, что по голове гладит, да что-то ласковое приговаривает". Голос у Евдокии Матвеевны действительно был редким - мягким, словно бархатным. И двигалась она очень плавно, можно сказать плыла.

- Никогда ничего не делили, - Блинов не реагировал на реплики жены, - все друг дружке помогали, чем могли. Здорово жили, дружно!

- Да, - вздохнул Кулаков, - не то, что теперь!

- Что ты! Какое там! – замахал руками Блинов. - Ну, давайте, за старые времена выпьем! – Петр Егорович налил всем водки. - Мать, иди штоль! Тебя все ждут!

- Иду, иду! – появилась из кухни баба Дуня, рюмка которой с самого начала оставалась нетронутой. - Вот ведь, - улыбнулась она гостям, - опять скажет, что я с ним до утра гуляла!

- А с кем же? – не понял Блинов.

- Да пей уже, хватит! – отмахнулась от него Евдокия Матвеевна.

- Да, - продолжал, закусив квашеной капустой, хозяин, - жизнь была, не то, что теперь! Теперь одни деньги на уме, да гадости всякие! Чтобы раньше кто из наездников про другого пакость сказал? Да ни в жисть! А здеся, как крысы, какие! На дорожку, иной раз противно выезжать! То один начнет, про другого молоть черти че, то другой про третьего! И так без конца! Тьфу! – Блинов с отвращением плюнул. - Крысы, крысы и есть! - Он на минуту умолк.

- Да и там, теперь, не лучше, - нахмурился Кулаков, - все не по-людски как-то.

- Петр Егорович, - попросил Вихров-старший, - расскажи лучше, как вы с отцом в конзаводе работали. Помнишь?

- А как же! – усмехнулся Блинов. - Почудили, будь здоров!

- Про Ванечку расскажи, дядя Петя! – отец толкнул Андрея коленом и подмигнул, предлагая послушать.

Петр Егорович улыбнулся, выдержал паузу и начал:

- Работал я тогда наездником на первом номере, а дед твой, - он посмотрел на Андрея, - директором тогда был, сразу после войны. Ну, летом-то, мы на ипподром уезжали, в Сталинград, а на зиму лошадей обратно в завод приводили. Телевизоров тогда еще не было, вот и развлекались, кто во что горазд.

Выпьем, бывало, с Андреем Василичем литрушку, берем с собой Ванечку и к магазину.

- Какого Ванечку? – посмотрел Андрей на отца.

- Слушай, слушай, не перебивай, - отмахнулся Владимир Андреевич.

- А Ванечка был карлик, - пояснил Блинов, - ростом с мальчика лет восьми. Натянет ему твой дед ушанку на глаза, поставит возле магазина, а сам в кусты спрячется. Тогда после войны много беженцев в завод поприехало, в вагончиках жили да в землянках. Вот Ванечка высмотрит незнакомую женщину помоложе, и давай реветь, как ребенок. Ну, она, конечно, к нему: "что такое мол, случилось?". А он: "Писать хочу, руки замерзли, не могу штаны расстегнуть!". Ну, баба сразу: "Давай помогу!". Расстегивает, а оттуда.... – Петр Егорович округлил глаза, - во-от такая штуковина, - он показал согнутую в локте руку. С женщиной конфуз: "Ой, ой!" – кричит. А мы ржем с Василичем в кустах, аж животы больно! Весело было.

- Вот охальники! И не стыдно, на старости лет такие небылицы рассказывать! – покачала головой Евдокия Матвеевна.

Блинов снова налил водки гостям.

- А один раз нам с дедом пришлось водку из чугунка хлебать, - вдруг припомнил он.

- Зачем же из чугунка-то? – удивился Кулаков. - Стаканов не было?

- Да были и стаканы, и рюмки..., – прищурил глаза Петр Егорович. - Водку завезли тридцатиградусную, а в ночь мороз под сорок ударил, ну она вся и замерзла. А нам с утра похмелиться охота, хоть и не болел я никогда с похмелья, а так, для порядку, чтоб работалось веселее. Взяли мы литрушку и в контору, а она тоже нетопленая с утра. Ну, пока печь растопили, туда – сюда, время идет, а водка не оттаивает, не льется из бутылки и все! Дед говорит: "Суй её в чугунок на печи, щас быстро отойдет в кипятке". Ну, я и сунул. Слышим только: хлоп, хлоп! Обе, значит, лопнули, и вся водка в чугунок вылилась с водой. А чугунке том литра три, не меньше. Попробовали на вкус: вода – водой, а выливать жалко, целый литр ведь. Тут Андрей Василич и говорит: "Беги, Петька в Сельпо, тащи еще литру". Я сбегал, а дед берет и опять их в чугунок сует. Отогрел и обе бутылки туда вылил. Попробовали – слабовата, но градус есть. В стаканы наливать неудобно, больше прольешь, вот мы прямо из чугунка и давай хлебать по очереди, кто сколько сможет, так весь чугунок и осушили. Да, весело было!

Ночевать остались у Блиновых, улеглись все втроем на полу и сладко захрапели.

Наконец настал день приза. Андрей ждал этого дня и боялся. Победа или поражение? Слава или позор?

Утром в карантинную конюшню зашли Уткин и Бурлаков, пожелать удачи. Андрей вежливо их поблагодарил и поспешил выпроводить. Он не любил, когда ему мешали сосредоточиться перед ездой. На проминку собрался заранее, тщательно проверил в подковах все гвозди, завернул новенькие шипы, подкачал колеса и вывел Героя на коридор. Кулаков был с утра трезв и даже выбрит, поэтому усердно помогал Андрею запрягать.

- Ты, это, того, Андрюха, не дрейфь! Принимай и води "по себе", от компании не отрывайся, ехай на выигрыш и все.

- Угу, - серьезно кивнул Вихров.

Тому, кто не знал Андрея, могло показаться со стороны, что он чем-то очень сильно расстроен, однако это было его обычное рабочее состояние, он просто всегда боялся упустить какую-нибудь мелочь или деталь, от которой могла зависеть победа.

Проминка прошла гладко, жеребец по-прежнему был в порядке. Да и с погодой повезло: было безветренно, и держался легкий морозец. Приближался старт.

- Сынок, может мне поставить на тебя в тотализатор? А то деньги почти кончились, - неуверенно подошел к нему отец.

- Если с местом останусь, то завтра призовые должны дать. А там сам смотри, хочешь – поставь по рублю в "Парном" на меня и на Грибова, если я и проиграю, то только ему.

- Ага, - сразу обрадовался отец, - ну, так я побегу, а то не успею!

Андрей любил своего отца и часто жалел. Владимир Андреевич, хоть и занимал ответственную должность, был, в сущности, совсем беззащитным человеком. Он и квартиру получил последним из всех сотрудников ОУРа, а потом, когда родился Игорек, отказался от большей площади.

- Почему, бать? – спросил тогда его Андрей.

- Человека определяют поступки, - коротко ответил отец.

Владимира Андреевича было легко обидеть, он никогда не отвечал на хамство. Андрей помнил с детства, как беспомощно стоял отец перед очень грубой продавщицей магазина, куда они зашли выпить по стакану сока. Или как сосед по даче, дядя Илья, все время отчитывал отца за бурьян на его участке. В такие моменты маленькому Андрею хотелось наброситься на обидчиков отца с кулаками, и он обещал себе, что когда вырастет, никому не позволит унижать его.

На минуту Вихров вдруг представил, как отец сейчас стоит в очереди в кассу тотализатора, виновато улыбаясь, окружающим его, завзятым игрокам. Потом что-то неразборчиво мямлит кассирше "Парного", та недовольно переспрашивает, а сзади на отца уже напирает очередь. Кто-то начинает кричать, и отец, смутившись, отходит в сторону, чтобы никому не мешать. Андрей вздохнул от этих невеселых мыслей и пошел перебинтовывать Героя, чтобы восстановить кровообращение, как учил Кулаков.

Парад участников на ЦМИ проводился сразу же по окончании предыдущего заезда, это Вихров уже усвоил, поэтому выехал заранее, чтобы не опоздать. Герой весело нашагивал по снежным "скачкам" в направлении паддока, помахивая головой с замотанным за подгарок обер-чеком, как вдруг сзади кто-то крикнул:

- Андрей, погоди-ка!

Вихров повернул голову и увидел, как его старается догнать человек в кожаном пальто. Это был все тот же Фиксатый, с которым Андрей разговаривал во вторник. Он бежал по разбитой сотнями копыт зимней дорожке, неуклюже подворачивая ноги в модных туфлях на каблуке. Вихров вздохнул: "Ну, чего им еще надо? Все ведь уже выяснили!", - однако жеребца все же придержал. Из вежливости.

- Слушай, Андрюх, - совсем запыхался Фиксатый, - там вся игра на тебя, держи две штуки, проедь аккуратно, хотя бы первый гит, - он протянул наезднику пачку пятерок, перетянутых черной резинкой.

- Нет, - замотал головой Вихров, - не возьму, я вперед поеду. - Андрей тронул жеребца, давая понять собеседнику, что разговор окончен.

- Во-о, дурак! – услышал он вслед. - Ну и ходи голодный, хрен с тобой!

Надо же было настроение перед призом испортить! Придурки!

Тем временем участники зимнего Дерби один за другим подтягивались к паддоку, ждали только Грибова. Вихров поглядел по сторонам, красного камзола нигде не было видно. Зазвонили в колокол.

- Поехали! - скомандовал выпускающий зоотехник. - Восьмой номер – на старт.

Понятно, восьмой номер у Апперкота, вот почему его нет на параде.

Заиграла музыка, и лошади, выстроившись в колонну, друг за другом, тихим тротом поехали в сторону трибун.

- Представляем участников традиционного "Приза памяти Витта"! – разнесся над ипподромом приятный женский голос.

Герой принимал под третьим номером. Это была хорошая примета. Вихрову всегда везло с "тройкой", может быть потому, что родился он 3-го января? Проехав до конца трибун, наездники стали разворачиваться по одному в "настоящую" сторону и заезжать фальстарты, чтобы разогреть лошадей. Герой принимал охотно и горячо, Андрею стоило серьезного усилия, чтобы останавливать его у верстовой четверти. Грибов разогревал Апперкота на противоположной прямой. Перед трибунами на электронном табло высвечивались коэффициенты всех стартующих лошадей. Под цифрой "3" стояли три ноля, это значило, что на Героя поставлено уже больше тысячи билетов, ближайшим к нему была "восьмерка" - 436, ее на первое место играли 563 билета. Меньше всего шансов на выигрыш публика отвела первому номеру, Фарату, на котором выступал Блинов, его коэффициент составлял 994. Всего пять билетов. "Вот если он выиграет?! – подумал Андрей. - Кто-то страшные деньги получит!".

Снова призывно зазвонил колокол. Наездники выстроили лошадей (теперь уже в две колонны по четыре головы), и поехали тротом навстречу стартовой машине, которая ждала их в самом начале стартовой прямой со сложенными крыльями. Андрей ненавидел этот момент. Он знал, что сейчас противно засосет где-то внутри, под сердцем, и по телу пробежит неприятный холодок. Так и есть, проклятый адреналин! Скорее бы доехать до машины и развернуться! Тогда сразу все пропадет, останется только лошадь, он и борьба за приз!

Наездники с двух сторон объехали урчащий микроавтобус и повернули лошадей: первые четыре номера направо, полевые, ехавшие чуть впереди – налево. В это самое время старт-машина тронулась, раскладывая на ходу огромные крылья из алюминиевых труб. Герой напряженно запрядал ушами, разглядывая невиданное пугало. "Черт, надо было среди недели показать ему машину!" – пронеслось у Андрея в голове. Он мягко пошевелил удилами у рысака во рту, призывая его настроиться на прием. Герой быстро опомнился, "схватил" удила и быстро догнал разгоняющийся заезд. Машина стремительно оторвалась от лошадей, и через секунду над головой у Андрея отрывисто ударил колокол. Поехали! Давай, милый, давай! Надо бровку занять! Герой вытянулся в струну и легко перехватил двух рысаков слева. Вихров покосился на право – с поля никто не наседал. Уф! – полдела сделано! – можно дух перевести. Андрей слегка "взял на себя" жеребца. В спину ему тут же задышали. Кто? Грибов? Блинов? А может еще кто-нибудь? Оглядываться не стал. Проехали первый четвертной столб, Вихров по привычке хотел взглянуть на секундомер, но вспомнил, что в левой руке у него, кроме вожжи, ничего нет. Он решил ехать без "машинки", чтобы не мешала. Выехали на противоположную прямую. Где же Грибов? Почему не подает? Будет ждать финишной прямой? Ну, пускай ждет! На бросок Героя можно обыграть только на "Мерседесе"! У полкруга до Андрея донеслись какие-то звуки из висящего на столбе колокола, но разобрать что-либо было невозможно. Громкий хруст колющегося под острыми шипами льда, все заглушал. Хоть бы услышать, как едем! Резво или не очень? Андрей впервые ехал в призе по ледяной дорожке, и никак не мог сориентироваться по пейсу. Если на родном ипподроме он с точностью до одной секунды мог сказать резвость своей лошади без секундомера, то сейчас не понимал ничего. Шум, встречный обжигающий ветер, осколки льда, летящие из под Героя и больно впивающиеся в лицо, все было впервые. Вот и отметка третьей четверти, еще немного и финишная прямая. Сейчас, сейчас Грибов должен отвернуть! Надо его опередить, лишить всякого шанса на победу! Поехали, сынок, пора! Андрей медленно стал отдавать вожжи, и Герой, словно резиновый, стал вытягиваться так, что его шея и спина почти сравнялись. Вдруг стало тихо. Вихров даже сразу не понял, почему. Топот сзади пропал, и Андрей позволил себе оглянуться. Соперники были далековато, и ближайшим из них был явно не Грибов. Герой финишировал красиво и легко под гром аплодисментов довольной публики.

- Молодец! Давай! – донеслось до Вихрова прежде, чем ударил колокол.

Герой постепенно перешел на трот, и напротив паддока Андрея догнали остальные участники.

- Как подъехал? – весело подмигнул Блинов. - У меня где-то "восемь с долями" получилось.

Андрей виновато пожал плечами, показав Петру Егоровичу левую ладонь:

- Не знаю.

- Ну, ты даешь! – осуждающе покачал головой Блинов. - На большой приз и без "машинки"! Я-то, какими чудесами вторым остался? Мишка явно не ехал, слил подлец! Значит второй гит попрет! Не вздумай снимать! Понял? А то приз упустишь. По бою он тебя не возьмет, но в призу не зевай, Мишка – хитрая бестия! От него чего угодно можно ждать. Понял?

- Понял, - кивнул благодарно Андрей, провожая глазами красный камзол. Грибов обогнал их, не удостаивая взглядом.

- Хорошо, хорошо! – быстро распрягая Героя с правой стороны, радостно приговаривал Кулаков. - Так их, чертей-москвичей! Знай наших!

- Как объявили? – спросил его Вихров.

- Ты что, не слышал? "Две семь и восемь", - удивленно ответил Дмитрич. - Хорошо приехал Сынок! Никто не побьет, дворняги они все!

- Молодец, поздравляю! – прибежал с трибун запыхавшийся отец. - Здорово!

- Рано! - нахмурился Андрей.

- Что "рано"? – не понял Владимир Андреевич.

- Поздравлять рано, примета плохая, - Вихров недовольно накинул на Героя зимнюю попону и вывел из конюшни поводить.

- Переживаеть! – вздохнул Кулаков. - Пущай, пущай, энт полезно! Ну, чё, Андреич, пойдем, по пять капель примем за наших ребятишек? А то с утра маковой росинки во рту....

"Теперь можно спокойно подумать, пока никто не мешает", - Андрей вел разгоряченного ездой Героя в поводу и размышлял: "Теперь все более-менее понятно. Те, в плащах, решили заработать на Грибове, коли, со мной не вышло. "Пара" с Блиновым, должна стоить дорого, как-никак последняя лошадь! Значит, и остальных "убрали", а может быть, просто "прорезали" всех на второе место? Да черт с ними! Но почему Грибов не поехал первый гит? Неужели он настолько уверен в своем Апперкоте, что решил оставить себе лишь одну попытку? Ну, что ж, посмотрим".

Герой отдышался достаточно быстро, как и положено хорошо тренированной лошади, и Вихров повернул обратно в конюшню.

Через полтора часа претенденты на звание зимнего дербиста вновь вышагивали перед паддоком в ожидании парада. Блинов подвел своего Фарата вплотную к Герою:

- Слушай сюда, - наклонился он к Андрею, - Мишка щас попрет вовсю, ему деваться некуда, постарайся не дать ему сесть на бровку, заправляй вторыми колесами, но и спину не давай. Понял?

Андрей устало кивнул, это он знал и без Блинова. Предстоящая дуэль с великим Мастером заставляла Вихрова волноваться все больше и больше, от его прежней уверенности не осталось и следа. Трибуны оживленно засвистели. "Приближается финиш очередного заезда, значит, меньше чем через минуту нам на представление", - отрешенно подумал Андрей и поднял Героя на трот. Проезжая мимо паддока, он случайно увидел, что Грибов слез с качалки и что-то говорит водителю старт-машины. Вихров не придал этому значения, тем более что колокол уже торопил выезжать на лед. Теперь Герой принимал под четвертым номером, у Апперкота был пятый.

Машина быстро набирала скорость, Андрей старался не отставать и подпустил жеребца вплотную к крылу. Грибов почему-то опять был сзади. В следующую секунду Вихров понял, почему. Старт-машина вдруг сбросила скорость. Нет, она не затормозила, просто на какой-то момент перестала разгоняться. Этого оказалось достаточно, чтобы Герой воткнулся мордой в ее крыло, испугался и заскакал. Андрей взял рысака на себя, пытаясь вновь поставить на ход. Справа пулей пролетел Апперкот, высылаемый Грибовым. Мастер довольно ухмылялся. Андрею хотелось заплакать от злости. Как мальчишку! Как мальчишку провели! Герой, наконец, "поймал ногу" и рванулся вслед уходящему заезду. Вихров прикинул на глаз отставание: "Секунды две потерял, не меньше! Ничего, - успокаивал он сам себя, - догоним! Ничего!" Герой догонял, и догонял быстро. Уже к повороту он догнал Фарата, объехал его полем и начал "считать по пальцам" остальных: второй, третий, четвертый. Апперкот вел бег в гордом одиночестве, но тоже был недалеко. Запряжки две, не больше, это ерунда! Ну, Миша, держись! Андрей полностью отдал жеребцу вожжи и у полкруга достал соперника. Разгоряченный погоней за лидером, Вихров решил сразу же проскочить Грибова, да еще крикнуть ему что-то вроде: "Стыдно, - мол, - Вам, Михаил Викторович такими делами заниматься!" Но не тут то было. Затяжной бросок забрал у Героя слишком много сил, он сумел лишь на полкорпуса выдвинуться вперед Апперкота, но перехватить соперника уже не мог. В поворот Андрею пришлось входить "вторым колесом". Он знал, что брать сейчас на себя и садиться в спину нельзя. Если уставшую лошадь затормозить, она уже не прибавит. У него уже был подобный случай в Волгограде два года назад. Нет, надо ехать до конца! Апперкот тоже, поди, не беспредельный, должен когда-то и он "наесться"! Приближалась финишная прямая. Словно в подтверждение мыслям Андрея, Грибов отрывисто, одной кистью хлестко ударил своего жеребца по крупу. Ага, приехал дорогой! Мы-то пока без посыла обходимся! Однако Мастер знал свое дело: Апперкот на шею выдвинулся вперед. Вихров совсем бросил Герою вожжи в надежде, что тот прибавит, хоть чуточку. Но Гера впервые не отозвался на просьбу наездника, он уже не мог прибавить. "Сложу жеребца! – пронеслось в голове. - Летом как поеду?". В это время Грибов переложил обе вожжи в левую руку и с размаху наотмашь рубанул Апперкота хлыстом по правому боку, чуть не зацепив при этом Андрея. Вихров быстро глянул на колеса: его качалка поехала назад. "Нет, бить не буду, - неожиданно для себя совершенно спокойно подумал Андрей, - пусть выигрывает, раз ему так надо. Только потом вряд ли еще сможет бегать, этот Апперкот". Грибов бил жеребца хладнокровно и расчетливо, отыгрывая с каждым ударом по нескольку сантиметров. В самый столб он вдруг наклонился вперед, затем резко откинулся корпусом назад, подталкивая рысака к финишу. Вихров видел, как после столба Миша быстро взглянул на свой секундомер и, видимо оставшись довольным результатом, свернул в паддок для награждения.

- Проиграл? – догнал после финиша Андрея Блинов. - Эх-хе-хе! – он громко вздохнул. - Ну, что ж, бывает. Такая у нас работа.

Вихров съезжал с дорожки, как в тумане. Ему казалось, что это просто сон, невероятный и страшный. Сейчас он проснется, и все будет по-другому, он не мог проиграть, нет.

- Апперкот установил новый рекорд приза, - донеслось до Андрея, - две минуты, пять и семь десятых секунды, на втором месте – четвертый номер Герой, под управлением наездника второй категории Вихрова, две минуты пять и восемь десятых секунды....

Одна десятая! Всего одна десятая, и вся жизнь насмарку! Ну почему такая несправедливость? Ведь все это должно было достаться ему, Вихрову - и приз, и рекорд, и слава!

- Молодец, помог Мишке! За поддужного проехал, - подковырнул кто-то из стоящих на полевой бровке наездников.

Андрей готов был расплакаться, но сумел таки загнать слезы обратно. Ничего, летом поглядим, кто у кого за поддужного поедет!

Отец с Кулаковым ждали в конюшне. Героя распрягли в полной тишине, только Дмитрич сопел носом громче обычного. Никто из троих не торопился высказываться.

- Дмитрич, дай попону, - первым нарушил непривычную тишину неудачливый наездник, - пойду, повожу немного.

Никто не услышал, как они с Героем вернулись в конюшню. До Андрея донесся голос Кулакова из каптерки:

- Понимаешь, Андреич, второе колесо – это яма, откуда не выберешься! Это все, считай – покойник! Я сразу понял, что проиграет, как только он перехватывать поперся. Зря! Ему, вообще, надо было отказаться, если уж сбился. Один Мишка так резво бы не приехал.

- Да, - громко вздохнул Владимир Андреевич, - а может для Андрюшки это и к лучшему? А то закружилась бы голова у парня, решил бы, что в жизни все так легко дается?

- Может, и так, - согласился Кулаков, - одному Богу известно, что лучше. Ну, давай! За них, за детишек наших!

Андрей поменял Герою попону и вошел в каптерку.

- Наливай, а то уйду, старики-разбойники! – он старался выглядеть, как можно бодрее.

- О, энт мы щас! – хрустя соленым огурцом, засуетился Дмитрич. - Давай, Андрюха! Второе место в Москве, это вам тоже – не хухры-мухры! Давай, мы уже с твоим батькой дернули. Жеребца завел?

- Завел.

- Глину поставил?

- Какую глину? – удивился Андрей, - Где же я зимой глину возьму?

- Там, за воротами, в ведре замочена, я от Блинова еще вчера принес, - не без гордости сообщил Кулаков. - Сиди уж, ладно, я сам намажу! – закряхтел он, вставая.

- Выпей, выпей, сынок, - пододвинул Андрею стакан с водкой Вихров-старший, - все уже позади, не переживай. Тебе теперь про Дерби надо думать, а остальное – ерунда, забудь. Вон и Дмитрич говорит, что выиграть "Приз Витта" – плохая примета. Немногим, победившем в нем, удалось потом Дерби выиграть. Так что, все правильно идёт, не расстраивайся.

- Да я, особо, и не переживаю, - соврал сын, - просто езда получилась бездарная. И чего я так близко к машине подъехал? Ведь должен был догадаться, что Грибов неспроста в паддоке терся!

- Ладно, давай! Будем жить! – отец с сыном чокнулись гранеными стаканами, которыми, судя по их обшарпанному виду, чокались разные гастролеры уже не один год.

Вскоре вернулся Кулаков, он был сильно возбужден:

- Слыхали? Мишкин жеребец в лазарете! Кровь спускают! Вот тебе и рекорд!

Оба Вихрова вскочили со стульев, и, не говоря ни слова, быстро пошли к деннику Героя.

- Да, не-е, – успокоил их Дмитрич, - с этим все в порядке! Тьфу, тьфу, тьфу! – он постучал по деревянной двери.

Все трое вернулись в каптерку.

- А что с Апперкотом? – спросил Андрей.

- Не знаю, - пожал плечами Кулаков, - значит, не готов был к такой езде. Да Мишке что! Ему товар со всех заводов шлют наипервейший. Он ведь как говорит: "Это не я сломал лошадь, это она не выдержала испытаний". Вот и весь сказ. А лошадей ему все равно дают, потому что он – лучший на сегодняшний день.

Андрею стало не по себе. "Разве так можно? Разве лошадь – не живое существо, которое можно вот так, легко и просто угробить из-за какого-то тщеславия? Именно ради тщеславия, потому что денег Грибов получил от тотошников наверняка намного больше, чем стоил приз. Да и вообще, разве он умирает с голоду, чтобы ставить на карту жизнь лошади!?" Нет, этого Андрей не мог и не хотел понимать. Ему было искренне жаль несчастного Апперкота, который, наверняка, испытывал сейчас ужасные мучения в то самое время, когда его наездник принимал поздравления.

Глава 6. Крушение надежд.

Герой умирал мучительно долго. Вторые сутки Вихров не отходил от закопанного в землю друга. На поверхности была лишь голова и часть лошадиной шеи, в которую доктор, не переставая, вливал поддерживающие жизнь лекарства. Мощный организм пятилетнего рысака изо всех сил цеплялся за жизнь, натренированное сердце спортсмена все еще гоняло и гоняло кровь по венам и артериям. Но всем было ясно, что это конец. Глаза жеребца были полуприкрыты, он уже не стонал, а лишь время от времени проваливался в короткое забытье. Андрей понял, что Герой его уже не узнает, и от этого ему стало особенно тоскливо.

Господи! Кому это всё надо? Почему людям не живётся спокойно? Разве он, Андрей, пошёл бы убивать лошадь соперника только потому, что у него такой лошади нет? Да никогда в жизни и никто не смог бы его заставить совершить что-либо подобное!

Буркина арестовали сразу же, как только милицейская собака, обнюхав чёткий след от кроссовки, привела опергруппу к Петиному бараку. Вихрова это известие не огорчило и не обрадовало. Не огорчило потому, что в сравнении с потерей Героя, это было ничто. А радоваться? Ему казалось, что он теперь, вообще, радоваться, не способен.

Однако сегодня утром Буркина вдруг отпустили. Отец сказал, что не достаточно доказательств. Наверное, он лучше знает. Но, если не Петя, то кто? Кто мог это сделать? У кого поднялась рука на хладнокровное убийство безответного существа? А может быть, Просандеев захотел отомстить? Вихров теперь не сомневался, что удар по левой передней и подключенный к электричеству провод - звенья одной цепи. Батя! Найди этого гада! Я прошу тебя, найди!

*

Наутро в карантине неожиданно появился Бурлаков.

- Что, Вихров, нарвался? Так-то! Это тебе не в Волгограде гулять, тут быстро гонор поубавят.

- Спорт есть спорт, - хмуро отозвался Кулаков из денника. Он вызвался почистить Героя после вчерашних заклеек от пота.

- Так-то оно так, - повернулся к нему директор, - только Уткин ему свою "Волгу" не простит, я думаю.

- Причем тут Волга? – не понял Андрей.

- Да при том, - хихикнул Бурлаков, - проиграл он свою тачку тульскому директору. Поспорили они в ложе после первого гита, кто приз выиграет, Герой или Апперкот. Так что придется Николаю Ивановичу отсюда со мной на поезде ехать, да и тебе, скорее всего, тоже.

- Как же можно на государственную машину спорить? – засомневался Вихров, все еще думая, что Бурлаков шутит.

- Тю! – махнул рукой Прыщ. - Переведут с баланса на баланс, вот и вся недолга! – он опять неприятно хмыкнул.

- Зачем же он? Как же это? – растерялся Андрей.

- Ты за "Волгу" не переживай, тебе о жеребце надо думать, чтобы другому наезднику не передали. Шибко зол на тебя Уткин! Шибко!

Андрей опустил голову. Неужели отберут? Но ведь это несправедливо! Грибов выиграл приз нечестно! Разве он не знает?

- Зайцев от Николая Ивановича не отстает, - доверительно зашептал на ухо Вихрову директор, - так по пятам и ходит, Героя выпрашивает. "Отдайте, - говорит, - я на нем в Париж поеду!".

- Бать, что делать? – кинулся Андрей к отцу, как только ушел Бурлаков.

- Надо в гостиницу идти, искать Уткина, поговорить с ним, все объяснить, - посоветовал отец.

- Я тоже с вами пойду, - высунулся из денника Дмитрич, - обождите, только руки вымою.

После того, как в гостинице "Бега" им сообщили, что Уткин выписался рано утром, понурая троица уселась на лавочку в гостиничном скверике.

- Где теперь его искать? – вздохнул Кулаков. - Ума не приложу! Надо было хоть у Прыща спросить.

- Ладно, черт с ним, - вдруг вскочил Андрей, - пошли грузиться! В конце концов, мне же он ничего не говорил, а Бурлаков мог и не такое наплести!

- Точно, Андрюха! – обрадовался Дмитрич. - Как же это я сам не догадался! Ставим жеребца и адью! Черт с ними, с призовыми, домой пришлют!

- Дмитрич, бери дядю Саню, и ставьте машину на погрузку, - командовал Андрей, - а ты, батя, быстро вещи собери. Я в лазарет, за ветсвидетельством.

- На Героя я вам свидетельство не дам, - оглушил Вихрова ветврач, был звонок от начальства, лошадь остается здесь, в Москве.

Вот и все! Предусмотрели, сволочи, что я сбежать могу!

В карантине Андрея уже поджидали Ковалева и Зайцев.

- Ты где это ходишь? – посмотрела на него сверху Лариса Дмитриевна, и не дожидаясь ответа закончила. - Подпиши акт передачи, там, на столе.

Вихров молча прошел в каптерку. Сзади до него донеслось:

- Юра, посмотри, ноги целые у жеребца?

Домой Вихровы возвращались поездом. Дмитрича отправили с пустой машиной. Он запил, и дотащить его до вокзала было невозможно. Так и погрузили, спящего, в кузов, набросали сверху попон, благо началась оттепель. Дядя Саня пообещал, как Кулаков проспится, взять его в кабину.

Вечером в карантин зашел Блинов, попрощаться.

- Вот, сукины дети! Что хотят, то и творят! Наплевать им и на людей, и на лошадей! – чокнулся он с Вихровыми по очереди. - Полюбовничек он ейный, Юрка-то! Вот Лариска и старается, лошадок ему подбирает. – Он шумно вздохнул. - Ну, ладно, бывайте, земляки! Бог даст, свидимся.

В купе, где ехали Вихровы, оказалась еще одна пара – двое студентов МГУ ехали в Волгоград на каникулы.

- Как вы, насчет того, чтобы по рюмочке, за знакомство? – обратился к Вихровым один из них. - Я – Григорий, а это мой друг, Александр.

Родственники пожали плечами, дескать: "а почему бы и нет?". На столик начали извлекаться невиданные доселе ни Андреем, ни его отцом, импортные напитки и закуски.

- Вот это да! Откуда? – в один голос удивились провинциалы - В Москве же, шаром покати, все прилавки пустые!

- Оттуда! – хитро прищурился Григорий. - Сестра у меня в Финляндии была по путевке, вот и притаранила мальца!

- Да, уж, - пригорюнился Владимир Андреевич, когда виски возымели свое действие, - перегнул Михаил Сергеевич палку. Надо же, решил отучить русский народ от водки! Всю жизнь пили, и ничего, все работали! Виноградники порубили! Это-то зачем? Их ведь за один год не вырастишь!

- Горбачев тут ни при чем, - вдруг вступил в разговор не слишком разговорчивый Александр, - все дело в системе. Гнилая система! Семьдесят лет дурят народ сказками о светлом будущем. А толку? Все, время сказочников прошло.

- Чего?! – взорвался Вихров-старший. - Это какая гнилая система?! Это та, что тебя вырастила, выкормила, образование дала?! Это – гнилая система?! Да Горбачев – это ноль, это нет никто! Видали мы таких деятелей! Никита Хрущев тоже дел натворить успел! Ничего, Партия разобралась, все на место поставила. Так и с этим будет, вот увидишь! А систему не тронь! Мой отец и мой дед за нее кровь проливали, чтобы вам, соплякам жилось хорошо, а вы за это социализм гнилой системой обзываете! Спекулянты вы, вот вы кто! Дело на вас заводить надо!

Студенты попритихли. Вихровы тоже молчали. Вечер был испорчен. Похоже, что каждый сейчас думал о своём. Андрей, например, думал о Герое, а из коридора вдруг донесся знакомый голос:

Бывают дни, когда опустишь руки,

И нет ни слов, ни музыки, ни сил....

*

Андрей тяжело переживал разлуку с Героем. Но пришла весна, все снова завертелось, закрутилось, и любимая работа захватила молодого наездника. Лошади его отделения, словно почувствовав, что место лидера свободно, старались вовсю. Они словно пытались сказать Вихрову: "Посмотри на нас, мы тоже умеем выигрывать! Мы тоже – рысаки!" И Андрей выигрывал! Ему здорово везло в этом сезоне, и уже никто не сомневался, что его конюшня становится лучшей на ипподроме. О Герое Вихров старался не вспоминать. Но как ни старайся.... Днем еще так-сяк, где-то забудешься, кто-то отвлечет, а ночью, хоть караул кричи, все думы о нем: "Как он там, бедный, без него?"

А новостей из Москвы, почему-то, не было.

Где-то в начале июня в отделение Вихрова пожаловал Белов. Немного смущаясь, он пожал Андрею руку.

- Ты извини, я все понимаю, ты сильно обижен на Уткина, но лошадь-то не причем. Спасать надо лошадь!

- Какую лошадь? – не сразу понял Вихров.

- Героя, какую же еще?!

- А что с ним? – нахмурился наездник.

- Не бежит ни в какую! Ногами вроде целый, я смотрел, а толку...., - начкон махнул рукой, - словно неходячка какая! Зайцев его после "Витта" резко спустил с работы, сказал, что отдохнуть надо жеребцу, а потом подвести не смог. Три раза ехал, все время в жопе, резвее двенадцати ни разу не был, а через месяц Дерби.

- А Зайцев-то сам, что говорит?

- Что говорит! Говорит, что все идет по плану, лошадь в порядке, - поморщился Белов. - В каком там порядке! Кожа да кости, да шерсть дыбом, глядеть больно! Возьми, прошу тебя, пропадет жеребец!

- А Уткин?

- Так он сам меня и послал! – неизвестно чему обрадовался начкон. – "Езжай, - говорит, - поговори с Вихровым, может, возьмется Героя на Дерби подготовить"?

- Нет, - покачал головой Андрей, - поезд ушел, на Дерби не успеем, так и передай.

У Белова опустились плечи:

- Оно, конечно, времени мало осталось, - вздохнул Николай Егорович. Потом совсем тихо добавил, - пропадет лошадь.

Вихров о чем-то задумался, потом решительно заговорил:

- В общем, передай Николаю Ивановичу: жеребца возьму, но на Дерби в Москву не поеду. Вот так! Хватит, уже один раз опозорились!

В душе Андрей надеялся, что Героя привезут сразу. Но дни шли, а какое решение принял директор завода, было не ясно.

- Звонил вчера в Москву, - остановил Вихрова на дорожке Сергей, - записан Герой на "Большой Всесоюзный". Последняя езда у него в две восемь и пять стоит. Так что может еще и выстрелит!

- Может быть, - устало пожал плечами Андрей.

Но, как говорит Кулаков: "чудес не бывает". Герой остался далеко за чертой призеров, так и не приблизившись к зимним секундам.

Через неделю Вихров стоял на ипподромной разгрузке и смотрел, как Коля Луков разматывает веревки на заднем щите оборудования того самого "ГАЗона", на котором Андрей ездил с Героем в Москву. Впрочем, смотрел он не на Колю, а на лошадь, стоявшую в кузове. Сначала у Вихрова пронеслась в голове мысль о том, что привезли не Героя, а какого-то другого рысака. Так и раньше случалось. Белов мог без предупреждения прислать Андрею лошадь, отправленную по какой-либо причине с другого ипподрома, потому что знал, что Вихров никогда не откажется. То, что стояло в машине, не напоминало Героя даже отдаленно. И, все-таки, это был он, его Гера! Его любимый и единственный Гера! Сильно исхудавший, он стал как будто меньше ростом, голова же, наоборот, сделалась непропорционально большой. Но самое страшное было в его глазах. Они больше не проявляли интереса к происходящему вокруг. В них была покорность и полное безучастие. Такой взгляд бывает у очень старых рабочих лошадей, проведших всю свою жизнь, день за днем, не вынимая головы из хомута, в каком-нибудь завалящем колхозе.

- Что глядишь? Не узнаешь? – Луков стоял к Андрею спиной. - Вот те и "Восходящая звезда"! Тьфу! – он зло сплюнул. - Говорил ведь я тогда Николаю Ивановичу: "Зря Вы это затеяли! Менять руки перед Дербями не годиться! Никогда удачи не будет!". – Николай, наконец, повернулся. - Ну, здорово, горемычный, - он крепко обнял Вихрова.

- Ух, и поругался я тогда с ним, с директором-то! Прям в кабинете! Што ты! Потом как дверью хлопну, слышу – штукатурка посыпалась. - Луков улыбнулся. - А чего он мне сделает? Выгонит? Тогда хто работать будет? Нету молодежи-то, разбежалась вся!

И снова, как зимой в московской квартире, Андрею захотелось закрыть глаза и вдруг увидеть перед собой Блинова, настолько Коля был на него похож. Вихров прошел в кузов и стал развязывать повод, Герой на него даже не взглянул. У Андрея комок подкатил к горлу, сквозь навернувшиеся слезы он никак не мог развязать узел.

- Погоди, - отстранил его Луков, - я тут по-своему завязал.

Он ловко размотал веревку и передал повод наезднику.

- Держи, все, что от Героя осталось!

Вихров вывел жеребца из машины и медленно повел в конюшню. На обочине было много сочной травы, и Андрей распустил повод подлиннее. Герой остановился и осторожно потянулся к ней губами.

- Ешь, сынок, не бойся, ешь! – повторял Вихров, гладя несостоявшегося дербиста по грязной от налипшей пыли шее. - Я тебе вечерком целую тачку накошу!

Отходил Герой медленно. К овсу и каше почти не притрагивался, ел только сено и свежескошенную траву. Каждое утро Андрей вставал в пять часов утра, садился на него верхом и уезжал за ипподром в поля. Там он снимал с рысака уздечку и оставлял пастись в одном недоуздке, Герой от него не отходил. К восьми часам утра они возвращались в конюшню. Через неделю и до самой осени Вихров уже ездил на Герое без узды. Лишь в начале октября Андрей решился первый раз запрячь жеребца. Собранный как обычно, Герой стоял на развязке и спокойно ждал, пока Вихров накатит качалку. Однако, как только оглобли были вставлены в "сережки", рысак угрожающе прижал уши к затылку.

- Ну, ну! Ты чего? – укоризненно посмотрел на него Андрей. - Чего злишься? Это же я!

Но Герой не успокоился. Наоборот, по мере того, как запряжка подходила к концу, он нервничал все больше и больше. По мышцам рысака стали пробегать нервные подергивания, а от спины к потолку холодной конюшни потянулся еле заметный парок. Вот это да! Как же надо было достать лошадь, чтобы она так возненавидела качалку?! Вот так московские мастера! Тем не менее, Вихров отстегнул недоуздок и выехал на дорожку. Шагом Герой шел без вожжей, но как только наездник поднял его на трот, жеребец с непонятной злостью схватил удила и стал разгоняться до маха.

- Тпр-ру, тпр-ру, сынок! Ты куда? – Андрею с трудом удалось снова перевести рысака на шаг.

Ё-моё! Что же теперь делать? Надо с Дмитричем посоветоваться, что он подскажет?

- Неуправляемый, говоришь? – Кулаков хитро прищурился. - Беги за бутылкой, пока я добрый! Расскажу, так и быть.

Андрей молча достал из-за зеркала, стоявшего на столе в его буташке, бутылку водки. Дмитрич одобрительно закряхтел:

- Я еще летом гляжу – ты на ём в недоуздке гарцуешь! Хе-хе, - думаю, - паря, давай, давай! Потом все одно – удила вставлять! Вот тогда и наплачешься!

- Но почему? – не понял Вихров.

- Да потому! – повысил голос Кулаков. - Сам не догадаешься? Это все равно, что заключенному объявить амнистию, а потом на пожизненную каторгу сослать! Это тебе не игрушки! Запомни, лошадь не забывает ничего до самой смерти! Дошло?

- Кажется, дошло, - сник Андрей. - Что же мне теперь делать?

- А-а! – немного смягчился Дмитрич. - А говоришь: "дошло"! Ты наливай, наливай!

Кулаков смачно крякнул, с наслаждением закусил отбитым яблоком и, чувствуя, что пауза неприлично затянулась, наконец, выдал:

- А ничего делать не надо.

Андрей вопросительно поднял брови.

- Как ездил без удил, так и ездий, - пояснил Мастер.

- Страшновато, - недоверчиво протянул Вихров, - а вдруг не удержу?

- Что он, совсем без головы, думаешь? – разозлился Дмитрич. - Да он умней нас с тобой, вместе взятых! Запрягай, не бойся! Я отвечаю!

На следующий день, после обеда, когда на дорожке не было ни одной лошади, Андрей с Витальком заложили Героя в рабочую качалку с длинными оглоблями.

- Садись со мной, - скомандовал Вихров помощнику, - если что, поможешь.

Кулаков оказался прав. Гера вышел из конюшни, с пристегнутыми к кольцам недоуздка вожжами, абсолютно спокойно. Андрей свернул на рабочую дорожку, проехал метров сто шагом, и повернулся к Витальку:

- Смотри, не зевай! Сейчас тротом поедем!

Виталек согласно кивнул и сел поудобнее. Однако ничего не произошло, жеребец бежал тротом абсолютно спокойно. Когда же наездник попросил его снова перейти на шаг, Герой послушно притормозил.

- Все, слезай! Ты мне больше не нужен! – радостно остановил рысака напротив своей конюшни Вихров. Он еле сдерживался, чтобы не закричать от охватившего его восторга. "Ай, да Дмитрич! Ай, да умница! По гроб жизни за это поить полагается!".

Всю зиму Андрей работал Героя то в хомуте, то в беговых санках, то верхом, ни разу не надевая уздечку. Теперь они были настоящими друзьями, понимающими друг друга без слов.

Глава 7. Последний приз.

Заканчивалась вторая ночь. На заре Герой открыл глаза и посмотрел на Андрея. Его взгляд казался вполне осмысленным. Рысак узнал своего наездника и издал слабый хрип, напоминающий ржание. Это было прощание. А, может быть, прощение? Утреннее солнышко окрасило своими лучами подсохшую землю, которой была присыпана умирающая лошадь. Вихров сгонял веткой березы проснувшихся мух с головы жеребца, и думал о том, что лошади, как и люди, рождаются каждый под своей звездой. Герою выпала несчастливая судьба. С самого детства над ним висел злой рок: то в леваде напоролся, то Зайцев чуть не угробил, теперь вот это, похоже, последнее, в лошадиной жизни, испытание. Большое тело сильно дернулось несколько раз, так, что потревоженные комочки земли оглушительно зашуршали друг о друга, и затихли через секунду, скатившись в мокрую от росы траву. Глаза рысака широко раскрылись. Его чистый взгляд устремился вверх, в синеющее небо. Он уносился все выше и выше, пока не застыл в неведомой дали. Герой тихо выдохнул, тяжелые веки медленно опустились и больше не поднялись. Наступила страшная тишина. Только мухи противно жужжали, облепляя мертвую голову. Андрей машинально взмахнул еще несколько раз веткой, потом поднялся и пошел домой. Ему вдруг страшно захотелось уснуть, и хоть на время забыть обо всем.

- Андрей, вставай! Вставай же, к тебе пришли! – Вихров почувствовал, как жена трогает его за плечо.

Не открывая глаз, он вспомнил, что Герой сегодня пал.

- Сколько времени?

- Девять часов! Вставай, к тебе Сергей пришел.

- Встаю, - вздохнул Андрей.

Серега просто так будить не будет, значит, есть причина.

- Ты, это, извини, что не дал поспать, тут вот какие дела, - Ломакин протянул другу записку. - Я думаю, тебе надо быть в курсе.

Вихров взял в руки слегка помятый листок, и, силясь спросони открыть пошире глаза, прочитал: "Старосельский конный завод, директору. Довожу до Вашего сведения, что бригадир Вихров снят с занимаемой должности и переведен в помощники наездника за грубое нарушение техники безопасности, повлекшее за собой падеж жеребца Героя. Прошу Вашего согласия на передачу лошадей Старосельского завода в тренотделение наездника Буркина. С уважением, Бурлаков".

- Понятно, - Андрей вернул бумажку.

- Может, съездишь к Уткину, поговоришь, пока не поздно? Объясни ему, что ты не виноват.

- Нет, Серёнь, не поеду, не хочу оправдываться, - покачал головой Вихров. - А потом, разве нет моей вины, в том, что Гера погиб? Надо было давно этот провод оторвать к чертовой матери! А я этого не сделал. Так что, не поеду, будь, что будет. Спасибо тебе.

- Да не за что, - пожал плечами Сергей, - я хотел предупредить.

Он повернулся к двери:

- Героя уже увезли.

У Андрея сжалось сердце. Дорогой мой, Серёнька! Все-то ты понимаешь! Знаешь, что я не смогу на это смотреть. Вихров вдруг ясно представил, как старый грейферный погрузчик цепляет мертвую лошадиную тушу, как она падает, выскальзывая из двух, слабо держащих ковшей, потому что нет давления масла в поршнях. Как материться тракторист Вася, снова и снова поднимая тело с земли и пытаясь перебросить его в кузов самосвала. И как ехидно улыбается Буркин, теперь он – наездник Старосельского завода. Неужели, все-таки, Петя пошел на убийство Героя? Но ведь и меня могло убить, если бы не резиновые сапоги! Нет, не могу поверить! Он, конечно, сволочь приличная, но чтобы отважиться на такое....

На тренотделении Вихрова было непривычно тихо. Лошади не резвились в денниках, не ржали и не копали. Марья Ивановна, тихо всхлипывая, подметала коридор. Виталёк что-то шил в буташке.

- Витка ещё не было? – сам не зная зачем, спросил Андрей.

- Не-а! – мотнул головой Виталёк.

*

Весна 1990 года ничем особенным от своих предшественниц не отличалась. Разве что грязи на дорожке было поменьше из-за того, что ночами подмораживало, а к обеду пригревало. Наездники радовались возможности не спускать с работы лошадей, и торопились проехать все поголовье часов до двенадцати, пока не оттаяло.

Герой не переставал радовать Вихрова тем, как быстро он набирал беговой порядок. Жеребец пролинял раньше других лошадей, с которых еще клоками сползала длинная зимняя шерсть, и на их фоне смотрелся особенно приятно.

- Машина! – выразил свое восхищение Белов, когда увидел его снова.

Дмитрич покуривал на лавочке рядом, щуря глаза от яркого солнца.

- На "Первомайский" писать будешь? – спросил он Андрея, кивнув в сторону играющего в леваде, Героя.

Гера хватал зубами старую метлу, и смешно подбрасывал вверх, стараясь попасть по ней передней ногой, прежде чем метла упадет на землю.

- Буду, - кивнул Вихров, - подводить все равно надо, что в призу, что на маховой.

- Правильно, - одобрил Дмитрич, - без призовой езды трудно рысака подготовить. Эх, давно бы спился, да помер! Но больно уж охота поглядеть, как этот стервец перед московской публикой в попоне прошагает! Как последний раз отмахал?

- Без сорок. Последнюю в тридцать одну, - не переставая любоваться рысаком, ответил Андрей.

- Пойдёт.

Открытие сезона традиционно проводилось второго мая. Андрей немного волновался. Нет, он не боялся проиграть, просто это было первое выступление Героя без удил, на недоуздке. Мало ли, как он поведёт себя в призе? А вдруг схватит на унос?

Однако всё обошлось. Герой принял великолепно, и так же легко финишировал.

- "Первомайский приз" для рысаков старшего возраста выиграл первый номер Герой, показав рекордную резвость за всю историю розыгрыша – две минуты, пять секунд, - объявил по радио Сергей.

После бегов в конюшню зашел Уткин.

- Поздравляю! – как ни в чем не бывало, протянул он Андрею руку. - Готовь на Москву жеребца, на "Элиту" поедем! Пора некоторым штатским показать, у кого галифе поширше! А? Как считаешь?

- Я-то готовлю, только..., как бы снова не отобрали, - не удержался Вихров, чтобы не припомнить директору прошлогоднюю обиду.

- Ну, ну, будет тебе! – перешел на примирительный тон Николай Иванович. - Кто старое помянет, тому глаз вон! Работай, а я в долгу не останусь! Лично от меня премию получишь, и от конзавода, разумеется.

- Вы же знаете, мы не за деньги стараемся, - ответил, вместо благодарности, Андрей.

В первое воскресенье июня разыгрывался следующий приз для рысаков старшего возраста под названием "Летний". В субботу к Андрею зашел Кулаков:

- А что это за лошадь вчера Буркину разгрузили?

- Не знаю, - равнодушно пожал плечами Вихров.

Действительно, какая ему разница, кого привели Буркину? У него есть Гера! И этим все сказано.

Утром Сергей, как обычно, разносил программки по конюшням.

- Ты видел, кто на "Летний" записан? – протянул он Андрею тоненькую брошюрку.

Вихров быстро перелистал несколько страниц, и, найдя нужную, вслух прочитал: "Апперкот 2.05,7 от Реприза и Алой, наездник 2-й категории П.Ф. Буркин". - Ломакин следил за его реакцией. - Как он сюда попал? – поднял глаза Андрей.

- Буцко прислал, специально для Пети, - усмехнулся Сергей, - чтобы ты не дремал.

- Понятно, - задумался Вихров. - Ну, что ж, веселее ехать будет!

На проминке Андрей внимательно следил за Буркиным.

Черт, в порядке жеребец! Оклемался, видать. Да, прогуляться, видать, не получиться, придется ехать вовсю.

На съезде с дорожки Вихрова поджидал Просандеев.

- Привет, Андрюх!

- Привет! – нахмурился наездник.

- Выйди на минуточку, я подожду.

"Как ты мне надоел! – подумал Андрей. - И когда только я от тебя отмучаюсь!". Тем не менее, сняв качалку, Вихров выкатил её за ворота.

- Слушай, помоги в шестом заезде! – тут же подскочил к нему Миша.

- В каком смысле? – не понял Андрей.

- Ну, там у тебя Анталия бежит. Можешь Петю пропустить?

- Нет, - покачал головой Вихров, - не могу.

- Да ладно тебе! У него Полюс в порядке, здорово приедет, я отвечаю!

- Миша, я сказал "нет", значит нет!

- Андрюх, я же не на Герое прошу тебя убраться!

- О Герое, вообще не может быть разговора.

- Ну, смотри! Рано или поздно Буркин тебя накажет!

- Пускай, накажет.

- Может, даже сегодня.

- Иди, Миша, иди.

Герой уже стоял в коридоре, запряженный в "лиру", когда в конюшню влетел запыхавшийся Дмитрич:

- Андрюха, шланг резиновый есть?

- Есть. А зачем тебе?

- Давай быстрее! Еще нож и два кольца!

- Ты можешь объяснить, в чём дело?

- Потом, потом. Где шланг?

Дмитрич быстро отрезал ножом небольшой кусок резинового шланга, и стал прорезать в нем дырки с обеих сторон. Вихров молча наблюдал.

- Я прямо с трибун, - заговорил, наконец, Дмитрич, - ребята подслушали, что Мишка Просандеев кому-то хвалился, что Героя сегодня снимут со старта.

- За что же? – не очень-то поверил Андрей.

- "За что, за что", - недовольно передразнил его Кулаков, - всё за то же! Что в "Правилах испытаний" написано: "Сбруя и экипаж должны соответствовать принятым стандартам". Понял? А ты без удил собрался в заезд! Дошло?

- Дошло.

- На-ка, вот, - Дмитрич протянул Вихрову бутафорские удила, - засунь ему шланг в рот, а вожжи зацепи и за недоуздок, и за кольца на шланге. Понял?

- Понял, понял.

- Там никто рассматривать не будет, что у Героя во рту, а со стороны, вроде как удила. Да, и постарайся с Буркиным не встречаться на дорожке до парада.

- Ладно, спасибо, тебе!

- Да, не за что, но при разливе учти!

Выехав на призовую дорожку, Андрей поискал глазами Апперкота. Петя заезжал первый фальстарт в "настоящую" сторону, мимо трибун.

Ну, что ж, поедем и мы в "настоящую". Хотя, нет, Буркин должен сейчас развернуться у первой четверти. Должен же он попробовать, как Апперкот принимает "с ноги", это ведь не Москва, у нас старт другой.

Андрей поехал в "обратную". Он угадал: Петя развернул жеребца напротив первого четырёхсотметрового столба, и вернулся на исходную стартовую позицию.

"Ну, теперь он уже ничего не заметит", - порадовался Вихров своей сообразительности, пролетая махом навстречу разгоняющемуся Апперкоту.

Едва колокол зазвонил, приглашая участников на парад, как у судейской оказался Буркин. Он о чём-то разговаривал с главным судьёй Макарычевым.

- Внимание наезднику Вихрову! – послышался из репродуктора голос Сергея. - Просьба подъехать к судейской!

Когда Андрей остановил Героя перед Ломакиным, Петя уже ретировался, и нашагивал Апперкота в самом начале финишной прямой.

- А говорят, ты без удил ездишь? – начальник испытаний внимательно рассматривал кулаковское изобретение.

- Врут, ей Богу, врут, товарищ начальник! – подобострастно ответил Вихров.

- Я вижу, что врут. Ладно, езжай!

"Он всё понял", - подумал Андрей.

- Всё в порядке! – крикнул наверх Сергей, где из окошечка высовывалась озабоченная физиономия Главного судьи. - Ложная тревога!

Герой принял "с ноги", как из катапульты, забрасывая, вылетающей из-под задних ног землей, едущих сзади соперников.

При входе в первый поворот, Вихров притормозил.

Сейчас Петя отвернет, никуда не денется, он же не Миша Грибов.

Андрей не ошибся, справа показалась голова Апперкота.

Хм, что-то мне это напоминает? Ну вот, теперь ты мой, дружок! Поехали!

На противоположной прямой Буркин предпринял попытку перехватить лидерство, но Вихров был к этому готов.

Давай, давай! Чем финишем будешь ехать?

Два старых соперника шли голова в голову. Однако чем ближе они подходили к столбу, тем яснее становился исход их борьбы. Апперкот вставал. Петя стал лупить его с обеих сторон, взяв вожжи в левую руку. От бессилия и злобы, он, по обыкновению яростно кусал свою нижнюю губу.

- Смотри, совсем губенку откусишь! – не удержался Андрей.

Буркин издал звук, похожий на рычание.

- Ладно, пока! Пишите письма! – Вихров легонько шевельнул Героя вожжами и отделился на просвет под громкие аплодисменты публики.

Глава 8. Дмитрич.

На третье утро после гибели Героя, Вихров стоял в воротах своей конюшни, и молча смотрел, как мимо него проводят старосельских лошадей на соседнее тренотделение. Он находился точно в оцепенении, и мысли в голове ворочались как-то неохотно и очень медленно.

- Попутчик, Весна, Анталия..., - монотонно называл клички рысаков Сергей, - есть претензии к порядку? – повернулся он в сторону Буркина.

- Нет, - замотал тот головой, боясь встретиться взглядом с Андреем.

- Так и запишем: "Замечаний нет", - все также бесстрастно, подвел черту начальник, - Распишитесь здесь. Оба.

Вихров первым подошел к Сергею, взял у него из рук Акт передачи, и напротив графы "сдал" поставил свою подпись. "А ведь Анталия весной случена с Героем, - все так же вяло подумал он, - зажеребела или нет?".

Откуда ни возьмись, рядом с Буркиным возник Дмитрич.

- Смотри, Петя, не обожгись! – зло прищурил один глаз Кулаков. - Такие кроссинги безнаказанно не проходят!

- Да я тут причем? Начальство решило! – буркнул, расписываясь Петро. - Мое дело маленькое.

- Ну да! "Без меня, меня женили"! Так получается? – не унимался Дмитрич.

- Кончай, дядь Володь! И так тошно! – урезонил его Андрей. - Пошли на лавочку, покурим. - Они поднялись на призовую дорожку, и уселись рядом, на врытую в землю лавочку, с которой Кулаков обычно смотрел бега.

- Ну, что, Андрюха, помянем Героя? – Кулаков затянулся и вопросительно посмотрел на Вихрова глазами старой больной собаки.

- Я, вообще-то, на работе, - нерешительно возразил Андрей.

- Да ладно тебе! Кого тут работать? Лошадей-то не осталось, три калеки и без тебя отработают! Пошли, а? У меня помидорчики уже красные есть на огороде, - не сдавался Дмитрич.

- Ладно, пошли, уговорил! – Вихров затоптал окурок, сплюнул, резко встал и пошел в сторону кулаковского огорода.

- Вот и правильно, вот и хорошо! – обрадовано засеменил следом Владимир Дмитриевич. - Надо, надо тебе щас выпить! А то шрам будет на сердце! Я тебе точно говорю!

На вечернюю уборку Андрея растолкал отец:

- Хватит дрыхнуть! Вставай! – Вихров-старший был явно не в духе. - Ты мне помогать должен, а не валяться пьяным! Вставай!

- Да я ничего, я не пьяный, - Андрей сел на кровать и потряс головой, пытаясь сбросить с себя сонный дурман.

- Я вижу, что не пьяный, - несколько смягчился отец. - Тогда вот тебе задание: поговори со сторожем, спроси, кого он видел вечером или ночью возле твоей конюшни. Может быть, машина какая-нибудь подъезжала или мотоцикл?

- Да его, вроде, участковый допрашивал, - Андрей стал натягивать рабочие галифе.

- Вот именно, что допрашивал, - подхватил Владимир Андреевич, - а ты спокойно с ним поговори, по-свойски. Вы же в хороших отношениях?

- Да я, в общем-то, ни с кем не ругаюсь, - пожал сын плечами. - Ладно, попробую.

Бывший наездник Анатолий Григорьевич Закольников работал ночным сторожем уже лет пять или шесть после выхода на пенсию. Андрей знал его с детства. Он вдруг вспомнил, как однажды, после дневной уборки, они с Кулаковым шли через круг, то ли в магазин, то ли еще куда-то, а Закольников все тренировал лошадей.

- Жаль мне, всеж-таки, этого мужичишку! – грустно сострил тогда Дмитрич. - Работает, работает, а толку нет!

Наездником Анатолий Григорьевич был, можно сказать, никаким, но шорничал отменно. Весь ипподром ходил к Деду, если требовался сложный ремонт: кому хомут перетянуть, кому горт перешить, кому седло переделать. Денег Дед не брал, но от кормов не отказывался, хотя и держал всего-то с десяток кур. Вихров зашел к нему в буташку, когда на конюшне никого не осталось.

- Здорово, Дед!

- Привет, привет! – Закольников отложил в сторону какое-то шитье. - Чаю хочешь?

- Да нет, спасибо, - Андрей не знал, как лучше начать разговор. Анатолий Григорьевич, тем временем, все-таки налил крепкой заварки в старую алюминиевую кружку и поставил перед гостем.

- Да-а, - вздохнул он, - жалко жеребца! Выдающегося класса была лошадь! Мне на таких не довелось посидеть.

- Григорич, - Вихров решил идти на пролом, - никто не заходил к тебе в то дежурство? Ну, перед тем, как Героя убило? - Андрей отхлебнул чай, обжигая губы о накалившийся металл.

- Не-е, - замотал головой сторож, - чужих никого не было.

Вихров насторожился:

- А из своих, кого-нибудь видал?

Закольников помедлил секунду, потом виновато признался:

- Выпил я тогда, немного, с Петей Буркиным. Он часов в десять зашел с бутылкой, пристал ко мне: "давай, дед, по маленькой", - и все!

- Ну, ну..., - Андрей напряженно слушал.

- Ну и все, выпили бутылку, он и ушел готовый. Я-то, сам знаешь, больше ста грамм не употребляю, вот Петя остальное все и усадил. Мне его даже провожать пришлось до дома.

Наступила пауза.

- Значит, никого больше не видел? – Вихров встал, намереваясь выйти.

- Нет, - покрутил головой Григорьевич, - не видел. Только....

- Что, только? – повернулся к нему Андрей.

- Часов в одиннадцать Васька-Ухо за ключом заходил, его только что из вытрезвителя выпустили.

- Ваську?

- Да.

- А когда Петьку провожал, никого не видел?

- Нет, но мне показалось, что дома его кто-то ждал.

- А это почему?

- Ботинки на крыльце не евойные стояли, это точно. Не наши ботинки, импортные, навроде как кеды.

- Кроссовки, что ли?

- Да, точно, кроссовки, - согласно закивал дед, - они самые. У Петьки таких нет, и размером, мне показалось, они большеваты для Петьки-то.

- А какого они цвета, не разглядел? – на всякий случай спросил Вихров.

- Нет, темно было, я уже в двенадцатом часу на конюшню вернулся. Полосы на них какие-то были, то ли синие, то ли зеленые, не могу тебе точно сказать.

- Ну, ладно, спасибо тебе, Григорич! Бывай!

- Не на чем, - вздохнул Закольников, - жеребца, все одно, не вернешь.

Андрей решил сразу рассказать всё отцу. Не переодеваясь, он пошел через беговой круг на улицу Ипподромная, где жили родители.

- Бать, а почему Буркина отпустили?

- Потому что он вообще этих кроссовок не надевал.

- Как?

- Так. Я сразу понял, что это не он. С каких дел он полезет на твою скирду, да ещё в новых кроссовках? Ну, и след был какой-то, слишком уж, отчётливый. Как будто бы специально хотели, чтобы он бросился в глаза. Кому-то надо было подставить Петю, - отец тяжело вздохнул, - хотя и он не без греха.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Когда его взяли и стали допрашивать, он с испугу сознался, что ударил Героя палкой по сухожилию. Об этом его тульский директор Буцко попросил, в обмен на Апперкота.

- Вот это да!

- Но провод он не накидывал, это совершенно точно. Кто-то воспользовался его кроссовками, пока он с Григорьевичем водку пил, – отец задумался. - А Васька-Ухо не мог этого сделать?

- Нет, - решительно замотал головой Андрей, - у него ума не хватит просчитать, что от воды может произойти замыкание. Да и не стал бы он мне вредить, не такой он человек.

*

Ночью Андрей никак не мог заснуть. Значит, все-таки, Петя! Ну, держись, сукин сын! Понятно, что этот второй, в кроссовках, провод накинул, пока Буркин с Закольниковым бутылку распивали.

Около двух часов ночи в окно к Вихровым постучали.

- Андрей! Андрюша, открой! – послышался громкий шепот Кулакова.

- Чего тебе? – недовольно толкнул раму Вихров.

- У тебя там ничего не осталось? – Дмитрич смотрел на него молящими глазами.

- Нет, ты же знаешь! – разозлился Андрей. - Иди спать, хватит по домам шляться! - Он прикрыл оконную раму, давая тем самым понять, что разговор закончен.

- Эх, ты! – послышалось с улицы. - А я вот для тебя ничего бы не пожалел!

- Дмитрич, постой! – вдруг передумал Вихров, и снова открыл окно. - Подожди меня, я сейчас!

- Совсем с ума посходили, – заворочалась разбуженная Татьяна, - алкаши несчастные!

Андрей ничего не ответил, быстро оделся, взял ключи от конюшни и вышел во двор. Ему не терпелось поделиться, с кем-нибудь, новостью.

- Ну, чего, взял? – встретил его на пороге Кулаков.

- Пойдем на конюшню, у меня там есть полбутылки в шкафу.

Андрей подождал, пока Дмитрич выпьет сто грамм, крякнет с удовольствием, занюхает черствым хлебом, а затем рассказал о своей встрече с Закольниковым и о том, что узнал сегодня от отца. Кулаков слушал внимательно, сосредоточенно глядя на щели в полу сбруйной, которая одновременно являлась и общей комнатой, и бригадирским кабинетом.

- Понимаешь, дядь Володь, надо найти того, второго, иначе Петя ни в чем не сознается. А мы знаем только, что этот "второй", скорее всего, высокого роста.

- Ну, это совсем не обязательно, - возразил Кулаков, - вон, Васька-Ухо, какой маленький, а нога, как у трактора. - Наступила пауза, во время которой учитель и ученик смотрели друг на друга, думая об одном и том же.

- Васька? – поднялся с дивана Андрей.

- Он сегодня дежурить должен на верховой, давай допьем и сходим? – предложил Дмитрич.

- Да нет, поздно уже, утром сам придет, Мустанга запрягать.

- Ну, да, тоже верно, - согласился Дмитрич, выливая в стакан остатки водки, - утро вечера мудренее.

Они вышли из конюшни в торцовые ворота, и Вихров достал из кармана ключи, чтобы запереть замок. Кулаков в это время завернул за угол, по малой нужде. Не успел ключ дважды повернуться в замочной скважине, как Андрей услышал громкий вопль:

- Горит, Андрюха! Верховая горит!

Андрей бросился за угол и увидел в той стороне, где была спортивная конюшня, над посадками красное зарево.

- Разбуди Закольникова, пусть в пожарку звонит! – крикнул Вихров на ходу Кулакову, а сам побежал навстречу разгорающемуся пламени.

Он выбежал на узкую тропинку, протоптанную через посадки, его мысли путались в голове, молниеносно сменяя друг друга. "Васькино дежурство.... Героя тоже убрали в его.... Васька все знает...". Андрей вдруг только сейчас вспомнил, что не видел Нечипоренко с тех пор, как случилось несчастье с Героем. Все эти три дня Вихрову было не до него.

Чем ближе наездник приближался к спортивной конюшне, тем ужаснее становилась картина происходящего. Обойти горящее здание по тропинке (а вход в него находился с противоположной стороны), оказалось невозможным. Подступающие почти вплотную кленовые посадки уже занялись молодым огнем, весело и быстро перескакивающим с одного дерева на другое. Из конюшни доносился топот и ржание несчастных лошадей. На крыше, с оглушительным треском, взрывался раскалившийся шифер. Вихрову пришлось продираться сквозь заросли сплетенных ветвей в сторону дороги, идущей мимо конюшни в город. "Черт, надо было сразу по дороге бежать! - разозлился на себя Андрей. - Столько времени зря потратил!". Но это ему только казалось, что он идет очень долго. На самом деле, прошло не более пяти минут, как они с Кулаковым увидели отблески пожара. Наконец, Вихров выбрался на дорогу и кинулся к центральному тамбуру. Он несколько лет уже не заходил на спортивную конюшню, но расположение подсобных помещений помнил хорошо, еще с тех пор, когда начинал заниматься здесь мальчишкой.

Ворота были открыты, из них валил густой дым. Так, сейчас направо. Первая дверь – седельная, вторая – кабинет директора, третья.... Черт, вот же она, третья дверь - буташка сторожа. Почему не открывается? Андрей остервенело дергал за дверную ручку, задыхаясь от дыма. Глаза слезились, он уже почти ничего не видел.

Может, там никого нет? Но, как же так? Ведь снаружи буташка никогда раньше не закрывалась, потому что днем она служила общей комнатой?

С обеих сторон от тамбура в денниках бились и ржали обезумевшие от страха животные. Сверху на них падали горящие доски и клоки сена.

Лошадей надо спасать, пока перекрытия не рухнули!

Вихров сделал шаг в сторону и чуть не упал, споткнувшись о какую-то железку. Понятно, дверь подперли! Он отбросил в сторону железный уголок и шагнул в комнату. Однако дальше двигаться Андрей уже не мог, дышать стало совсем невыносимо, и он побежал обратно к выходу, чтобы глотнуть хоть капельку свежего воздуха. На выходе он столкнулся с Кулаковым и Закольниковым.

- Чердак подожгли, сторожа закрыли, - Вихров закашлялся, - перекрытия могут рухнуть в любой момент! Открывайте денники, а я за Васькой, попробую вытащить!

Пенсионеры не стали задавать лишних вопросов и, как по команде, шагнули в кромешный ад.

Андрей постарался набрать в легкие как можно больше воздуха, и бегом кинулся в сторожку. Внутри было нестерпимо жарко, Вихрову показалось, что волосы на его голове уже дымятся. Стараясь не дышать, он на ощупь добрался до буташки и стал шарить внутри. Было слышно, как по коридору затопали выпущенные из денников лошади. Вдруг Андрей споткнулся о лежащее на полу тело. Он нагнулся, ухватился обеими руками за одежду и потащил его к выходу.

Еще немного, еще чуть-чуть! Сил совсем не осталось. "Брось, брось его! – стучало в подсознании. - Беги, спасайся, сгоришь, дурак!".

Лошади продолжали выскакивать из конюшни с двух сторон через открытый тамбур, грозя затоптать Вихрова вместе со сторожем. Вдруг кто-то схватил Андрея за руку:

- Давай помогу! Беги наружу! – по голосу Вихров узнал ветврача Семенова.

Слава Богу! Наконец-то! - Он вновь оказался на свежем воздухе. - Какое же это счастье, просто дышать! Какой он, оказывается, вкусный, этот воздух! Господи, как же хорошо! Вот и Федорыч с Васькой-Ухо! Да, без сомнения это был Нечипоренко. Андрей помог Семенову оттащить Василия в безопасное место. Снаружи уже бегали люди и пытались поймать перепуганных лошадей.

- Доктор, глянь, он живой? – Вихров схватил Федоровича за рукав куртки.

- Сейчас, пульс пощупаю, - Семенов взял Васькину руку и на минуту замер.

Тут Андрей увидел Закольникова:

- Где Дмитрич? – спросил он, пытаясь разглядеть в бегающих туда-сюда людях Учителя. Анатолий Григорьевич сделал жест рукой в направлении конюшни, но в этот момент послышался грохот рухнувшей балки, и весь народ бросился прочь.

- Уходите дальше, дальше! – человек в форме пожарного махал рукой в сторону дороги, откуда заворачивали на конюшенный двор две машины с синими мигалками.

- Командир, там человек остался! – кинулся к пожарному Вихров. - Его вытащить надо!

- Какое там! Видишь, сейчас все рухнет! – перекрикивая рев моторов, ответил человек в каске.

И, действительно, прежде чем машины успели развернуться, рухнул следующий проем, за ним еще и еще. Через несколько минут от верховой конюшни осталась только длинная гряда из полыхающих бревен. Крыши, как будто, никогда и не было.

Андрей стоял не двигаясь. Он еще не мог поверить, что там, под обломками перекрытий и железных решеток покоится тело Владимира Дмитриевича Кулакова – Великого наездника. Кто-то тронул его за плечо.

- Нечипоренко умер, - это был Семенов, - задохнулся, видимо.

- М-м-м! – застонал Вихров от бессилия и злобы. Значит, все напрасно: и Ваську не спасли, и Дмитрича погубили! Да что же это такое?! Господи, почему ты помогаешь не нам, а бандитам?! По щекам Андрея текли слезы.

Прибыли еще три пожарных экипажа, и в считанные минуты пожар превратился, в залитое белой пеной, пепелище. В воздухе повис ужасный запах жженой шерсти, тлеющего навоза и горелого мяса. Под рухнувшей крышей осталось больше половины лошадей. Закольников с Кулаковым успели спасти только тех, чьи денники находились ближе к выходу.

Тем временем начало светать. Конюшенный двор постепенно заполняли люди из соседних пятиэтажек, спрашивая друг у друга, что случилось. Хотя итак было все ясно.

Андрей пошел к тому месту, где оставил тело Васьки-Ухо. Там уже Семенов давал показания прибывшим оперативникам. Из-под белой простыни, закрывающей тело Нечипоренко, выглядывали несоразмерно большие ступни.

Эх, Васька, Васька! Скорее всего, ты видел того, кто накинул провод, когда шёл из вытрезвителя. Почему же ты мне об этом не сказал?

- Андрей, слушай, – подошел к Вихрову Анатолий Григорьевич, - когда мы сюда бежали с Дмитричем, какой-то человек, увидев нас, свернул с дороги в посадки.

- Что за человек?

- Не знаю, темно было, - пожал Дед плечами, - только мне показалось, что Кулаков его узнал.

- Это почему?

- Он пробормотал что-то похожее на: "Ну, сука, теперь ты никуда не денешься!".

- Кто же это мог быть?

- Не знаю. Даже предположить не могу.

- Ладно, спасибо, Григорич! – Андрей пожал руку Закольникова. - Ты иди, тебе надо конюшни открывать.

- А ты?

- Я здесь останусь, подожду, пока тело Дмитрича найдут.

- Понимаю, - вздохнул Анатолий Григорьевич. - Ладно, бывай!

Вихров посмотрел в сторону бывшей конюшни. Пепелище представляло собой удручающую картину. Среди нагромождения обгоревших бревен, торчащих железных прутьев и уголков, кое-где виднелись раздувшиеся туши погибших лошадей. Пожарные и солдаты начали разбирать завалы, цепляя тросом крупные конструкции и оттаскивая их бульдозером. Когда надо было убрать лошадиный труп, его тоже обвязывали тросом и волокли по земле. Чаще всего, живот бедного животного протыкался, наскочив на острые обломки, и тогда газ из кишок выходил с неприятным свистом, наполняя, и без того тяжелый воздух, ужасным смрадом.

Около десяти часов утра стали появляться дети, приезжающие на тренировку из разных районов Волгограда. Андрей стал невольным свидетелем неподдельного детского горя. В десятках широко раскрытых глаз застыл ужас и недоумение от увиденного. Несостоявшиеся спортсмены разного возраста сбились в кучку и тихо переговаривались между собой. Девчонки выглядывали из-за спин, стоявших впереди ребят. Изредка до Вихрова долетали отдельные слова и фразы:

- Никто не знает, Регламент живой?

- Да нет, вон он, в стороне лежит без хвоста!

- А Смоленск?

- Тоже мертвый.

"Да, - подумал Андрей, - вряд ли кто-нибудь из них захочет вернуться на ипподром. Такое не забывается".

Ближе к обеду на место пожара подъехал Вихров-старший. Андрей вкратце рассказал ему о событиях минувшей ночи.

- Ну, и как ты думаешь? Кого имел в виду Дмитрич?

- Буркина, кого же еще! – удивленно посмотрел Вихров на отца.

- Не факт, - покачал головой Владимир Андреевич. - Ладно, я сейчас в морг еду, заберу результаты экспертизы Нечипоренко. Ты домой-то, пойдешь?

- Не знаю, хотел дождаться, пока Дмитрича вытащат.

- Иди, отдохни, ему все равно теперь ничем не поможешь. Завтра меня в Москву вызывают, по работе. Вернусь через три дня. Без меня ничего не предпринимай! Ну, давай, иди, - отец пожал сыну руку, и слегка подтолкнул его в направлении дома.

На самом деле Владимир Андреевич ехал в Тулу, чтобы допросить директора конного завода Буцко.

Не заходя на свою конюшню, Андрей пришел домой, перекусил и лег спать. Силы были на исходе, организму требовалось их восстановить, поэтому он проспал до позднего вечера. Ему снилось, что они с Героем снова в Москве, что едут на какой-то приз, и даже, вроде бы, выигрывают. Вдруг по бровке их проезжает Петя Буркин, и ехидно улыбается. А на трибунах стоит Дмитрич и кричит: "Андрей! Андрюша, открой!". Чего открой? Не понимает Андрей. Бровка итак открыта?

- Андрюша, открой!

Вихров с трудом проснулся и начал понимать, что это не сон. Он осторожно подошел к окну и толкнул раму. Из темноты палисадника на него смотрело незнакомое лицо. Вернее, это было даже не лицо, а какая-то страшная маска. У нее не было ни бровей, ни ресниц. На лбу и щеках виднелись глубокие порезы, в которых запеклась кровь. Черные потрескавшиеся губы изображали улыбку, и от этого Андрею стало еще страшнее. Он хотел, было, захлопнуть окно, но тут маска заговорила голосом Дмитрича:

- Это, я, Андрюша! Я! Пожрать чего-нибудь вынеси! С голоду помираю!

Вихров, все еще не понимая, что происходит, натянул на себя рабочие штаны и прошел на кухню. Там он достал из кастрюли большой кусок вареного мяса, отрезал полбуханки белого хлеба, и вышел во двор.

У входной двери его уже ждал Кулаков. Да, без сомнения, это был он, живой Дмитрич.

- Ты как это? – у Андрея перехватило дыхание. - Мы думали, что ты сгорел!

- Пошли, пошли, сейчас все расскажу! Я у тебя в сарае сидел, на чердаке, - Кулаков потащил обалдевшего Вихрова по дорожке через сад.

Сарай для скота Владимир Дмитриевич строил сам, когда жил в этом бараке. А высокий чердак и тогда, нет-нет, да и спасал его от гнева супруги, Людмилы Ивановны.

Учитель с учеником поднялись наверх по шаткой деревянной лестнице, Кулаков щелкнул выключателем, и Андрей, наконец, смог разглядеть его как следует. Старый пиджак Дмитрича был изодран в клочья, штаны тоже были порваны. Но сильнее всего пострадало лицо и голова. Прежней кулаковской шевелюры практически не осталось, на её месте курчавились какие-то желтые обгоревшие завитушки, оголяющие исцарапанную кожу. Сгоревшие брови и ресницы делали лицо Дмитрича просто неузнаваемым.

- Ну, давай, рассказывай! – Вихров уже пришел в себя и теперь дал волю охватившей его радости. - Как ты уцелел в этом аду?

- Как! – Кулаков набросился на мясо. - Выгонять стал жеребчишку какого-то, а он не выходит, боится. Я в денник зашел, и давай там его гонять, чтобы он в коридор выскочил.

- Ну, ну!

- А тут крыша в коридоре рухнула. Жеребец на меня упал. Я выбрался, на него встал, и в окно. Головой пришлось стекло выбивать. Так и выбрался.

- А почему убежал? Мы-то, думали, что ты сгорел!

- Хм! – помолчал Дмитрич. - Чтобы Он тоже так думал.

- Кто, "Он"?

- Тот, кто конюшню спалил.

- А ты знаешь, кто?

- Думаю, что знаю, но мне надо убедиться. Ваську-Ухо не спасли?

- Нет, - покачал головой Андрей, - он задохнулся.

- А где сейчас Петины кроссовки? – вдруг спросил Кулаков.

- В милиции, наверное, точно не знаю, - пожал плечами Вихров.

- Вот что. Ты мне эти кроссовки добудь, тогда я и убийцу найду.

- Каким образом?

- Ха! – Дмитрич хитро подмигнул. - Это уж моя забота.

- Да, но отец завтра в Москву уезжает, в командировку.

- Надолго? – забеспокоился Кулаков.

- На три дня.

- Да-а! – вздохнул Дмитрич. - Не вовремя это! Ну, ладно. Три, так три. Поживу пока здесь. Ты не возражаешь?

- Я-то нет, - пожал плечами Вихров, - только тебя искать будут. Да и Людмила Ивановна переживает.

- Энт ничего, энт полезно, переживать, - с удовольствием обгладывая мосол, заключил Кулаков.

Утром Андрей, как всегда, пришел на конюшню.

- Что, бригадир, давай, командуй! – пожал он руку Витальку.

- Да хватит тебе! – обиделся Зубов. - Сам знаешь, это все временно.

- Витька еще нет?

- Нет, - вздохнул Виталек, - он теперь совсем оборзеет. При тебе-то опаздывал, а на меня он вообще плюёт.

- Не горюй! Как-нибудь справимся! – попытался ободрить его Вихров. - Ну, что? Поить начнем?

- Давай, - согласился Зубов, и направился к бочке с водой. - Дмитрича нашли?

- Не знаю, - пришлось соврать Андрею, - пока вроде бы нет.

Витек появился к концу уборки, когда Вихров заканчивал раздавать овес.

- Привет рабочему классу! – бодро крикнул он с порога конюшни.

- Привет, привет! – невесело отозвались Андрей с Витальком.

- Да я это, на верховую заходил, - начал оправдываться второй помощник, - насчет Кулакова узнать.

- Ну, как, узнал? – спросил Вихров.

- Пока не нашли, но там еще разгребать много чего осталось. Может, сегодня найдут.

- Понятно, - вздохнул Виталек. - Такой мужик пропал из-за какой-то сволочи!

Глава 9. Роковое пари.

Отец вернулся из командировки на день раньше. Андрей узнал издалека его сутулую фигуру, сидящую на конюшенной лавочке.

- Я сейчас, батя! – крикнул он, проезжая мимо махом.

- Давай! – послышалось вслед. - Я жду!

Вихрову не терпелось рассказать отцу о Дмитриче, ведь он тоже считает его погибшем, в то время как Кулаков преспокойно отдыхает на чердаке.

Не успел Андрей распрячь разгоряченного работой рысака, как Владимир Андреевич подошел к нему вплотную и тихо сказал:

- Сходи, переоденься, сейчас со мной поедешь.

- Куда? – удивился сын.

- На Кудыкину гору! Потом всё узнаешь! Бегом давай! – Вихров-старший явно нервничал.

Андрей понял, что сейчас отцу не до разговоров, и побежал переодеваться.

"Предупредить Дмитрича, или не надо? – на ходу раздумывал он. - Пожалуй, не надо. Вернемся вместе с батей, тогда и поговорим".

В отцовском "Запорожце" на заднем сиденье сидел незнакомый Андрею мужчина лет сорока.

- Михаил! - протянул он руку.

- Андрей, - машинально ответил Вихров.

- Ну, что, поехали? – ни к кому, собственно не обращаясь, завел мотор отец.

- Поехали, - согласился Михаил.

- Только куда? – опять спросил Андрей.

- К тёще твоей, на блины! – пошутил Вихров-старший. - Или ты не рад?

- Не знаю, - всё ещё пытаясь понять, что происходит, ответил сын.

"Горбатый" резко принял с места и выскочил за территорию ипподрома.

Андрея всегда восхищала манера отца водить машину. Он был ас в полном смысле этого слова. Вихров-старший до мозга костей любил технику. Он мог починить любой агрегат, и даже модернизировать. Свой старый "Запорожец" он довел до такого совершенства, что его 27- сильный двигатель стал превосходить заводские параметры. Прошлым летом, например, они с матерью и братом Игорьком проехали на нем весь Кавказ. Отец потом со смехом рассказывал, как на вершине Крестового перевала к ним подошел старый грузин и долго разглядывал чудо-машину. Оказалось, что ни один горбатый "Запорожец" раньше туда не поднимался.

Тем временем, Вихров понял, что отец не шутил, когда говорил про тёщу, потому что они повернули в сторону Камышина.

- Бать, ты знаешь, Кулаков, оказывается, живой! – Андрей с удовольствием предвкушал отцовскую радость.

- Я так и думал, - неожиданно ответил Владимир Андреевич, - если сразу не нашли, значит, его там и не было.

Вот так! Легко и просто! – Андрею стало даже обидно. - Хотя, чего обижаться, не зря ведь отец отработал двадцать лет в уголовном розыске. Однако зачем мы едем в Старое Село? И кто этот Михаил, который помалкивает на заднем сиденье?

Через два с половиной часа белый "Запорожец" остановился у знакомой конторы конного завода, и его пассажиры направились в приемную директора.

- Николай Иванович сейчас занят, - остановила их пожилая секретарша, - подождите, пожалуйста.

Вдруг Михаил вышел вперед и развернул перед ней свое удостоверение:

- Помощник областного прокурора Игнатов! Мы, все-таки, пройдем, с Вашего разрешения.

Тут даже Андрей удивился. А секретарша, видимо, вообще не знала, как реагировать в подобных случаях. Воспользовавшись её замешательством, Михаил открыл дверь в кабинет Уткина.

- Добрый день, Николай Иванович! Областная прокуратура.

Кроме Уткина, в кабинете находилась какая-то женщина, которая сразу же поспешила удалиться. Лицо директора выражало явное недоумение, но он быстро взял себя в руки. Николай Иванович встал, поздоровался со всеми, потом снял со спинки стула свой пиджак со звездой, надел и снова сел.

- Слушаю Вас внимательно, товарищ...?

- Игнатов Михаил Алексеевич, помощник прокурора.

- Чем обязан, Михаил Алексеевич? – Уткин жестом пригласил всех сесть.

- Вот, прочтите: "Постановление о возбуждении против Вас уголовного дела по статье 87 УК РСФСР о злоупотреблении служебным положением и незаконной передаче Тульскому конному заводу легковых машин "Волга" (ГАЗ-24), номерной знак 94-78 ВАШ и "УАЗ 469-м", номерной знак...".

- Понятно, - перебил директор Игнатова, как показалось Андрею, с нескрываемым облегчением, - где расписаться? - Уткин щелкнул колпачком золотого "Паркера" и протянул руку за постановлением. - Это всё?

- К сожалению, нет, Николай Иванович! Есть еще кое-что. Пожалуйста, Владимир Андреевич, Вам слово.

Директор вопросительно поднял бровь и медленно перевел взгляд на Вихрова-старшего.

- Вот показания директора Тульского конного завода, записанные мной вчера, - отец медленно достал из портфеля несколько, исписанных мелким почерком, листов, и положил перед собой на стол.

Николай Иванович нервно вытер лицо носовым платком.

- "Я, Василий Петрович Буцко, 13 января 1989 года заключил пари с директором Старосельского конного завода Уткиным Н.И., по которому получил автомобиль "Волгу" ГАЗ-24. Затем, 7 июля того же года, Уткин Н.И. предложил мне поспорить на вездеход "УАЗ-469-м"....

- Ну, ясно, ясно, - не выдержал хозяин кабинета, - дальше что?

- Минуточку терпения, Николай Иванович, – сделал ему замечание Игнатов, - сейчас все узнаете.

- Хорошо, перейдем к главному, - спокойно продолжил Вихров-старший. – "Четвертого мая 1990 года Уткин Н.И. приехал ко мне на конный завод и предложил новое пари с целью отыграться. Предметом спора стал розыгрыш приза "Элиты" на Центральном Московском ипподроме 6 июля 1990 года, где должны были встретиться жеребцы Герой Старосельского конного завода и Афоризм, принадлежащий Тульскому конному заводу. На этот раз я предложил Уткину пари на наличные деньги. Он согласился. Сумма была оговорена в десять тысяч рублей. Причем, проигравшим также должен был считаться тот, чья лошадь, по какой-либо причине, не сможет выйти на старт. Расход, то есть аннулирование пари, мог состояться только в случае смерти одной из лошадей. Десятого мая сего года я пригласил в завод наездника Буркина Петра Леонидовича и предложил ему вывести из порядка Героя до отправки в Москву....".

- Вот негодяй! – воскликнул Уткин.

- "...Каким именно способом он должен был это сделать, я не говорил. За эту услугу я пообещал Буркину прислать на доиспытания жеребца Апперкота, находящегося на Московском ипподроме". - Дальше продолжать? – Владимир Андреевич поднял глаза на, явно поникшего, директора.

- Не надо, - покачал головой Николай Иванович. - Я всё понимаю, вы хотите сказать, что это я убил Героя?

- Ну, не Вы лично, а тот, кто действовал по Вашему приказу. Советую рассказать, как всё было на самом деле. Обещаю, что это будет оформлено, как чистосердечное признание. Не забывайте, что погиб человек, а это уже другая статья.

- Я ни в чем не виноват! – в сердцах выкрикнул Уткин. - Никому никаких приказов я не отдавал!

- Зря Вы так, Николай Иванович, - вступил в разговор помощник прокурора, - в настоящее время наши следователи допрашивают главного подозреваемого. Я Вам советую признать всё самому, не дожидаясь его показаний.

- Мне всё равно, кого вы там допрашиваете! За передачу машин я отвечу, если меня сочтут виновным, а убийство ко мне отношения не имеет, запомните!

- Ну, что ж, это Ваше право, - поднялся со стула Игнатов, - разрешите мне позвонить? - Не дожидаясь ответа, он подошел к телефону и стал набирать номер.

На протяжении всего разговора Андрей сидел, не произнося ни слова. О нём словно все забыли, как будто бы наездник Героя оказался здесь случайно. Для него всё происходящее было полной неожиданностью, и Вихров старался быстрее переварить нахлынувший поток информации, а также сопоставить с ним свои соображения.

Тем временем Игнатов говорил с кем-то по телефону, и Андрею стало понятно по его выражению лица, что он расстроился.

- Хорошо, я завтра сам его допрошу! Пусть посидит до утра, - сказал кому-то на другом конце провода помощник прокурора и положил трубку. Все трое выжидающе смотрели на Михаила Алексеевича. Он быстро взял себя в руки, достал из папки какую-то бумажку и протянул её Уткину. - Это подписка о невыезде, распишитесь!

Николай Иванович изобразил на своём лице улыбку. Он медленно взял документ, и повертел его в руках:

- Как скажете, гражданин прокурор. Но учтите, за клевету Вам придётся ответить!

- Отвечу, отвечу! Всего доброго! – Игнатов повернулся к двери. - Поехали, Владимир Андреевич! - Оба Вихрова поднялись со стульев, намереваясь покинуть кабинет, но тут Уткин, окончательно успокоившись, обратился к младшему:

- Андрей, задержись на минутку!

Сын вопросительно посмотрел на отца, тот пожал плечами:

- Мы в машине подождём.

Когда тяжелая дверь директорского кабинета закрылась за вышедшими стражами закона, Николай Иванович продолжил:

- Ты на меня не обижайся, Андрей. То, что у тебя забрали лошадей, это вынужденная мера, я должен был как-то отреагировать на случившееся. Но это временно. Я ведь понимаю, что Буркин, между нами говоря, не наездник.

- Без Героя мне Ваши лошади не нужны.

- Ну, это ты сейчас так говоришь. Уверяю тебя, пройдет время, всё забудется, появятся новые Герои.

- Нет, второго такого не будет! До свидания, меня ждут.

Обратную дорогу, большей частью, все трое молчали.

- Ну что, Владимир Андреевич, - нарушил тишину Михаил, - я думаю, что заказчик у нас есть. Осталось найти исполнителя.

- Да, - согласился отец, - и надо бы поторопиться, пока Уткин от него не избавился.

- А может, уже избавился?

- Нечипоренко?

- Вот именно.

- Нет, не думаю. Да и Андрей не допускает мысли, чтобы Васька-Ухо мог проделать такой хитроумный манёвр. Скорее всего, Нечипоренко видел того, кто накидывал провод, когда шёл из вытрезвителя.

- Почему же он ничего не сказал Андрею?

- Не знаю.

- Но ведь мы с ним так больше и не виделись, - вступил в разговор Вихров-младший, - Утром Васьки в конюшне уже не было, а потом случилось это....

- Батя, слушай, - вспомнил Андрей, - там Дмитрич просил привезти ему те самые кроссовки. Он говорит, что тогда сможет назвать человека, которого мы ищем.

- Хорошо, завтра привезу, - коротко ответил отец.

- А мне можно соприсутствовать? – спросил с интересом Михаил.

- Ну, разумеется, я заеду за тобой, - кивнул Владимир Андреевич.

Глава 10. Кабыздох.

На следующий день в половине десятого утра отцовский "Запорожец" остановился у вихровской конюшни.

- Здорово, батя! Привёз? – Андрей открыл дверцу и сел рядом.

- Я же обещал.

- Ну, поехали к моему сараю, Дмитрич уже заждался.

- Как скажешь, товарищ начальник!

Кулаков, в действительности, выскочил сразу же, как только услышал звук мотора. Возле его ног радостно крутился вездесущий Кабыздох.

- Привет, Андреич! – подбежал пенсионер к Вихрову-старшему.

- Здорово, погорелец!

Старики крепко обнялись.

- Мне Андрюха вчера всё рассказал. Зря вы туда поехали, надо было сперва меня повидать! Ну, ладно, что сделано, то сделано. Давай кроссовки! А ты, Андрей, хрен бодрей, иди к себе на отделение, и сделай так, чтобы оба твоих помощника были на месте.

Разжалованный бригадир вопросительно поднял бровь.

- Я имею в виду, чтобы они находились внутри конюшни, а не на дорожке.

- Ладно, - пожал плечами Вихров-младший, - тогда я пошёл.

- Да, и закрой, на всякий случай, ворота в тамбур на замок, - добавил, вслед ему, Дмитрич, - мы с Андреичем через полчасика подъедем.

Как назло, Виталёк с Витьком запрягали лошадей на развязках в коридоре.

- Мужики, давайте по сокращённой программе: пять кружков и домой! – не то приказал, не то попросил Андрей.

- А что случилось? – поинтересовался, исполняющий обязанности бригадира, Зубов.

- Да нет, ничего пока не случилось, - успокоил его Вихров, - просто отец что-то хочет вам сказать.

Витёк слушал молча, сосредоточенно наматывая ремни со своей стороны. Однако Андрей почувствовал, как он внутренне напрягся.

Ровно через полчаса оба помощника заехали в конюшню. Следом за ними, почти вплотную к воротам, подрулил белый "Запорожец". Из него вышли отец, Дмитрич, Михаил и Кабыздох. Собственно, Кабыздох выскочил первым, как только Вихров-старший открыл дверцу машины, и весело закружился, поджидая остальных.

Андрей помогал распрягать с правой стороны лошадь Витька. Он заметил, как второй помощник побледнел, увидев Дмитрича.

- Что? Не ждали? – весело подмигнул Кулаков. - Кабыздох, ко мне! А ну, давай, нюхай! - Дмитрич сунул своему рыжему другу прямо в нос кроссовку. - Нюхай! Ищи!

Кобель, желая угодить хозяину, с готовностью завилял своим, закрученным в колесо, хвостом, и направился прямиком к Витьку. Гусев стоял, не двигаясь, было видно, что он пытается взять себя в руки.

- Что и требовалось доказать! – радостно заключил Дмитрич. - Вот он, Андреич! Можешь забирать!

- Кого забирать? За что? – выговорил с трудом Витёк.

- Тебя! Кого же еще?! Это ведь ты мне попался навстречу, когда верховая конюшня загорелась! Я тебя сразу узнал! Ты, дурачок, думал, что я сгорел? Хрен тебе! Такие, как я, не горят и в воде не тонут! Понял?

- Я там не был и тебя не видел.

- Однако Кабыздоха не проведешь! Он за версту запах чует! Да, рыжий? Молодец!

Кабыздох понял, что его хвалят, и с удвоенной энергией бросился облаивать Витька.

- Кроссовки я мерил, прежде чем Буркину подарить, - всё ещё пытался выкрутиться Гусев.

- Когда? – быстро спросил Дмитрич.

- Давно! Не помню!

- Ага! А Петя, стало быть, не мерил?

- Откуда я знаю!

- Он надевал их при тебе, сразу же, как только ты принёс.

- Ну и что?

- А то, что последним их надевал ты.

- Это ещё надо доказать.

- Нет, просчитался ты, дружок! Сильно просчитался! Сначала хотел Буркина подставить. Для этого и драку затеял, и кроссовки ему подарил. А после того, как провод накинул, даже к дому его сходил, чтобы собака туда милицию привела. Но, ошибочка вышла! Когда ты со скирды слазил, тебя Василий увидел. Как тебе удалось заставить его молчать, я точно не знаю. Но могу предположить, что утром ты его выпроводил пораньше, да ещё дал денег на опохмеле. Вечером ты ему велел ехать сразу на верховую конюшню, потому что было Васькино дежурство. Мустанга видел Фёдорыч во дворе. О том, что случилось с Героем, Васька-Ухо пока не знал. Утром следующего дня он уехал в свой магазин. Чтобы Нечипоренко не попал вечером на вашу конюшню, ты после дневной уборки поехал к нему на работу и напоил его. В результате Василий снова попал в вытрезвитель. Утром ты зорко следил, чтобы Ухо не встретился с Андреем. Васька уехал как раз тогда, когда Вихров ходил домой отдыхать. Ну а следующая ночь оказалась для Васьки последней. Ты, Витёк, приехал вечером на верховую конюшню, напоил его, уложил спать, подпёр дверь, а после запалил чердак.

- Это всё не доказательства, - усмехнулся Витёк.

- Руки! – Владимир Андреевич протянул Гусеву открытые наручники. - Будут тебе доказательства!

Витёк бросил быстрый взгляд в направлении вторых ворот.

- Там замок висит, давай без глупостей! – предостерёг его майор.

Помощник наездника медленно протянул вперёд руки. На его запястьях щелкнули стальные браслеты.

- На уголке, которым ты подпёр дверь, остались отпечатки пальцев, их надо будет только сравнить с твоими. Чем мы немедленно и займёмся.

- Зачем? Витёк, зачем ты это сделал? – всё время Андрей только слушал.

- Зачем? – бывший помощник вдруг усмехнулся. - Чтобы доказать тебе, что без Героя ты никто! – он повысил голос, а затем сорвался на крик. - Никто! Понял?! Никто!

- Понятно, - опустил голову Вихров, - ты просто больной человек, тебя лечить надо.

- Тебя ведь Уткин попросил убить Героя? – быстро спросил Владимир Андреевич. - Что он пообещал взамен?

Гусев удивлённо посмотрел на него:

- Никто меня не просил.

- А о чём вы с ним разговаривали, когда он приезжал сюда в последний раз? Тебя видели возле его машины.

Витёк молчал.

- Забыл, что ли? – подошёл к нему Михаил. - Отвечай, о чём говорил с Уткиным?

- Лошадей просил, - угрюмо покосился Гусев на Андрея.

- И что тебе на это директор ответил?

Витёк снова замолчал.

- Ну? Нам же всё известно! Если бы Герой остался жив, Уткину пришлось бы выложить десять тысяч. Говори!

Снова молчание.

- Хорошо, я за тебя скажу. После того, как ты попросил лошадей, директор предложил тебе сделку: уничтожишь Героя - получишь лошадей. Так?

Игнатов с силой встряхнул Гусева:

- Так?

- Так, - еле слышно выдохнул Витёк.

- У тебя есть пустой денник? – спросил отец у Андрея. - Пусть пока там посидит, я наряд вызову. Не хочу везти его на своей машине, потом ничем эту гадость не вычистишь. Где городской телефон?

- В соседней конюшне, у Григорича в буташке.

Отец пристегнул Гусева к решётке пустого денника, а сам пошёл звонить.

Витёк зарычал, как дикий зверь. Андрей посмотрел на Кулакова:

- Как ты говоришь, Дмитрич? Нет для лошади врага страшнее, чем её владелец?

- Это не я, это финны говорят.

Эпилог.

Прошёл год после гибели Героя и Васьки-Ухо. Гусев был признан судом невменяемым и помещен в психиатрическую лечебницу. Против Уткина уголовное дело закрыли, но перевели руководить каким-то совхозом в Оренбургскую область. Бурлаков получил пять лет за незаконное присвоение квартир, а директором ипподрома стал Сергей Ломакин. Вихров снова работал бригадиром и ездил на лошадях Старосельского завода. Теперь он был ведущим наездником Волгоградского ипподрома, выигрывая большинство традиционных призов, но радости от этого не испытывал. Лошади, равной по классу Герою, в его отделении не было.

В стране продолжало твориться что-то непонятное. Начался разгул преступности. Бывшие воры лезли во власть. Вихров-старший был вынужден уйти на пенсию. Приближался развал Советского Союза. Продуктов в магазинах становилось всё меньше, а жить на зарплату становилось всё труднее.

На ипподроме по вечерам местные бандиты стали устраивать для себя бега, заставляя наездников запрягать, понравившихся им лошадей. Вихрова пока не трогали, но Андрей понимал, что скоро доберутся и до его конюшни.

В начале июня Белов привёз Вихрову пару двухлеток.

- Как там Анталия? – стараясь придать голосу равнодушный тон, спросил начкона Андрей.

- Жеребчика принесла, - улыбнулся Егор Васильевич, - литый отец, один в один!

- Как назвали? – у Вихрова подступил комок к горлу.

- Гранитом назвали, а что?

- Да нет, ничего, я так просто. Как тебе новая директриса?

- У-у! Молодец, баба! Взялась резво! Новый ипподром строит на центральной усадьбе и конюшню на сорок денников. Витамины лошадям покупает, сперму от чемпионов-производителей из-за границы достает. Одним словом, молодец!

- А как её зовут?

- Вера Сергеевна Овечкина, она раньше начконом в Новосибирском заводе была.

Вечером Андрей сказал Татьяне, как можно спокойнее:

- Осенью в завод жить переедем, можешь матери позвонить, обрадовать.

Жена кинулась ему на шею:

- Это правда? Правда? Вот здорово! А ты не передумаешь?

- Нет.

- Слава Богу! Надоумил тебя, наконец, Господь! Будем жить, как люди, хоть дети на молоке вырастут!

- Да, детям молоко необходимо, - тихо произнёс Вихров.

Конец первой части.

Телефон: 8-(906)035-31-08.