Мой лутший враг

Начинается вся эта суматоха, которую я так боялась. Угробив всю посуду в доме, бабушка успокаивается и звонит маме. Я запираюсь в комнате, благо избежать лишних вопросов, но это помогает ненадолго. Я просто не могу сидеть там все время. Приезжают мама с дядей Костей.

– Тамара, открой дверь.

– Открой дверь немедленно!

– Томочка, пожалуйста, открой нам.

Я лежу на кровати и думаю о Его поступке. Но чем больше я думаю, тем больше запутываюсь. Злость съедает меня целиком.

Как я уже сказала, я не могу сидеть в комнате вечно, и в конце концов мне приходится открыть дверь. Родные садятся ко мне на кровать.

– Почему ты не сказала нам?

– Мы же самые близкие тебе люди...

– Мы бы всегда помогли тебе...

– Тома, проблема одного – проблема всей семьи...

– Мы же одна душа...

На меня обрушивается шквал бессмысленной болтовни. Я ухожу в себя.

– Тома, скажи хоть что-нибудь!

– Тамара, не молчи!

– Говори, говори!

Они доводят меня до слез. Мама берет мою голову в свою руки.

– Ну успокойся... Ему не сойдет это с рук. Мы посадим его надолго, сделаем все, чтобы ты не увидела его больше никогда...

А я молчу. Я теперь всегда молчу. Словами просто не выразишь то, что я хочу сказать.

На ночь мама дает мне какие-то успокаивающие таблетки. Делаю вид, что проглотила их. Мне не нужны никакие таблетки. Я не хочу успокаиваться.

Притворяюсь, что засыпаю. Родные уходят, но не расходятся по комнате. Еще где-то час я слышу, как мама с бабушкой ругаются.

– Это ты виновата! Не доглядела мою дочь! Уткнула нос в свои торты и не видишь, что тут вообще творится! Довела моего ребенка, в мне теперь мучайся, по врачам ее таскай!

– Я виновата? Это целиком твоя вина! Спихнула на меня свою дочь, а сама любовь крутишь, вот и посмотри, что из этого вышло! Ты никудышная мать!

– Не смей меня винить! Не тебе судить о моей жизни!

Вскоре к ним присоединяется пришедший с работы дедушка. Его громкий голос предупреждает всех о том, что он сейчас пойдет крушить соседский дом.

Дяде Косте с трудом удается уговорить всех оставить все на утро, а сейчас идти спать.

Под их ругань я достаю из ящика старые краски для рисования. Подхожу к стене, прямо к изголовью кровати. Рисую глаза. Огромные, голубые, как небо ясным морозным утром, крапинки вокруг зрачка темно желтого цвета – небо во время сильной летней грозы. Глаза, которые всегда следят за мной и которые никогда не оставят меня в покое. Черный контур, желтые зрачки. Глаза получились дикие и злобные. Именно эти глаза всегда стоят передо мной. Я не хочу, чтобы эти глаза следили за мной сегодня. Забиваюсь под кровать. Тихонько всхлипывая, засыпаю.

Эту картину мама наблюдает утром, когда входит ко мне в комнату, чтобы разбудить. Она сразу созывает семейный совет. Мама принимает решение увезти меня в Москву, чтобы я могла отвлечься от всего. Но сначала они собираются идти в дом Шутовых, чтобы самим поговорить со Стасом. Они не берут меня с собой. Возвращаются они довольно скоро – я сижу на лестнице и подслушиваю, как они разговаривают о состоявшемся визите. На сколько я поняла, никакого визита не состоялось. Мать Стаса просто не пустила их в дом, когда узнала, с какой целью они пришли. Как и любая мать, она пытается защитить сына. Теперь Стаса будут тщательно прятать...

В этот же день меня силой тащат в полицию, где я провожу пару ужасных часов. Сижу за старым столом и карябаю ногтями облупившееся покрытие. Я стараюсь говорить мало, но из меня будто силой вытаскивают информацию. Мама сидит рядом и постоянно трогает руками меня за спину, будто подталкивая вперед, этим жестом как бы заставляя меня говорить. Я не хочу говорить. Хочу всегда молчать. Высокий участковый с каменным лицом стучит по старенькой клавиатуре и записывает мою речь.

Я пытаюсь представить, что происходит в это время в доме Шутовых. Наверное, его мама плачет. Она в панике звонит его отцу, он приезжает. И вот они всей семьей обсуждают проблему. Как ведет себя чудовище? Спокойно ли оно? Напугано? Что оно делает сейчас и о чем думает?

***

Как и в предыдущие дни, это утро Ирина Шутова начала с кофе. И как в любое утро за последние этак года три, она добавляет в кофе довольно большую порцию ликера. Иначе в этом сумасшедшем доме просто не выжить.

В доме – страшный бардак. Но убираться просто нет сил. Нет сил даже на то, чтобы помыть голову или сменить халат, на который вчера женщина пролила вино. Ни на что нет сил. Вот уже два года прошло с тех пор, как из их дома ушел глава семейства, и все эти два года Ирина пребывает в непроходящей хронической депрессии, симптомы которой может немного приглушить только до краев налитый бокал.

Звонок в дверь – Ирина морщится. Она не любит утренних гостей. Женщина смотрит в окно – это соседи. Ирина удивляется – что им нужно в такую рань? Обычно эти соседи не часто захаживают в гости. Она открывает дверь. На пороге стоят родители Мицкевич, мать и отец. Или, кажется, это ее отчим? Да в прочем неважно.

– Ирина, здравствуйте, нам нужно поговорить со Стасом, – сразу переходит к делу Ольга. – Он дома?

Ирина чувствует, что что-то не так. Это явно не дружеский воскресный визит на чашку кофе.

– Нет, его дома нет, – быстро отвечает она. Это ложь. Дети сейчас в комнате Яны играют в психбольницу – еще один повод для того, чтобы выпить лишний кофе с ликером. – А зачем вам Стасик понадобился?

Соседи переглядываются.

– Думаю, лишние слова тут не нужны, – соседка протягивает ей какой-то листок. – Это записано в полиции со слов нашей дочери.

Ирина быстро просматривает строчки. Не нужно читать все, чтобы понять, о чем речь. У женщины заболело сердце. С каменным лицом она передает листок обратно.

– Это все ложь. Я не верю не единому слову, – сухо говорит она. – Стас бы никогда такого не сделал. Наверняка она сама все выдумала. Не первый раз подобное... Девчонки влюбляются в него, а когда он не отвечают ему взаимностью, начинают мстить. Была уже одна, которая подавала липовое заявление об изнасиловании...

Ольга стоит с красным от злости лицом. От ярости она даже не может подобрать слов.

– Да как вы смеете в чем-то обвинять мою дочь? Ваш сын – мерзавец, мы упрячем его за решетку. Позовите его сейчас же! Мне нужно, чтобы он подтвердил написанные здесь слова!

– Я буду разговаривать с вами только в присутствии адвоката! – резко говорит Ирина и тянет на себя дверь.

– Правильно, ищите адвоката! И самого лучшего! – кричит ей вслед разъяренная соседка. Ее муж успокаивает ее. – Может быть, в таком случае вашему ублюдку хоть немного сократят срок! Лет до пятнадцати!

Ирина закрывает дверь. Прислоняется к стене и дает волю слезам. Руки трясутся. Она подходит к бару. К черту кофе. Сейчас ей нужно что-то покрепче. Она наливает себе виски, кидает два кубика льда. Что же делать? Она с тоской смотрит на телефон. Придется звонить мужу. Бывшему мужу. Ох, как не хочется... После развода она думала, что им больше не понадобится пересекаться. Но их сын – это их общая проблема. И сейчас бывшая семья должна снова объединиться.

***

Стас играет с Яной в психушку. Он надел на нее свою рубашку задом наперед и сзади завязал рукава. Яна должна развязаться, в этом смысл игры. Но не все так просто – иногда Стас подбегает к ней подбадривает неплохим зарядом тока от самодельного шокера – маленького механизма, вытащенного из кухонной зажигалки.

– Стас, но перестань! Больно же! – вопит сестра и бегает от него по комнате.

– А ты развязывайся быстрей, это условие игры! Мы же в психушку играем, а психов лечат током! Буду лечить тебя, пока не развяжешься!

– Но мне не нравится эта игра!

– Чем быстрее развяжешься, тем быстрее игра кончится!

Яна активно шевелит руками, пытаясь развязаться. Злобный брат ухмыляется и снова подносит к ней страшный прибор.

Вдруг дверь в комнату резко открывается. На пороге стоит мама. Дети замолкают.

– Даже не буду спрашивать, чем вы здесь занимаетесь, – устало говорит она.

– Мы играем, мама, – быстро отвечает Яна.

Девочка никогда не жалуется на брата, чтобы он не вытворял и не выдумывал. А вся семья прекрасно знает, каким жестоким может быть Стас и как далеко могут зайти его странные игры. Злость брата частенько обрушивается на сестру, но Яна всегда терпит. Она любит брата. Любит проводить с ним время, даже если в это время он закутывает ее в свою рубашку, завязывает за спиной рукава и бьет током. Их игры далеки от тех игр, в которые обычно играют с младшими сестрами. Вот вчера они играли в гильотину и парашютистов, позавчера делали яд, а потом морили им мушек и ос. Правда, в этих играх Яна страдает больше всего – от гильотины ее тело теперь в мелких порезах, от игры в парашютистов в ее коленке до сих пор что-то скрипит и хлюпает, а от того, что она не надела защитную повязку, когда они варили яд, у сестры начался сильный приступ кашля, не проходивший всю ночь.

– Мне сейчас нет до этого дела, – резко обрывает Ирина. Дети понимают, что что-то случилось. Ирина достает листки бумаги – копия дела, заведенного на Стаса. Перед уходом мама Томы сунула листки под дверь. – Стас, что это такое?

Стас спокойно смотрит то на мать, то на документ.

– Не знаю, тебе виднее.

Ирина смотрит на дочь.

– Стас, мне нужно с тобой поговорить. Выйди.

Стас кивает на сестру.

– Говори здесь. Я все равно ей расскажу позже.

Он смело смотрит на мать, готовый к нападению.

– Так значит, это правда, – говорит женщина и взрывается слезами. Она кидает в него листами. – Мой сын – чудовище. Господи, за что мне это! Что она тебе сделала, Стас? Эта бедная девочка? За что ты так с ней?

– Ма, ты присядь... – робко говорит Стас и подводит маму к кровати. Яна стоит рядом, все также с завязанными за спиной рукавами, и ничего не понимает.

Мама еще долго плачет, сидя на Яниной кровати. Рядом сидит Стас, смотрит куда-то вдаль, будто бы через стены, и молчит. Справа от него садится Яна. У девочки жутко чешется нос, но она боится попросить брата ее развязать. Она понимает, что в семье случилось что-то серьезное. И, как всегда, это касается брата. Сейчас не до нее. И лучше бы в такие минуты ей вообще не напоминать о своем существовании. Вдруг Стас снова ни с того не с сего взбесится и что-нибудь учудит, а в пределах собственного дома отыгрывается он, в первую очередь, на своей сестре.

Мама требует от сына каких-то объяснений. Яна понимает, что речь идет об одной девочке, о которой Стас столько рассказывал ей раньше. Эту девочку Яна всегда считала Стаськиной невестой. Но сейчас из маминого путанного монолога Яна понимает, что ее брат сделал этой девочке что-то очень плохое. Вообще-то, делать больно другим людям – это для Стаса норма, и в семье этому перестали удивляться. В их дом часто приходят оскорбленные родители тех несчастных детей, которых Стас довел до слез или – того хуже – до больницы. Проблемы с полицией у Стаса тоже случаются неоднократно. Но здесь явно что-то другое. Что-то более серьезное. И что теперь будет, Яна не знает. Ей жаль брата, она всегда на его стороне. И в данную минуту она искренне ненавидит эту девочку, из-за которой у Стаса теперь будут проблемы.

В конце концов мама встает с кровати и уходит в гостиную, где, судя по звуку, наливает себе очередную порцию алкоголя.

Стас с Яной остаются одни.

– Стас, поиграем еще? – тихо спрашивает Яна. Она согласна даже на то, чтобы продолжить ту жуткую игру, лишь бы вернуть ту семью, которая была еще сегодня утром.

– Нет, гном. Сегодня мы больше играть не будем, – так же тихо отвечает брат. Сестра замечает, какие же печальные у него стали глаза. Он выходит из комнаты. Яна вспоминает, что она все еще в «смирительной рубашке». Девочка тяжело вздыхает и тщетно пытается развязаться самостоятельно. В конце концов ей приходится смириться с тем, что в таком виде ей придется ходить как минимум до тех пор, пока про нее не вспомнят. А взрослым сейчас не до нее... Сквозь приоткрытую дверь девочка наблюдает за действиями матери и старшего брата. Ничего интересного не происходит – они чего-то ждут. Чего-то или кого-то? Вскоре раздается звонок в дверь – появляется объект их ожидания. Это отец. Яна подпрыгивает от радости – он бывает в их доме так редко... И каждый раз в день его появления на душе праздник – нахлынывают воспоминания о прошлом. О тех днях, когда семья была вместе. Когда брат был нормальным. Когда они все были счастливы.

Отец нервно ходит по гостиной, его голос грохочет подобно раскатам грома.

– Зачем? Зачем ты пришел к этим людям? – кричит он на Стаса. – В первую очередь тебе нужно было бы прийти ко мне! Тогда бы мы еще смогли что-нибудь придумать... Ты сам все им выложил! А вдруг они записали все на диктофон? Это же прямые улики против тебя! Просто слова этой девки ничего не значат. Нет никаких доказательств... А ты поступил как идиот. Пришел в это волчье логово и все им выложил. На хрена? Облегчить свою гадкую душонку? Совесть сгрызла? О, боже, мой сын идиот. Подумал бы о коммерческой составляющей. Мы потратили бы гроши на это дело, пока ты не поперся туда. Теперь же придется тратить на адвокатов бешеные бабки. Мало того, что мой сын псих, так он еще и дебил...

Стас равнодушно слушает отца. В этом весь отец – никогда ничему не ужасается, никогда не огорчается и не радуется. Он просто во всем ищет «коммерческую составляющую». Смотрит на мир под каким-то своим углом.

– Твой переезд откладывается, – говорит отец Стасу таким тоном, как будто подводит все итоги. – Запру тебя в доме и будешь тут сидеть, пока не ясно будет, что из всего из этого выйдет. – А потом он переводит взгляд на Ирину. – Где моя дочь?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Наверное, у себя.

– Оторвалась бы от бутылки да посмотрела бы. Что это за мать, которая не знает, где находятся ее дети... – ворчит отец и делает шаг в сторону комнаты дочери. Яна отскакивает от двери, садится на кровать. Ей будет стыдно, если отец узнает, что она подслушивала.

– Так что же не хочешь забрать ее себе, а? – кричит ему разъяренная женщина. – Потому что не нужна она тебе! Никто тебе не нужен! Семью новую завел!

– Истеричка! – огрызается отец и открывает дверь в комнату Яны.

– Привет, пап, – спокойно говорит девочка.

– Привет, дочь. О, боже, что это на тебе надето? – ужасается он и входит в комнату.

– Смирительная рубашка. Мы со Стасом играли просто...

Он помогает ей развязаться.

– Нет случайно еще одной такой же? Вашу мать усмирить?

Яна качает головой. Отец снимает с нее рубашку.

Яна потирает руки и с удовольствием чешет нос.

– Малыш, я спрячусь у тебя тут ненадолго. Хоть в тишине побуду, – Отец закрывает глаза и начинает массировать виски.

– Пап, – тихо говорит дочь. – А что теперь будет со Стасом?

– Не знаю, малыш, – озабоченно говорит он. – Знаю только, что он в большой беде. И что его надо спасать.

– А мы спасем его?

– Мы сделаем все, что сможем, – отец целует девочку в макушку.

***

Удивительно, насколько быстро две тупых разъяренных курицы могут превратить официальную встречу в балаган.

Зря они все это затеяли. И для чего? Обе стороны наняли раздутых и напыщенных адвокатов, чтобы пустить пыль в глаза.

Две семьи захотели встретиться и все обсудить, чтобы к чему-то прийти, решить, нужно ли доводить дело до суда, и местом встречи почему-то сделали дом Мицкевич. Зря это все. лучше бы встретились на нейтральной территории, или вовсе бы не встречались.

Обе стороны в полном сборе. Вот, сидят на кухне за большим обеденным столом. Адвокаты, родители Стаса, Томкины родители... И сама... Она.

Стас морщится. Зачем они взяли ее, ну? Ей итак не слабо досталось. А здесь, в своем доме сидеть в присутствии врага... Это больно для нее. Но кажется она на удивление спокойной. Ведет себя будто приглашенный гость – просто наблюдает да слушает. Как будто все, о чем здесь говорят, не относится к ней напрямую. Она будто думает о чем-то своем. Ей плевать на все, что происходит. Это странно. Неужели она не хочет, чтобы все было по справедливости? Или задумала чего-то? Стас иногда посылает ей короткие взгляды, тщетно пытается прочитать ее мысли. Она не смотрит на него. Не разговаривает. Делает вид, будто его не существует.

На счет двух тупых куриц...

Разъяренные и красные от злости мамашки сидят и кудахтают друг на друга. А начиналось все довольно мирно. Обе женщины сидели белые, как мел, и своими плотно сжатыми губами показывали всем, что разговаривать «с этими людьми» ниже их достоинства. Лучше бы они продолжали в том же духе. Естественно, эти павлины с клеймом юриста на лбу не смогли решить вопрос мирно, хотя бросались друг в друга какими-то заумными фразами. Мамашкам стало скучно их слушать, и они стали бросаться друг в друга фразами попроще да покрепче. Стасу стало смешно – просто цирк вокруг! Только девчонку жалко... На хрена же все-таки ее сюда притащили?

Исход встречи Стасу был понятен еще до ее начала. Все переругаются, да разойдутся. Другая сторона пообещает Стасу двадцать лет тюрьмы, а Томе, в свою очередь, посоветуют меньше врать да обратиться к психотерапевту. Примерно этим и оканчивается встреча. Только Томина мама все портит. Когда Стас встал с места и пошел к двери, она обращается к нему:

– Стас, пожалуйста, скажи мне, за что? Я – мать. Мне нужно это знать. За что ты так обошелся с моей дочерью?

В ее голосе слышится не злость и ненависть, а полная безнадега, и это заставляет Стаса остановиться. Пару секунд он стоит спиной ко всем. Потом оборачивается. Ухмыляется и дерзко смотрит в глаза матери Томы:

– Да просто потому, что я злобная психованная мразь и только-то.

Он выходит за дверь, не дожидаясь ответа. Там, на улице, где никого нет, его взгляд поменялся. Его взгляд теперь отражает одно единственное чувство, которое заполонило сейчас целиком его сущность.

Он рассказал им все. Он сделал это не потому, что раскаивался или таким образом хотел получить прощения. Нет. Ему плевать на то, что с ним будет. Плевать на адвокатов, на деньги своего отца. Плевать на исход дела и на решение суда. Он сделал то, что хотел сделать, ничего не прося взамен. Он всегда делает то, что хочет.

Он с удивлением прислушивается к новому чувству. Несмотря на то, что это дело связало его по рукам и ногам, несмотря на то, что он привязан к дому и к суду, и черт знает к чему еще... Что теперь его мечта уехать отсюда и начать жизнь заново развеялась, как дым... Несмотря на все это он чувствует, что ничто больше не держит его. Ничто не сдавливает внутренности железным кольцом. Это чувство – освобождение.

Да. Он наконец-то отпущен.

Яростно пилю прутья. Вымещаю на них всю свою злость. В голове снова и снова проигрывают воспоминания об этой бредовой встрече двух воюющих семейств. Лучше бы меня не было там. Лучше бы я не видела Его там. Его вид, его взгляд – все говорило о том, что Оно ничуть не раскаивается. Зачем, зачем я согласилась присутствовать на встрече? Наверное, потому что где-то там, в глубине души, еще сомневалась – правильно ли я поступаю? Мне хотелось убедиться в этом. И встреча доказала мне в десятый, нет, сотый раз, что Оно представляет собой на самом деле.

Ненавижу! Ненавижу Его! От мыслей о Нем все тело пробирает неприятная дрожь.

Очень жарко, солнце будто прожигает кожу. Пахнет сосновыми иголками и строительной пылью. Запах щекочет нос, я часто чихаю.

Откидываюсь назад.

– Устала, – говорю я.

– Давай я тебя сменю, – приходит на помощь Серега. Я отхожу в сторону, сажусь под тень от бетонных плит. Ура! Прохлада!

Здесь же под плитой сидит Рома.

– Водицы? – протягивает он мне бутылку.

Я жадно пью.

Завтра родители отвезут меня в Москву, где я пробуду какое-то время. Мама считает, что смена обстановки пойдет мне на пользу. Она уже расписала план моих визитов к разным врачам и в настоящее время упорно работает над планированием моего оставшегося свободного времени. Я с тоской смотрю вокруг. Там, в Москве, моя цель будет так далеко от меня...

Сколько еще нужно времени, чтобы распилить прутья? Мысли об том забивают всю мою голову. Я хочу, чтобы побыстрее наступил конец. Мой отъезд затормозит все дело, а я не могу этого допустить.

Друзья обещают мне продолжать работать. В конце дня мы прощаемся. Вечером я собираю рюкзак с вещами. Ложусь под кровать – бабушка стерла глаза на стене, но я знаю, что они все еще там. И только под кроватью они не наблюдают за мной. Ночью я просыпаюсь от собственного крика, вскакиваю и больно ударяюсь об дно кровати. Снова снился какой-то сон. Глаза, кролики и черная земля – все это вертелось в голове бешеной каруселью.

Вещи подготовлены. Я прощаюсь с бабушкой и сажусь в машину.

Я вхожу в квартиру, которая стала мне совсем чужой. Все здесь чужое, мне не хочется оставаться здесь.

Дни, которые я провожу здесь, напоминают мне череду ночных кошмаров. Меня будто разрывают на части. Меня водят по врачам – терапевты, психологи, невропатологи сменяются один за другим. Они проводят со мной какие-то дурацкие тесты, задают глупые вопросы, исследуют мое тело, мою реакцию на те или иные вещи.

Бесконечные речи, нагромождение пустых фактов... Мне это не нужно.

Хочу куда-нибудь спрятаться, чтобы никого не видеть и не слышать.

В свободное от врачей время дома мама судорожно начинает выдумывать разные способы меня развлечь, чтобы целиком занять меня каким-нибудь делом.

– Я придумала, – радостно кричит она и вскакивает с дивана. – Мы будем делать ремонт!

Я лишь тяжело вздыхаю.

– Конечно же! Ремонт – это то, что нам сейчас нужно больше всего! Эти обои давно пора менять!

Мама подбегает к стене и срывает довольно большой кусок обоев. Вопросительно смотрит на меня и срывает еще один.

– Ну же! Давай, попробуй!

Я неуверенно подхожу к стене и отрываю маленькую полосочку. Ощущение мне нравится. Я тут же хватаю за другую полосу и тяну ее вниз. Улыбаюсь. Мама воодушевляется.

– Ну же! Давай сорвем их все!

Мы начинаем рвать обои. Потом мама подбегает к окну.

– А эти занавески давно пора освежить!

Я тоже подхожу к окну. Мы возбужденно тянем за ткань вниз, и занавеска слетает вместе с карнизом.

Мы с мамой удивленно смотрим друг на друга и начинаем смеяться. Эту картину застает дядя Костя, когда приходит домой после работы.

Кажется, мамина идея приходится ему по вкусу.

На следующий день мы идем в строительный магазин выбирать новые обои и занавески.

Мы ходим по магазину стройматериалов. Мама с дядей Костей впереди, я тоскливо плетусь сзади. Выбирать обои мне скучно. Я тихонько ускользаю от них. Медленно прохаживаюсь по разным отделам. Мимо меня проплывают инструменты, ламинат, напольная плитка... Дохожу до ванн. Не очень понимая, зачем я это делаю, я ложусь в одну из ванн и смотрю вверх. Над головой висят десятки люстр. Светящиеся лампочки напоминают мне звезды.

Я слышу шаги – ко мне подходит продавец. Он неуверенно топчется на месте.

– Девушка, что вы делаете?

– Жду, – спокойно отвечаю я.

Мой ответ на некоторое время ставит его в ступор.

– Чего ждете?

– Следующего поезда.

Опять молчание в несколько секунд.

– Девушка, в ванне лежать нельзя. Давайте выбирайтесь. Посидите лучше на лавочке возле касс, если устали.

– Но я не хочу выбираться. Я жду. Поезд еще не пришел.

Я все еще смотрю вверх.

– А может быть, я считаю звезды.

– Какие звезды? – продавец начинает сердиться.

– На небе.

– Девушка, это потолок и на нем люстры. Нет звезд. Давайте вылезайте из ванной, этот образец не для продажи...

– Я вижу созвездие стрельца, видите?

– С кем вы пришли? В магазине есть ваши близкие?

Голос его становится спокойнее. Наверное, решил, что я сумасшедшая.

Слышу торопливые шаги. Голос мамы:

– Ох, она с нами. Простите за доставленное неудобство... Тома, давай вылезай. Чего ты удумала?

Они выковыривают меня из ванной. Я спокойно встаю и медленно иду дальше. Все происходящее будто плывет мимо меня. Мне нет ни до чего абсолютно никакого дела.

***

Каждая минута расписана строго по расписанию. Врачи, тесты, обязательные прогулки, ремонт, книги... От всего этого кружится голова да слегка подташнивает. Скоро мама понимает, что ее терапия не дает результатов, а делает только хуже, и отправляет меня назад, к бабушке.

Здесь, в этом на вид тихом и спокойном городе, мне становится лучше. Здесь – моя цель.

Мы снова пилим замок на решетке. Ладони огрубели и превратились в наждачную бумагу. Мне кажется, об кожу рук я даже смогу точить ногти. От неудобной позы под ночь дико ноет спина. Стиснув зубы, терплю. Как оказывается позже, это – всего лишь начало. Наши трудности начинаются гораздо позже. А именно тогда, когда Рома в свою смену вдруг начинает радостно кричать:

– Есть! Уже почти все! Сейчас топориком добьем!

Мы принесли к Яме много всего: тут есть и ножовки, и лопаты, даже топорик. Мы прячем все это в одной из заброшенных построек.

Размахнувшись посильнее, Рома ударяет топором по прутьям. Ничего не происходит. Но через несколько ударов раздается звон – цепь от звонка отскакивает в одну сторону, решетка – в другую.

Мы все вымотались, устали и утомились от жары. Но от этого звона у всех будто открылось второе дыхание. Мы вскакиваем с земли и подбегаем к решетке. Так и есть – цепь перерублена пополам. Решетку можно открыть.

Мальчишки выжидательно смотрят на меня, оказывая мне эту великую честь самой открыть ржавую решетку. Я просовываю руки в прутья и тяну на себя – петли поворачиваются с тяжелым скрежетом и скрипом. Я откидываю решетку в сторону. Мы смотрим на кучу мусора, ставшую нам такой родной. Теперь мы видим ее не через клетку ржавых прутьев. Ничто не закрывает нам обзор. Мы склонились над Ямой и смотрим на мусор с такой гордостью и восхищением, будто бы только что открыли портал в другой мир. Я перевожу взгляд на мальчишек и понимаю, что надо что-то сказать. Я прыгаю в Яму, приземляюсь на обломки кирпичей. Прыгать невысоко – мусор достигает почти самого верха.

– Говорит капитан космического корабля «Энтерпрайз». Мы потерпели крушение на неизвестной планете, и только что открыли портал в другое измерение. Портал был защищен магнитным полем, но мы смогли отключить его. Теперь нам нужно расчистить его от астероидов, – я пинаю кирпич, – и путь свободен.

– Но что мы будем делать с порталом, капитан? – подыгрывает мне Серега.

Я задумываюсь.

– Этот портал чрезвычайно опасен, никто не знает, что может быть там, на той стороне. Так что предлагаю в качестве эксперимента отправить туда особо опасного космического преступника, которого мы везем на борту.

– Мы везем на борту преступника? – подозрительно смотрит на меня рома.

– Да, только возникли некоторые непредвиденные обстоятельства... – на ходу выдумываю я дальнейших ход игры. – Преступник сбежал с корабля после крушения. Теперь наша цель – поймать его. Мы поместим на него специальные датчики, которые будут показывать нам его жизненные процессы, расчистим портал и отправим его туда. Таким образом мы сможем видеть, выжил ли он после перемещения в другое измерение. Этот портал может стать для нас выходом с этой планеты. Но если эксперимент не удастся и подопытный умрет, вероятность чего составляет семьдесят целых и две десятых процента, нам придется искать другой выход.

Мальчишки слушают меня, открыв рот. Я довольна собой – я придумала новую игру, остается только поверить в нее.

Я хлопаю в ладоши.

– Команда, действуем! Нужно расчистить портал от астероидов!

– Ура! – кричат все и прыгают в яму.

Так что в наших серых беспросветных буднях наступает поворот. Мы смогли преодолеть первый этап, впереди нас ждет второй. Смена работы сначала воодушевляет нас – ведь теперь не надо пилить, теперь нужно разгребать. Только к вечеру все наше воодушевление испаряется – мы начинаем понимать, на сколько тяжелее стала текущая работа.

Нужно расчистить яму от мусора – обломки плит, кирпичей, строительная пыль – все это весит очень много и доставляет много неудобств – пыль забивается в нос, мы кашляем, чихаем и хрипим.

Постепенно в моей голове рождается призрачный план – то, каким образом мы загоним преступника в портал.

Нужно сделать так, чтобы он сам появился здесь. Мы замаскируем портал, закроем Яму чем-нибудь легким, присыпим землей, каким-то образом заставим его прийти сюда. Сделаем так, чтобы он прошелся по нашей ловушке и угодил в нее. Как мы заставим его это сделать? Может быть, пустим приманку. Мальчишки что-нибудь сделают ему – какую-нибудь пакость – чем выведут его из себя. Он побежит за ними, они приведут его сюда... Они прыгнут через яму, а он, ничего не подозревающий о ловушке, погонится за ними и угодит прямо в нее. В моем плане много дыр – например, все мы знаем, что Оно никогда не ходит в одиночку. Как отделить его от остального волчьего стада? Второй момент – как сделать так, чтобы Оно прошлось точно по Яме – метр вправо, метро влево – и все наши труды пойдут насмарку. Решение второй проблемы приходит в голову быстро – мы же на стройке! Мы можем что-нибудь построить. Например, сделать баррикады из строительных обломков по обе стороны Ямы. У него не будет возможностей обойти Яму – ему придется идти через нее. Но для этого нужно много работать – сделать две огромные кучи рядом с Ямой.

И мы принимаемся за работу. Дел много – на то, чтобы расчистить Яму от мусора, уйдет неделя. А еще нужно построить вокруг нее две кучи, а также подумать, как можно ее замаскировать...

Иногда, в особо депрессивные и тяжелые дни мне хочется все бросить. Продолжать – выше моих сил. Я не справлюсь. Я не смогу. Мой план слишком жалкий. У меня ничего не получится.

В такие моменты мне больше не хочется достичь своей цели. Хочется оставить все, как есть. Просто забыть. Поверить словам Егора и просто ждать, когда Оно уедет и исчезнет из моей жизни. В эти моменты я иду к нему, наблюдаю со стороны. Он выглядит счастливым. Ничуть не раскаивается. Я смотрю на его красивые руки. Этими руками он тушил о меня сигареты. Этими же руками нежно обнимал меня на танцах....

Это будто наделяет меня силами, утоляет жажду, питает мое тело и мой мозг. И я снова начинаю верить, что все получится.

Неделя, две... Не знаю, сколько проходит времени. Этот период будто стирается из памяти. Руками и лопатами выгребаем из Ямы строительный мусор. Затем перетаскиваем кирпичи, крупный строительный хлам поближе к Яме, чтобы забаррикадировать ее кучами с двух сторон.

Стоит страшная жара. Думаю только о том, как не упасть в обморок. Не допускать головокружения. Я сильнее этого. Я справлюсь.

Мы расчистили Яму на две трети. Теперь, когда Серега стоит в Яме, она скрывает его по самую макушку. Виднеются только волосы – несколько торчащих в разные стороны рыжеватых прядок.

Друзья вытаскивают мусор с улыбками и шутками. Мы снова играем в их любимую игру. Подсчет улыбок-переглядок и эротических касаний.

Перекидывая через голову куски бетонных плит, Серега спрашивает с задумчивым видом:

– На день рожденья моей бабушки я случайно ткнул локтем сиську тети Тани. Это считается?

Антон говорит, что нет, а Рома готов засчитать это касание. Друзья начинают ожесточенный спор.

Следующий этап нашей работы – математические расчеты.

Мы все вокруг измеряем рулеткой, отмечаем мелом, записываем в тетради. Прыгаем через Яму все по очереди, записываем результаты. Бежим с разной скоростью и замеряем длину шагов. Нам важно знать, какой длины должна быть Яма, чтобы незнающий человек никак не смог перепрыгнуть через нее, а человек с нашей стороны все-таки смог это сделать. А для этого нужны математические расчеты. Серега тычет мне в лицо исписанными страницами. Я ничего не понимаю в этих расчетах.

– Понимаешь, – пытается объяснить он, – тут важно рассчитать одну вещь. Длину последнего шага с разных позиций. Ведь мы не знаем, в каком месте окажется его нога в свой последний шаг, верно? Перед тем, как он упадет в Яму. Перед прыжком в Яму он сделает свой последний шаг по земле. Одна его нога, та, что будет стоять на земле, может быть в каком угодно месте в этот момент, но она не может быть дальше Ямы на длину шага. Иначе это уже был бы не последний шаг, в предпоследний. Так что просто нам нужно разыграть прыжки с разных позиций. Для этого нам нужно что-нибудь мягкое.

К нашей радости, в одной из построек мы находим целые рулоны стекловаты. Прыгать на стекловату, конечно, не очень хочется, зато мягко (после прыжков на стекловату мы все будем чесаться еще с неделю). Мы прыгаем все по очереди, делаем каждый по три-четыре прыжка. Замеряем результаты – с какой скоростью мы бежали, где была наша нога в момент прыжка, как далеко мы прыгнули. Антон, чьи ноги самые длинные, нас разочаровал – он почти перепрыгнул Яму.

– Нет, это запредельное безобразие, – подводит итог Серега, – никуда не годиться. Нужно делать Яму длиннее.

Мы с тоской и нытьем снова хватаемся за лопаты и начинаем удлинять Яму. Для этого совсем необязательно расширять стенку сверху и снизу. Достаточно просто сделать подкоп сверху – чтобы Яма стала походить на воронку.

Наконец, мы делаем Яму идеального размера. Незнающий о Яме человек ни за что не сможет через нее перепрыгнуть. Зато кто-нибудь из нас – запросто. Достаточно просто поставить ногу немного сбоку – и можно будет перелететь..

– Вот то-то же! – удовлетворенно говорит Серега. – Теперь даже какой-нибудь прыгун с запредельно длинными ногами не сможет через нее перепрыгнуть. У Шутова, конечно, ноги длинные, но не настолько же...

Услышав фамилию, я вздрагиваю. Вздрагивают и остальные. Даже сам Серега вздрагивает и начинает ожесточенно чесаться.

Все шикают на него. Мы больше не говорим вслух не имя, не фамилию. Для нас он теперь – особо опасный преступник, сбежавший с космического корабля при крушении. Мы уже почти поверили в нашу игру...

Вечером я сижу за столом и рисую план баррикад. Сбоку от меня лежит копия новых Серегиных расчетов – на что опираться при строительстве барьеров.

Какими делать баррикады? На сколько близко ставить их друг к другу? Какой формы их делать? Они должны выглядеть естественно. Преступник очень опасен. И чертовски умен. Он сможет сразу почуять засаду. Все должно выглядеть естественно...

На первом этаже громко хлопает входная дверь. Я вздрагиваю. Смотрю на часы – кто пришел в такой поздний час? На цыпочках выхожу в коридор и сажусь на верхнюю ступеньку лестницы. Сердце замирает от страха – в дом вошел его отец. Испуганно наблюдаю за дверью – если пришел его отец, может быть, пришел и... Но больше никто не входит.

Сейчас выходные, и дома родные в полном составе. Дверь открыла мама. Рядом с ней встал дядя Костя. Бабушки нет – наверное, уже пошла спать.

– Ольга, Константин, – отец Стаса сухо кивает им. – Прошу прощения за столь поздний визит, но мне бы хотелось с вами кое-что обсудить. Наедине, без всей этой шумихи. Без адвокатов и без... Его матери.

Последние слова он произнес с горечью в голосе, как будто это причиняет ему боль.

– Ну что ж, проходите, присаживайтесь, – мама старается быть любезной – к отцу Стаса она испытывает большую симпатию, в отличие от самого... сына. Но все равно ее голос выходит каким-то жестким.

Они садятся за стол. Я обращаюсь в слух, но не могу разобрать половины слов. Я понимаю, что он пришел просить за Стаса – речь идет о деньгах, видимо, он хочет откупиться. Я понимаю это потому, что мама вдруг вскакивает с места и повышает голос:

– Убирайтесь. Нам не нужны ваши деньги.

Отец Стаса встает с места. Повышает голос:

– Не портите мальчишке жизнь. Из-за юношеской ошибки ему придется расплачиваться всю жизнь. Не доводите дело до суда. Да и подумайте сами... Девочку затаскают по судам, ей придется рассказывать одно и тоже перед целой толпой... Подумайте, какой стресс для нее это будет. Этим делом обязательно заинтересуются журналисты. Дело просочится в прессу, в интернет... Да и суды... Люди годами их ждут. Дело может растянуться на несколько лет. Все это время Стас будет жить здесь, в соседском доме, доставлять девочке неудобства.

Мама внимательно слушает его и садится на место.

– Что вы предлагаете? – сухо говорит она.

Сосед протягивает ей какие-то листовки.

– Это место – что-то типа военной школы-интерната для трудных подростков. Я упрячу его туда тут же, хоть завтра. И поверьте, там он будет себя чувствовать далеко не как в санатории. Суровые меры, жесткая дисциплина – как раз то, что нужно, чтобы выбить из него его дурь. Обучение в этой школе длится два года. Я думаю, Стасу пойдет это на пользу. Я оставлю вам листовки – вы можете почитать в интернете про это место, там много отзывов.

Он проходит к двери, никто его не провожает. Мама растерянно смотрит на листки бумаги перед собой.

Все внутри меня кипит от возмущения – опять ему все сходит с рук! По маминому лицу я понимаю, что она готова пойти на эти уступки.

Да в любом случае – какая мне разница? Мне нужно двигаться к своей цели. Из их разговора я уяснила одну полезную вещь – у меня чертовски мало времени. Я возвращаюсь в комнату и продолжаю чертить план баррикад.

***

Стас сидит на диване на кухне, вяло нажимает кнопки на пульте, без интереса пялится в телевизор и переключает один канал за другим. Открывается входная дверь, в дома заходит отец. Без приветствия и даже без короткого кивка он проходит к Стасу и протягивает ему какие-то бумаги.

– Ты отправишься туда в ближайшее время, – твердо говорит он.

– Что это за место? Психушка? – Стас равнодушно просматривает листки.

– Школа, сын. Это школа. Для детей, которые запутались в этой жизни.

Стас усмехается – отец явно повторяет чьи-то слова. Сам он не отличается красноречием.

– Я не поеду туда, – уверенно говорит Стас, кладет листки на стол и откидывается назад. Переключает внимание на телевизор.

Отец выхватывает пульт, выключает телевизор и яростно бросает пульт в угол.

– Поедешь, – шипит он. – С меня хватит твоих выходок.

– Не поеду, – упрямо, как ребенок, повторяет Стас.

– И что ты будешь делать, а? Останешься здесь? Кому ты здесь нужен? Матери? Сестре? Своим присутствием здесь ты уже довел их до грани. Посмотри на свою семью! Твои мать и сестра похожи на привидения. А все это из-за тебя.

– Тогда я уеду. Мы с Егором строили планы...

– А кто будет платить за ваши планы? За квартиру, которую вы будете снимать? Какую работу вы найдете в свои шестнадцать лет?

Стас смотрит на отца с удивлением.

– Ты обещал...

Отец смеется ему в лицо.

– Я больше не буду платить за тебя. И за притон, который вы устроите на новой квартире. Хватит. Не слушаешься меня – выживай сам, как хочешь. Выход, который я предлагаю, лежит здесь – отец кладет ладонь на листовки. – Мицкевич согласны. Они готовы не обращаться в суд. Ты вернешься оттуда через два года. После этого я дам тебе денег – на съемную квартиру на какое-то время и на обучение. Найдешь подработку, устроишь свою жизнь. А здесь ты больше не останешься. Но, в любом случае, у тебя есть и другой выход.

Стас с надеждой смотрит на него, но по взгляду отца понимает, что тот просто издевается над ним.

– Второй выход – ждать суда, который обернется не в твою пользу.

Отец встает и направляется к двери.

Стас долго смотрит в одну точку на стене, подносит руки к лицу и кусает себя за костяшки пальцев.

– Тварь! – кричит он, сгребает листки, с яростью мнет их и бросает в сторону двери.

***

Мы приступили к строительству баррикад. Дело двигается быстрее, чем мы планировали – самый сложный этап – очистку портала от астероидов – мы преодолели. Теперь нужно обустроить ловушку космическому преступнику. Здесь, на поверхности, в отличие от ямы, ничего не сковывает наши движения, поэтому мы быстро перетаскиваем обломки с одного места на другое.

Днем мы строим баррикады. Но теперь, когда дело движется к концу, у нас появляется и другое занятие – наблюдение за домом Шутова. Нам нужно знать, как он проводит время – во сколько выходит из дома, с кем общается. Нам важно понять, выходит ли он из дома один.

Мы делимся на две смены – одна команда строит, другая в это время ведет слежку. Потом меняемся. Мы с Ромой оказываемся в одной команде.

Мы выбрали себе подходящее дерево на другом конце улицы, и, удобно устроившись на нем, в бинокль наблюдаем за домом Шутовых.

Неделя наблюдений дает и хорошие, и плохие результаты. Плохие – Оно никогда не выходит из дома в одиночку. Днем всегда сидит дома, а вечером куда-то уходит в сопровождении своей стаи. А что касается хороших новостей... Мы устраиваем за ними слежку и выясняем, что они обычно уходят на одно и тоже место – трибуны на стадионе. Они садятся туда, болтают, либо подтягиваются на турниках неподалеку. Одно и то же время и одно и то же место – это для нас плюс, когда все будет готово, мы знаем, где искать преступника.

Нам остается разработать план.

Вечером сидим на лавочке и прорабатываем детали – как именно мы заманим в ловушку преступника? На этот счет у нас возникают яростные споры.

– Томас может позвонить ему, наплести лапшу на уши, сказать, чтобы приходил сюда один... Мне кажется, он клюнет, – предлагает Серега.

– Нет, – качает головой Рома. – Он слишком осторожный. В любом случае, нам нужно, чтобы он прыгнул через эту Яму сам. А это возможно только в том случае, если он будет за кем-нибудь гнаться. А чтобы он за кем-нибудь погнался, надо его хорошенько довести до состояния бешенства. А это, ребятки, мы умеем.

– Но у нас есть другая проблема, – подает голос Антон. – Остальная стая. Он не выходит из дома один. Всегда и везде со стаей.

– Значит, их надо разделить, – предлагает Рома. – Кто-то из нас доводит стаю, стая бежит за ним в одну сторону, а кто-то доводит самого его, и они бегут в другую... Все просто. А Томасу в таком случае вообще лучше не показываться и сидеть и ждать возле Ямы.

– Стая большая... И придется от них бегать весь вечер... Кто же будет приманкой? – испуганно спрашивает Серега.

Мы с Ромой смотрим на него и Антона.

– Мы? – Ну нет, спасибо... – пятится Антон.

– У вас выхода нет, – говорю я. – Да и к тому же вам достается самая легкая работа. Ваша задача – увести стаю в сторону. Рома приведет преступника к Яме. А я буду ждать его там.

– Ну а нам что делать-то в это время? Как их отвлечь? – ноет Антон. – Концерт устроить ребяткам? Взять в руки маракасы и станцевать им латино?

– Тыц-тыц-тыц, – Серега изображает танец с маракасами, – Самба!!!Мучачо!!

Он делает это так комично, что мы не можем удержаться от смеха.

– Вот поэтому-то вы и подходите для этого дела, – говорю я. – Вы что-нибудь придумаете. А мы с Ромой займемся поимкой преступника.

Но у нас еще много работы... После того, как строительство баррикад окончено и некогда пустая площадь возле Ямы усеяна множеством куч с мусором, нам остается сделать еще несколько дел.

Мы заходим в хозяйственный магазин. Покупаем две цепи и два замка. Как только преступник попадет в портал, нам нужно закрыть решетки, чтобы он не выбрался. Как я уже говорила, решетка состоит из двух частей – первая часть – откидывающаяся, подвижная, вторая – намертво вделанная в землю. Нам нужно захлопнуть откинутую решетку, связать цепью две части и закрыть замком. Это надо делать быстро. Мы с Ромой тренируемся на время. Вот Рома бежит из-за угла. Я в это время прячусь. Он прыгает через Яму (при этом держится немного сбоку – по нашей схеме именно так все-таки можно перепрыгнуть), следом за ним прыгает невидимый преступник. Тут появляюсь я, мы захлопываем решетку, быстро хватаем заранее приготовленные цепи, протягиваем их между прутьями решетки, закрываем на замок. Мы делаем все очень медленно. Руки дрожат, пальцы путаются в звеньях цепи. Постоянно в Яму падает то замок, то ключ– а это полный провал.

Мы тренируемся снова и снова до тех, пока наши руки не проделывают все автоматически.

Второе дело – маскировка Ямы. В Ромином сарае находим брезент. Растягиваем его поверх Ямы, придавливаем углы камнями, присыпаем сверху песком. Теперь брезент сливается с землей.

Мы с удовлетворением смотрим на результаты своей работы. У нас остается много нерешенных вопросов. Как все-таки отделить волка от стаи? Как сделать так, чтобы он не погнался вслед за остальными за Серегой и Антоном, а погнался за Ромой? И, финальный вопрос – что же делать мне? Вот мы поймаем преступника... дальше – мой выход. Что я буду делать дальше?

Эти вопросы постепенно находят ответы. Мы учитываем каждую мелочь. Все должно быть идеально.

Наконец наш план тщательно продуман, не осталось ни одного нерешенного вопроса. Я не расскажу подробности, потому что очень боюсь сглазить. Больше всего на свете боюсь, что у нас ничего не получится. Что преступник разгадает наш план и останется на свободе. И обрушит на нас свою месть... И все пойдет по кругу.

Мы назначаем день X. В последний день перед решающим днем мы все приходим ночевать к Роме.

Нам страшно, очень страшно. Мне хочется отменить все. Мне не нужна месть, я ничего не хочу. Но я должна – это единственный способ освободиться.

Мы лежим на полу в темноте на расстеленных одеялах. Я играюсь фонариком, луч света бегает по потолку. Мое сердце бешено стучит. Мне не хочется спать. Хочется вскочить и носиться по комнате. Чувствую себя заведенной механической игрушкой.

– Говорит капитан космического корабля Энтерпрайз, – шепчу я. – Наше положение крайне бедственное. Эта планета не пригодна для жизни. Кислотные дожди разъедают наши защитные костюмы. Пыльные бури затрудняют обзор и мешают передвижению. У нас практически не осталось припасов. Запасы концентрированного воздуха на исходе. Завтра – решающий день. Завтра мы поймаем преступника и отправим его в портал. Нам остается надеяться, что портал выведет нас на пригодную для жизни планету...

Я рассказываю выдуманную историю медленно и тихо, будто читаю сказку. И с каждым моим словом дыхание мальчишек становится все тяжелее, изредка то тут, то там я слышу отдельные всхрапы.

Мы засыпаем... А завтра нас ждет новая жизнь.

– Если б мишки были пчелами... – говорит Ромка своему отражению.

Перед выходом из дома Ромка смотрит в зеркало. Он не помнит, чтобы у него когда-то было такое бледное лицо. И выпученные от ужаса глаза.

Да. Ромке страшно. Никогда в жизни он не испытывал такого страха. Он боится, что их план провалится. Что ничего не выйдет... И что им придется заплатить за это. Стас Шутов доберется до них, и тогда... Лучше об этом не думать.

Ромка ушел из дома последним – первой была Томас. Она пошла сразу к Яме – нужно поправить брезент, подсыпать песок, который наверняка сдуло ветром, проверить в сотый раз, все ли идеально. Незадолго до выхода ушли Антон с Серегой – эти пошли сразу на стадион, наблюдать за стаей.

И вот теперь уходит Ромка. Еще раз перед зеркалом он репетирует свою речь – слова, которые он скажет Стасу Шутову. Подготовить речь было нелегкой задачей – ведь нужно самому поверить в ту чушь, которую он будет говорить, чтобы разозлить Шутова, чтобы звучало правдоподобно. Много раз Ромкин голос срывался, но под конец у него стало получаться – слова с легкостью вырывались на волю, и уже не сжимали горло своей лживостью.

Он надевает черную толстовку – сегодня все они договорились одеться в черные толстовки, чтобы добавить чуточку таинственности их замыслу.

Он идет по направлению к стадиону, но много раз ноги пытаются повернуть назад.

«Куда ты идешь? Одумайся! Вернись домой, к уютному холодильнику и такой безопасной лапше», – твердят ему ноги. Но Ромка упорно продолжает свой путь.

А вот и стадион.

«Вот бы их не было там... Вот бы отложить все это еще на один день...»

Но нет. Они там. Сидят на своем обычном месте на трибунах. Ромка перелезает через забор и приземляется в кусты. Так по кустам он подбирается поближе к стае. Ромка сразу видит Стаса Шутова – их враг сегодня одет необычно ярко – на нем желтая футболка и зеленая толстовка. А вот и сигнальный огонек – вокруг себя он видит красную точку от лазерной указки – значит, Антон и Серега тоже заняли свою позицию с другой стороны. Ну что ж... Теперь нужно наблюдать за Шутовым и ждать сигнала от Томаса.

Ромка пристально следит за Шутовым – Томас должна позвонить ему – это часть их плана.

Он болтает со своими друзьями. Время идет.

«Давай же, – Ромка смотрит на часы. – Почему так долго?»

И вот наконец Ромка видит, как что-то отвлекло внимание Шутова. Он хлопает себя по карману, достает телефон. Он долго смотрит на экран, его лицо меняется.

«Есть!» – Ромка чуть не кричит от радости, но вовремя затыкает рот рукой. Их догадка подтвердилась – номер Томаса, очевидно, у него записан.

Шутов слезает с трибун и отходит подальше ото всех. Эта часть их плана сработала – отделить волка от остальной стаи. А теперь должен быть выход Сереги и Антона.

И вот Ромка слышит глухой стук – долгожданные удары камней – их Серега с Антоном набрали целую гору. Следом за ударами раздается отборный мат стаи.

– Эй, мучачо! – выпрыгивает из кустов Серега. – Самба! Лови!

В стаю летит очередная порция камней.

– Эй! Грязные кантаманьянас... – выпрыгивает из укрытия Антон. – Поцелуйте меня в зад! – Антон снимает штаны и показывает им круглую задницу.

Ромка прыскает со смеху. Но тут же смех проходит – разъяренная толпа срывается с трибун и пулей мчится за своими обидчиками. Антон подхватывает свои штаны, и в следующее мгновение они с Серегой рвут с места, практически не касаясь ногами с земли.

Ромка молится, чтобы с ними все было хорошо. А потом переводит внимание на Шутова – он все разговаривает по телефону. У Томаса тоже была подготовленная речь – интересно, что она ему говорит? Что она придумала? Его лицо серьезно. Он видит, что его друзья погнались за кем-то, но не прекратил телефонный разговор. Видимо, Томас говорит ему что-то очень важное...

Но вот он убирает телефон от уха и нажимает отбой. Смотрит куда-то вдаль. Видимо, думает о чем-то. Ромка не дает ему думать долго и подходит к нему сзади.

– Шутов! – дерзко кричит он. – Эй, Стас Шутов!

Стас оборачивается и хмуро смотрит на него.

– Чего тебе? – вяло отмахивается он от Ромки, как будто от назойливой мухи.

– А я знаю, что это она тебе сейчас звонила, – заявляет Ромка.

Взгляд Стаса меняется. Сейчас он смотрит на Рому с любопытством.

– Она не любила тебя. Никогда не любила. А вчера мы целовались.

«Да простит меня мой капитан за такую ложь!»

Ромка смотрит на Стаса, выжидает. По расчету мальчика этих слов достаточно, чтобы вывести его из себя.

Но Стас лишь удивленно смотрит на него. Отворачивается, смотрит куда-то сквозь деревья и дома и говорит с усмешкой:

– Знаешь, шляпа, не знаю, в какую дырку тебе влетел такой мощный поток смелости и наглости, но сегодня я слишком добрый и прощаю тебя.

Ромка начинает паниковать. Что случилось с Шутовым? Раньше ему даже повод не нужен был, чтобы погонять шляпу. А сейчас??

Ромка делает шаг вперед и вдыхает полную грудь воздуха.

– А твоя сестра ничего так. Нынешнее поколение растет очень быстро, не находишь? Я познакомился с ней недавно и, знаешь, для своих лет у нее ничего так сиськи.

«О, боги, простите меня, я не педофил, честное-честное..»

Стас не смотрит на него. Устало говорит:

– За эти слова я приколочу тебя гвоздями к дереву, но не сегодня.

Ромка воодушевляется. Достает еще один козырь:

– А твоя мать шлюха. Она ко всем мужикам бегает, это мне мой батя так сказал. Правда, ну не понимаю я, ей богу не понимаю, как кто-то захочет ее с ее пропитой рожей. Может быть, только какие-то извращенцы...

«О, божечки, да простит меня мама Стаса Шутова, которая, скорее всего, на самом деле просто замечательная женщина...»

Хотя у Ромки в руках еще парочка козырей... Но они не понадобились.

Этого оказалось достаточно.

– Ну все, шляпа, ты договорился! Готовь гвозди!

Стас бросается к нему. Ромка стартует с места даже побыстрее предыдущих участников забега.

Начинается погоня. Вслед ему доносятся рычание и угрозы.

Горло будто выжигает насквозь, дыхание сбивается, но если Ромка остановится – он труп. От него не останется ничего. Нужно добежать, собрать все свои жиденькие силы и добежать! Бегать Ромка умеет, но и Стас тоже. Преследователь не отстает.

Ромка одним прыжком пересекает рельсы, бежит в лес. Еще немного! Кажется, он уже видит такую родную промзону...

– Если б мишки были пчелами... – Ромка ступает на раздробленный асфальт, продолжает бежать. Он уже видит баррикады. Он чувствует, как расстояние между ним и преследователем сокращается с каждым шагом. От ужаса легкие сжимаются, дико хочется остановиться и закашляться. Вот сейчас преследователь протянет руку и схватит его, и он, Ромка, испортит весь план. Из последних сил мальчик делает рывок вперед, увеличивая расстояние между ним и Стасом.

– То они бы нипочем никогда бы не подумали...

Баррикады. Ромка достиг их. Где-то здесь сейчас прячется Томас. Она наверняка наблюдает за погоней и с трепетом подбадривает Ромку.

Натянутый брезент так близко. А вдруг не получится? Вдруг Ромка сейчас споткнется и кубарем полетит вниз, в яму? Какой ногой ступать? Куда ступать, чтобы перепрыгнуть через нее? Ромка все забыл. Они репетировали прыжок столько раз, а сейчас он все забыл!!

«Отключи свой мозг, не бойся, просто прыгай», – эти слова сказала бы ему Томас. Просто прыгай и ни о чем не думай.

– Так высоко строить ДОООООМ!!!!

Ромка перелетает через яму и приземляется на другой стороне. Он притормаживает, прислушивается. Где шум и грохот? Мальчик надеется услышать звук падения, но... Он ничего не слышит. Ужас сковал Ромку по рукам и ногам. Неужели преследователь разгадал их замысел? Понял, что Ромка привел его в ловушку? Повторил движения за Ромкой, перепрыгнул через яму, и стоит прямо за ним... Ромка боится обернутся. Что же с ними будет? Здесь, в этой глуши, они с Томасом одни. О, господи, Томас! Он же заметит ее! Они не жильцы. Стас Шутов точно убьет их. Сердце мальчика бешено бьется и так и норовит выпрыгнуть наружу. В горле пересохло. Ромка с ужасом думает о том, что все это время они делали не ловушку. Они рыли себе могилу. Тело будто окаменело, но Ромка заставляет себя повернуться лицом к своему страху.

***

В воздухе летает строительная пыль. Где-то в лесной чаще щебечут птицы. Над головой – хмурое небо. Скоро пойдет дождь.

Меня всю трясет. Кишки сворачиваются в узел. Я лежу на земле. Не шевелюсь. Не моргаю. Мне кажется, я даже не дышу. Лишь изредка я слабо шевелю губами, чтобы прошептать одно-единственное имя.

Считаю секунды. Собираю секунды в минуты, минуты в часы томительного ожидания.

Я жду. Я загибаюсь. Я не выживу.

Я виню его во всем, что со мной происходит. В моих комарах, в моем сумасшествии. Виноват только он, и он заплатит за все.

Я думаю о завтрашнем дне. Завтра я начну новую жизнь. Все будет по-другому, я уверена в этом.

Я дрожу. Страшно и холодно. Скоро все кончится, но мне хочется еще немного потянуть время. Страшно менять что-либо в своей жизни. Человек способен привыкнуть к чему угодно... Даже к ужасным вещам, если эти вещи происходят с ним изо дня в день. Ты пускаешь корни, прорастаешь в эту отравленную почву и выживаешь, как можешь... И тебе кажется, что по-другому быть уже не может. Кажется, что с переменами станет все только хуже. Ты загибаешься, но растешь.

Мысли путаются. Все, что происходит со мной, я запоминаю только какими-то обрывками.

Я растворяюсь в собственной ненависти. Живу только ей. Я давно перестала радоваться чему-то. Но скоро все изменится. Надо просто считать минуты...

День выдался прохладный, и лежать на земле холодно. Но холод отрезвляет, он не дает окончательно свалится в пропасть.

Смотрю на часы в который раз за этот день. Пора. Трясущимися руками достаю телефон. Господи, сколько раз я репетировала речь, и столько же раз понимала, что мои слова ничего не стоят. Этим словам никто не поверит. Я могла бы наврать, сказать какую-нибудь чушь, чтобы просто потянуть время... Но я твердо решила говорить о другом. Я набираю номер, поднимаю трубку к уху. Сердце бешено стучит, ладони мокрые и холодные.

Я слышу его голос, и все в животе переворачивается, в груди все разрывается на части.

– Алло, – мне кажется, или его голос срывается? Знает ли он мой номер? Понял, кто ему звонит?

– Я думаю, мне не нужно представляться, – тихо говорю я.

В ответ мне доносится молчание.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – зачем я говорю это? Сего я хочу услышать? Я думаю над этим. И понимаю, что мне все равно. Мне больше ничего не нужно от этого чудовища. Мне нужно просто потянуть время. И мне плевать, что Оно ответит.

– А что ты хочешь от меня услышать? – он усмехается. Я как будто вижу его. Его холодный дерзкий взгляд и нахальную улыбку. Меня всю трясет, хочется отключить телефон и выбросить его подальше.

– Не знаю, – говорю я. – Может быть, пару слов достаточно, чтобы показать, что ты раскаиваешься.

Мне не нужно его раскаяние. Все, что мне нужно – видеть его по ту сторону решетки. Моей решетки.

В ответ раздается короткий смешок.

– Раскаиваюсь? С чего ты взяла, что такие твари, как я, вообще умеют раскаиваться? Зачем ты вообще позвонила? Тебе нужны изменения? Сопливое «прости меня?» А оно тебе нужно? Оно что-то изменит? Прости меня за то, что столько времени издевался над тобой. Довел тебя до сумасшествия. Прости меня за то, что я такая мразь. А есть ли смысл в этих извинениях?

Теперь уже молчу я. Он просто издевается надо мной! Несмотря на то, что я нахожусь далеко от него, он снова пытается дергать меня за ниточки, как марионетку.

Он устало говорит:

– Одно дело – все вернуть назад и проиграть жизнь по-другому. Другое – извиняться за то, чего уже нельзя исправить. И знай, девочка, последнее я считаю самой бесполезной херней на свете.

Какой он чужой. Чужой! Его слова ранят. В голове все кипит от ненависти.

– А ты бы хотел все вернуть? – спрашиваю я. Мне плевать на его ответ. Просто у меня есть еще полторы минуты, которые надо потянуть. За это время Серега с Антоном должны успеть увести стаю.

Он молчит.

Я взрываюсь. Глотаю слезы и выдавливаю слова:

– Это неважно. Теперь все неважно и все слишком поздно. Ты превратил меня в чудовище, такое же, как и ты. Ты и только ты виноват в том, что произошло. И в том, что произойдет. Беги! Беги, пока не поздно. Уходи оттуда!

Я с яростью жму на кнопку отбоя. Становится жарко, очень жарко. Чувствую, как у меня горят щеки.

Чьи это слова? Мои? Кто сказал последние слова? Господи, я чуть не проболталась ему о ловушке! Что со мной происходит?

Трясу головой, чтобы избавиться от странного чувства, накатившего на меня волной. Вроде помогло.

Смотрю на часы. Прошло ли полторы минуты? Я не знаю. Очень надеюсь, что мальчишки успели сделать свою часть нашего дела.

Я снова опускаюсь на землю. Начинаю считать минуты, заставляю себя ни о чем не думать, но мысли о последнем разговоре пробираются в голову и заполняют все свободное пространство.

Он ничуть не раскаивается. Этого и стоило ожидать. Не человек. Чудовище. Оно способно довести вас до сумасшествия лишь одними словами.

Начинаю думать о Ромке. Где он сейчас? Удается ли ему убегать и держать дистанцию? Или чудовище схватило его раньше времени? Молюсь, чтобы все прошло, как и было задумано.

Почему так жарко? Нечем дышать. Я задыхаюсь. Расстегиваю толстовку. Прижимаю ладони к лицу. Дышу часто-часто.

Кажется, я слышу звук шагов. Вскакиваю с места. Прячусь за плитами. Осторожно выглядываю наружу. Сердце сжимается – так и есть! Я вижу Ромку! Он бежит изо всех сил. Его лицо все красное – видно, что он бежит из последних сил! Ну, давай же, Ромка! Не подводи меня! Неужели у нас все получится?

Все происходит, как в замедленной съемке. За Ромкой я вижу какое-то разноцветное пятно. Появляется Оно. Я будто смотрю какой-то боевик. Когда я вижу Его, время замедляется. Мое дыхание замедляется. Скоро все кончится. Все решится. Осталось совсем чуть-чуть...

Я слышу, что Ромка что-то кричит. Прыгает через яму. Я вижу его прыжок и закрываю глаза. Я не хочу видеть того, что сейчас будет.

***

Ромка оборачивается и видит преследователя. Он гонится за ним, и первая мысль Ромки – бежать дальше. Но только потом он начинает понимать, что все его размышления длились не больше сотой доли секунды, хотя Ромке казалось, что прошла вечность. Мальчик оценивает ситуацию и выдыхает от облегчения. Преследователь все еще там, на той стороне. Он просто еще не сделал прыжок. Ромка видит все – видит его полет. Потом слышит жуткий грохот и звук рвущегося брезента. В воздух поднимается столб пыли.

Что-то сжимается в животе. Неужели у них получилось? Некогда размышлять. Некогда рассиживаться. Поднимай свою задницу и закрывай решетки!

Ромка вскакивает с места. Где же Томас? Ромка кричит ей. Подруга появляется из-за баррикад. Вместе они бросаются к решетке. Ромка боится смотреть вниз. Трясущимися руками они достают ключи, запирают решетку на замок.

Преступник кричит им что-то, прыгает вверх. Рома отключает глаза и уши. Он сделал свою часть их общего дела – он свободен. Дальше – выход Томаса. Пускай она возится с ним и делает, что хочет. А он, Ромка, больше не будет во всем этом участвовать. Слишком это все жутко.

Дело сделано. Решетка закрыта. Мальчики девочка обмениваются короткими кивками. Знак того, что Ромке пора уходить. Он уйдет недалеко – засядет где-нибудь за пределами промзоны, и будет следить за тем, чтобы какой-нибудь грибник случайно не зашел сюда.

Мальчик выходит за пределы промзоны и выдыхает от облегчения. Для него игра кончилась.

Все происходит как будто во сне. Я будто оглохла и ослепла. Ромка кричит мне что-то, и не сразу я понимаю, что нужно бежать к нему. Мы опрокидываем решетку, закрываем замки на ключ. Я все делаю на автомате, мой разум где-то далеко.

Ромка уходит, оставляет меня одну. Он сделал свою часть дела, и имеет право покинуть это место. Я не пойму, хочу ли я оставаться один на один со всем этим...

Я не подхожу близко к Яме. Не хочу, чтобы Оно видело меня. Наблюдаю издалека.

До меня доносятся ругательства и шум песка, скатывающегося вниз. И звуки ударов металла об металл.

Меня захлестнула волна странного чувства. Я поймала чудовище, оно мое! Мое! Что это за чувство? Власть, эгоизм, жестокость? Я обладаю чудовищем. Я могу сделать с ним все, что захочу. Я посадила его в клетку, теперь оно мое. Оно больше не причинит мне вреда.

Я подхожу чуть ближе. Оно может видеть меня. Теперь я слышу смех.

– Так значит, это твоя идея? Не ожидал. Честно, всегда считал тебя дурой. А придумать такой план... Снимаю шляпу, гном.

Оно издевается. Пойманное в ловушку, оно все равно издевается. Его не удастся сломать.

Снова накатила волна ненависти и отвращения.

– Ты – мое, – шепчу я себе под нос.

– А я-то думал, почему тебе все равно на всю эту бодягу с судом и прочим... Ты вела себя так, будто тебе нет дела до всего этого! Будто тебе все равно, что со мной будет! – кричит Оно из Ямы.

Делаю шаг вперед. Я стараюсь не смотреть Ему в глаза. Честно, я боюсь. Боюсь, что Его глаза все еще имеют надо мной власть.

– А ты продумала собственный план мести! Ну скажи же что-нибудь, ну?

В ответ он слышит мое молчание.

– Ты трусиха! – кричит он мне. – Ты даже боишься подойти! Ты всегда была запуганной мышью. Некоторые уже рождены для того, чтобы быть грушей для битья. Это ты и вся твоя смешная компания. Просто смирись с этим и лезь обратно в свой угол. Ты просто маленький грызун и никогда не сможешь стать хищником. Подойди же, ну! У тебя даже на это не хватает смелости!

Оно вызывает меня. Пытается спровоцировать. Я все еще стою далеко. Я не разговариваю с ним. Молчу.

Главное правило войны – никогда не разговаривай с врагом, которого ты собираешься убить. Этому правилу надо следовать всегда. Враг может провоцировать тебя. Пытаться вывести на разговор. Чтобы ты замешкался и потерял драгоценные секунды. Разговор делает врага сильнее.

Я не знаю, что со мной происходит. Будто какой-то монстр рвется наружу. На ватных ногах я подхожу к баррикадам. Достаю спрятанную там лопату. Беру из кармана тонкий шарф и обматываю вокруг лица.

«Что ты делаешь?» – с ужасом спрашивает внутренний голос.

«Молчи. Так надо», – отвечает ему сидящий во мне монстр.

Я подхожу к яме. Смотрю сверху вниз на свою жертву.

Оно усмехается. Оно совсем не знает меня. Не знает, на что я способна.

– Вот и умница, девочка, – слышу я ласковый голос. – А теперь открой эту чертову решетку и выпусти меня. И тогда уж мы поговорим.

Я зачерпываю лопатой песок и закидываю его сквозь решетку.

– Что ты творишь? Ты совсем больная? – кричит Оно с яростью и пытается закрыть себя руками.

Загребаю больше песка. Кидаю в яму. Смотрю на чудовище. Вокруг Него – облако пыли. В песке его волосы и одежда.

– Прекрати! Когда я выберусь отсюда, то убью тебя, слышишь? Я больше не буду тебя жалеть!

Оно пытается выбраться. Подпрыгивает вверх, хватается за решетки. Но Оно никогда не сможет открыть их. Бесполезно.

Продолжаю бросать песок.

Оно кричит. Бросает угрозы. Чтобы не слышать его, напеваю про себя детскую считалочку:

Раз, два, три, четыре, пять

Я хочу с тобой играть...

Оно смеется. Оно все еще ничего не понимает. Думает, что все это понарошку и несерьезно. Я и сама хочу так думать.

– Прекращай свои игры! – кричит Оно.

В ответ я бросаю в Яму полную лопату песка и камней. Несколько камешков ударяется о края решетки и отскакивают в сторону с глухим звуком.

– Ты сумасшедшая!

«Я знаю. Я такая же, как и ты».

Оно бросает угрозы. Все время повторяет «когда я выберусь, то...» То – что? Оно убьет меня? Я итак уже почти мертвая. Хуже уже быть не может.

Вскоре Оно начинает понимать, что ситуация становится довольно серьезной – чем больше песка падает в яму, тем больше Оно вязнет в нем. Решетка закрывает ему выход наверх.

И наконец-то я замечаю в его глазах тень страха. Я улыбаюсь– нельзя, чтобы Оно видело мои эмоции, но мою улыбку скрывает шарф.

– Прекрати, ну! Ну перестань уже! Чего ты хочешь? Чего ты хочешь добиться? Унизить меня? Запугать? Растоптать?

«Нет. Я просто хочу, чтобы тебя не стало».

Наступают сумерки. Очертания Ямы и баррикад постепенно стираются, их поглощает темнота.

Оно кашляет. Я слышу хрипы и свисты, вырывающиеся из его легких. Виной этому служит строительная пыль – она повисла над Ямой плотным облаком и не желает оседать. От кашля меня спасает шарф – вокруг меня тоже много пыли. Черная толстовка теперь сплошь белая, как будто в муке.

Снова опрокидываю в Яму лопату песка.

– Ты думаешь, я буду умолять тебя? Просить о пощаде? Ты не сделаешь этого. Ты всегда была слабой. Не сделаешь. Ты не посмеешь!

Оно выкрикивает эти слова, и в них я слышу тень сомнения. Да. Оно сомневается. Оно начинает понимать, что я способна на многое.

Теперь мы оба сходим с ума.

Оно смеется. Затем с ненавистью кричит мне что-то, пытается запугать. Его голос становится более прерывистым, слова даются все тяжелее. Оно плачет или мне это только кажется? Затем плач снова сменяется смехом. Оно говорит много всего, и каждый раз последующие его слова противоречат предыдущим.

– Что ты хочешь? – говорит Оно с мольбой в голосе. – Хочешь, будет суд. Они посадят меня на много лет, обещаю, ты не увидишь меня!

– Я собирался уехать! Дай мне просто уехать. Прошу тебя! – теперь в его голосе я слышу тоску и полную безнадегу. – Я больше не причиню тебе вреда, обещаю.

– Когда я выберусь отсюда, то убью тебя, слышишь? – выкрикивает Оно с ненавистью. –Никто тебя не найдет! Дай мне только выбраться, и я доберусь до тебя и до твоей маленькой компании! Вы уже трупы!

– Прошу, Тома, не молчи, скажи что-нибудь! Почему ты молчишь! Ну говори же, ну! Ты же несерьезно? Это все игра, верно? – его голос полон доброты, заботы и тепла. – Это же я, Стас, твой Стас. Я твой друг. Посмотри на меня, прошу. Я все еще здесь, я с тобой. Прошу, не делай этого.

Оно кашляет все сильнее и сильнее. Хрипы и свисты все громче. Оно скоро разучится дышать...

А я уже не могу остановиться. Я перешла за грань игры.

Сколько нужно времени, чтобы засыпать всю Яму? Загребаю лопатой песок. Опрокидываю в Яму. Снова и снова.

Оно замолкает – наверное, больше нет сил кричать.

Я смотрю на него. И вдруг что-то приковывает мое внимание. Что-то, от чего сердце замирает и внутренности будто выворачивают на изнанку.

Я замечаю на его шее тонкий красный шнурок. На шнурке – маленькая зеленая иконка. Иконка, черт возьми, та самая иконка, подаренная ему мной – сколько? – пять-шесть лет назад?

Я вижу маленькую девочку, зашедшую в деревянную часовенку. Она покупает подарок для своего друга – пластмассовую зеленую иконку. Она идет домой, смотрит на иконку и проводит пальцем по гладкой поверхности. С иконки на нее смотрит Святой Серафим – ее друга крестили в день этого святого...

Гладкая пластмасса, маленький зеленый квадратик. Она не знает, понравится ли другу ее подарок – никто из мальчиков, которых она знает, не носил иконок. Она вручает ему подарок. Ему нравится, он тут же надевает иконку. И говорит, что никогда ее не снимет.

Красный шнурок совсем обтрепался и поблек. Он носит ее, не снимая, все это время. Я не замечала этого, потому что он прятал иконку под одеждой. А сейчас она выбилась из-под толстовки.

Я стискиваю зубы и прикусываю язык. Рот наполняется ржавой кровью, хочется сплюнуть, но я не могу разомкнуть зубы. Глотаю соленую кровь.

Отхожу в сторону. Смотрю на лопату в своих руках. Я вижу в ней сейчас орудие убийства, как будто у меня в руках ружье.

«Давай же, ну! Доведи дело до конца! – приказывает мне мой внутренний монстр. – Соберись с духом и сделай это!»

Что такое мужество? Что об этом пишут в книгах?

Мужество, долг, честь, достоинство, уважение. Пустые слова. И пустые определения.

Собраться с духом и выстрелить, когда у тебя в руках ружье – это мужество? Нет. Поверьте, нажать на курок чертовски просто. Особенно если ты ждал этого момента столько времени. На это не нужно ни смелости, ни силы духа. Твой указательный палец просто дернется на автомате, мозг не успеет ничего сообразить.

Это не мужество.

Настоящее мужество – это когда ты убираешь ружье, так и не нажав на курок.

Яростно втыкаю лопату в землю. Но почему, почему все так происходит? Почему я все время бегаю по одному и тому же кругу? Дурацкая иконка... Она портит мне все задуманное.

Я бросаюсь вниз, на решетку. Вцепляюсь руками в прутья. Смотрю вниз. На него и его иконку.

«Здесь только ты и я. И между нами – наша боль».

Стас спокоен. Он больше не кричит и не плачет. Он просто ждет, ждет, что будет дальше.

Я слышу приглушенные удары сердца. Моего сердца или его?

Он поднимает голову наверх. Если он и удивился, увидев в моих действиях какие-то перемены, то не подал виду.

Он так близкой от меня... Его лицо почти соприкасается с моим. Он может протянуть руки сквозь прутья и задушить меня.

У него уставшие глаза. Он устал сопротивляться. Решил покориться обстоятельствам. Господи, это так на него непохоже...

– Я не знаю, что ты задумала, но знаю только, что это не выход. Точнее, это не твой выход. Это не спасет тебя. Поверь мне. Я проходил через тоже самое.

Стас морщится.

Господи, я совсем его не знаю... Все это время он тоже жил мыслями о мести. Может быть, искал тех людей, которые сделали это с ним. Превратили его в такое чудовище. Что стало с ним? Довел ли он до конца свою месть? Или решил все бросить? Это не имеет значения. Ведь месть не поможет все вернуть обратно.

Я смотрю на зеленую иконку, которая будто загипнотизировала меня. Потом смотрю в его глаза. Его взгляд спокойный, как вода в озере в безветренную погоду.

Я слышу только свое частое дыхание. Перед глазами все мелькает зеленая иконка.

Из-под моего капюшона выбилась прядка волос. Она спускается низко, до самой решетки.

Он протягивает пальцы в решетку. Осторожно берет меня за кончик прядки. Накручивает на палец.

– А я знаю твой секрет, – шепчет он ласково. – Я знаю, почему у тебя волосы вьются.

Смотрю на него. Дышу часто-часто, как будто сейчас умру.

– Ты все еще ничего не говоришь. Ведь нельзя разговаривать с врагом, которого ты хочешь убить, верно? Главное правило войны.

Он садится на землю, обхватывает колени руками. Больше не смотрит на меня.

Я встаю, отхожу на несколько шагов. Смотрю, как в небе проплывают облака. Интересно, Стас сейчас тоже смотрит в небо? Интересно, на что, по его мнению, похоже вон то облако? Для меня это просто белый пушистый комок.

У меня есть два пути. И сейчас я больше чем уверена, оба из них ведут к моей свободе. Но только один из них – правильный.

Да. Я больше не собираюсь быть никем.

Беру с земли ключи. Подхожу к решетке, открываю замок. Отбрасываю решетку в сторону.

Смотрю на него – он все еще сидит на земле, поднимает на меня удивленные глаза. Все еще ничего не понимает. Стас ошибся. Не разговаривать с врагом – не главное. А главное правило войны он забыл. Я напомню ему.

Я вздыхаю. Тихо говорю:

– Ты убит, Стас. Иди домой.

***

Мы выходим с промзоны – вся наша маленькая компания в полном составе. Они все поджидали меня неподалеку. Никто ничего меня не спрашивает, а я лишь коротко киваю им, показывая, что все в порядке.

Я открыла решетку и ушла сразу же. Я не знаю, что дальше делал Стас. Не знаю, о чем думал и куда пошел. Мне нет до этого дела. Я знаю только, что на короткое мгновение мне все же удалось его сломать. Он больше не посмеет тронуть кого-нибудь из нас. Там, в Яме, я навсегда рассталась со своими страхами. Мы больше не будем трястись от ужаса перед ним. И теперь мы будем скалиться в ответ.

В любом случае я больше не хочу думать о Стасе. Куда он отправится, как проведет свою жизнь. Сейчас я вижу перед собой моих маленьких мушкетеров, и я счастлива.

Мы идем и воспринимаем все вокруг как-то по-новому. По-другому слышим и видим, по-другому чувствуем запахи.

Мы идем, выстроившись в линейку, обнимаем друг дружку. Слева от меня идет Ромка, справа – Серега. Все по очереди пинаем по дороге какой-то камень.

Я понимаю, что надо что-то сказать.

– Говорит капитан космического корабля Энтерпрайз. Судя по датчикам, портал вывел преступника на одну из комет, где отсутствуют какие-либо формы жизни. Вокруг – один лед, температура на поверхности – минус двести градусов. Сердце преступника остановилось, он не выжил. Эксперимент провалился. Но я обещаю, что выведу вас с этой планеты. Я знаю, где выход. Ведь я все-таки ваш капитан...

Никто мне не отвечает. Но вдруг я замечаю, что объятия становятся крепче.

***

Вскоре по всему лесу вдруг раздастся оглушительный крик, и вместе с криком выйдет на поверхность вся застаревшая и загрубевшая от времени боль.

Где-то вдалеке на маленьком дачном участке, корячась на грядке и пропалывая морковку, чья-то бабушка вздрогнет от этого резкого звука и выронит из рук садовую лопатку.

Грибник в другой стороне леса, держа в руке крупный боровик, тоже услышит этот рев. От неожиданности он сильно сожмет в руке ножку свежесрезанного гриба.

Компания велосипедистов, неспешно ехавшая по лесной дорожке, притормозит, прислушиваясь.

Но все те, кто услышит крик, не забеспокоятся и не подумают бить тревогу. Они просто улыбнутся.

Где-то в глубине души, в подсознании, они будут знать, что означает этот рев, и кто его издает.

Это так кричит свобода.

Над головой – хмурые тучи. Я медленно раскачиваюсь, слышу лязг металла. Я сижу на цепочной карусели в парке. Карусель не работает – парк аттракционов закрылся часа три назад. Охранник сидит в своей будке на другом конце парка, но он не видел, как я перелезла через ограждение. Он не видит меня. Я прихожу сюда который день подряд, мне нравится ощущать тишину вокруг, нравится неспешно раскачиваться, сидя в пластмассовом кресле, слышать лязг железных цепочек. Мне чертовски нравится эта карусель. А еще я прихожу сюда, чтобы привести в порядок мысли. Разобраться с собой, подумать, что мне делать дальше.

Я смотрю вокруг. Свет от фонаря падает на карусель «солнышко». Я вижу теплую нарисованную улыбку в центре аттракциона. Карусель «ракушки» недалеко от меня. На нее свет не падает, и темные кабинки-ракушки в темноте смотрятся зловеще. Вдалеке – синяя будка охранника. До моей цепочной карусели свет почти не достает, но я могу разглядеть цвета. Мое кресло – зеленое. По кругу – красные, желтые синие сидения. Деревянный помост, ступеньки из гладкого металла.

Вокруг меня много разных каруселей... Мне хочется задать им столько вопросов, только, боюсь, они не ответят мне. Они, как и я, разговорам предпочитают молчание.

Я слышу шаги. Сначала я думаю, что это охранник заметил меня и пришел, чтобы сказать, что парк давно закрыт.

Но это не охранник. Даже в темноте я узнаю очертания фигуры. Узнаю эти волосы. Эту походку.

Я не вздрагиваю и не вскакиваю с места. Просто тяжело вздыхаю.

Стас. Он нашел меня. После того дня на промзоне я больше не видела его. И не знаю, хочу ли видеть снова.

Он молча поднимается по ступенькам. Глухие удары ботинок по деревянному помосту.

– Я следил за тобой. Знаю, что ты приходишь сюда каждый день. Тебе нужно побыть одной. Я не хотел мешать тебе. Но все-таки решился. Скоро я уезжаю, и подумал, что мне все-таки стоит попрощаться с тобой. А еще я хотел бы тебе кое-что сказать – я просто больше не могу держать это в себе. Мне нужно сказать тебе так много... Так что позволь мне остаться.

Я ничего не отвечаю, но напрягаю слух – Стас сидит довольно далеко от меня и говорит так тихо, почти шепотом, что приходится прислушиваться, чтобы не пропустить слова.

Он садится на диаметрально противоположное сидение от меня. Я не вижу его – нас отделяет центровой столб. Но я могу слышать его голос.

– Я мразь, да? Только мразь способна на такое. Мне нет прощения. Я такой, какой есть. Вряд ли я изменюсь когда-то, – говорит Стас, медленно раскачиваясь.

Я не отвечаю. Жду, что он скажет дальше. И прислушиваюсь к своим ощущениям – что я чувствую к нему? Злость, ненависть, отвращение? С удивлением понимаю, что больше не испытываю ничего этого. Я ощущаю только какую-то тягучую безнадегу, которая тянется где-то внутри подобно жвачке.

– Я знаю, что сломал тебя. Сейчас я вижу, что ты простила меня, простила в сотый раз, но... Ты никогда не сможешь забыть весь прошлый кошмар. Он никуда не денется. Я знаю это. Тебе будут сниться кошмары, будут приходить видения. Это можно только облегчить. Очень скоро я уеду, и ты больше меня не увидишь. Тебе так будет лучше. Так будет лучше нам обоим. Меня засунут в эту чертову исправительную школу. Что будет после, я не знаю. Но уверен, что больше не вернусь сюда.

Я думаю о том, какой она будет – моя следующая жизнь? Жизнь, где страхи и кошмары будут приходить только во сне? Где не нужно ежесекундно думать о побеге. Где нет войны. И жизнь, где не будет его...

Я сильно вцепляюсь руками в цепи. Стискиваю зубы. Хочется помотать головой, проснуться в завтрашнем дне в своей кровати, почувствовать аппетитный запах с кухни – бабушка наверняка готовит блинчики...

Некоторое время Стас молчит, видно, собираясь с мыслями, а потом продолжает свою историю:

– Я никогда не стану нормальным. Что-то внутри рвется наружу – это невозможно контролировать. Единственный выход – убраться отсюда подальше. Уехать из этого города, который я разрушил, и держаться подальше от людей, которых я сломал. Держаться подальше от тебя.

Последние слова он произнес с горечью. Неприятно закололо сердце.

– То, что происходит в голове... Это нельзя вылечить. Я просто люблю уничтожать все вокруг. Уничтожать то, что люблю. И меня тащит и плющит от этого. Мне просто нравится делать больно всем вокруг. Я уничтожил тебя, практически уничтожил свою семью. Отец ушел из-за меня. Мать... Да ты видела, в каком она состоянии. Из-за меня. И Янка... Янка ночами не спит, ей кошмары снятся. Плачет часто. Я всех достал. Вот такая я мразь.

Я молчу. Смотрю, как под фонарем пляшут тени – прямо под лампочкой кружит стайка мотыльков.

«Зачем? Зачем ты причиняешь близким столько боли?» – я хочу закричать, но по-прежнему молчу. Но Стас будто слышит мои мысли.

– Зачем мне нужно это? Вся эта жестокость.. Что это дает мне...

Он будто разговаривает сам с собой. Я не нужна ему. Он просто так же, как и я, хочет что-то понять в себе.

– Мать с тринадцати лет таскала меня по психологам. Именно в этом возрасте случился тот переломный день...

Стас, как и я, опасается говорить о «том дне» прямо. Как будто кто-то установил негласный запрет на любое упоминание о том случае. И негласный запрет даже на воспоминания. Он уже сказал сегодня так много и скажет еще много всего, но я уверена, что говорить о том случае он не будет.

– Тринадцать лет... Именно с этого возраста я стал причинять боль матери. Отцу. Младшей сестренке. Вообще-то всем вокруг, но в особенности близким. Ругань, наказания. Отцовский ремень. Ничего не помогало. Мать пыталась выяснить, в чем причина этого? Почему мне так нравится делать больно своим близким? Они таскали мне к психологу. На столе у него стоял маленький аквариум с рыбками. Эти рыбки мне очень нравились. Они были такие яркие, разноцветные. Конечно, они рассказывали врачам о том, что на меня напали, – Стас говорит с грустью. – Что мне причиняли физические увечья. В этом все дело? Ответ на жестокость жестокостью? И вот какой-то заумный докторишко сказал, что я это делаю для того, чтобы получить свидетельства своей значимости для них. Меня так взбесила эта фраза, что я взял аквариум и кинул его в доктора. Это был мой последний сеанс.

Я не хочу пропустить ни слова. Он рассказывает о другой стороне своей жизни – о той, которую я совсем не знаю.

– Я запомнил эту сложную фразу хорошо. Свидетельства своей значимости. Потому что не знал, что она означает. Потом появилась ты. И на тебя посыпалась большая часть всех моих ударов. Моя семья могла вздохнуть свободно. Они думали, я излечился. Как бы не так. Они просто не знали про тебя. И когда я стал изводить тебя, я вспомнил слова того докторишки. Через боль и страдания, которые я причиняю близким. Мне нужно было доказать самому себе, что я не один. Что я что-то значу для вас. Я не знаю, может быть то, что я признаю все это, значит, что я излечиваюсь. Что не все потеряно. Не знаю... В психологии я не силен, и честно, я думаю, что все это – полная хрень.

Я вздыхаю.

– Сначала я хотел жить только местью. О, сколько планов я вынашивал. Сколько часов убил, чтобы все продумать. А потом понял, что мне это не надо. Это меня не спасет. Ту жизнь уже не вернешь. И надо как-то вживаться в свою новую шкуру.

Стас прав. Месть не дает ничего. И сейчас мне тоже надо вживаться в свою новую жизнь.

– Скажи что-нибудь, не молчи! – говорит он громче.

Он встает с места. Снова глухие удары ботинок по деревянному помосту. Он подходит ко мне, садится на соседнее сидение.

Я закрываю глаза. Уйди. Исчезни. Растворись.

Открываю глаза. Нет. Он по-прежнему здесь. Сидит рядом. Не отрывает от меня взгляда.

Он протягивает руку и бегло проводит пальцем мне по ладони – прикасаясь еле-еле. Будто это не прикосновение, а дуновение ветра.

– Наори на меня, скажи, что ненавидишь... Мне так легче будет. Легче будет уезжать.

Но я не отвечаю.

Стас откидывается назад, отводит взгляд в сторону. О чем-то думает, а потом усмехается:

– Твоя попытка отомстить там, в Яме... Это заслуживает уважения. Я никогда не думал, что ты способна на такое. Я действительно сильно изменил тебя. К сожалению. Сидя в Яме, я действительно испугался. У тебя были такие глаза...Я подумал, что ты действительно сможешь... Осуществить задуманное. Я и не думал, что эта штука меня спасет.

Он дотрагивается до иконки на груди.

– А она действительно спасала меня много раз. Не давала мне совсем пропасть. Она как будто не давала тому доброму мальчику из прошлого, которым я был раньше, совсем исчезнуть.

Я закрываю глаза. Если бы я знала раньше про иконку... То, наверное, все бы шло по кругу снова и снова. И из этого круга мы бы никогда не выбрались.

– Я бы хотел больше рассказать о семье... О том, что происходило в нашем доме. Однажды я скинул свою сестренку с лестницы, потому что ревновал. А потом стал понимать своих родителей. Невозможно любить одинаково двоих детей, когда один из них нормальный, а второй псих.

Я вздрагиваю. Жестокость Стаса п отношению ко мне – это стало нормальным. Но его жестокость к другим, особенно к младшей сестренке – это пугает. Я не знала, что он способен на такое.

– Хотя я искренне пытался измениться. Когда еще моя семья не развалилась окончательно, я делал много попыток склеить ее. Хотя сейчас вспоминаю эти попытки и они кажутся мне глупыми. Чтобы объединить свою семью, мне нужно было для начала изменить что-то в себе. А этого я не мог сделать. Однажды я накрыл на стол к обеду, красиво украсил салфетками, аккуратно разложил приборы. Я был так горд собой... Но, знаешь, они даже не заметили. Хотя я ждал хотя бы улыбки... А еще как-то раз я сам сделал вазу, подарил маме, мама поставила ее в шкаф. Каждый день на протяжении многих дней, а может, недель, я открывал дверцы шкафа и проверял. Ваза стояла на том же месте. В конце концов я выбросил ее, а мама даже не заметила.

Он пытается говорить все это со своей фирменной усмешкой в голосе, показывая, что ему на все плевать, но я снова слышу горечь в его голосе.

– Я делал еще парочку жалких попыток... А потом бросил это дело. Мою семью уже никак нельзя было склеить. Она разбилась на кусочки. Это я разбил ее.

Мне действительно его жаль. Любой человек, даже самый жестокий, нуждается в поддержке близких. Нуждается в любви.

Стас продолжает говорить, но его голос меняется. Он становится мягче и теплее.

– Ты всегда была моим другом и даже больше чем другом. Ты была частью моей жизни. Мы всегда были с тобой вместе. Мы шли по одной прямой. Знаешь, я часто думаю о том, что было бы, если бы не было того дня. Мы и дальше бы шли также вместе. Я не стал бы тупым психопатом. Наверное, меня любили бы все. Учителя, ученики, да все вокруг. А мы бы с тобой были парой, самой красивой парой в школе. Мы были бы счастливы. Мои родители не развелись бы. Я бы рос в счастливой полноценной семье. Мать не запила бы. Сестренка все время бы улыбалась, а не заикалась от страха и пряталась по углам, как мышь. Я часто воображаю себе эту чертовски аппетитную жизнь, которая и сейчас, наверное, проходит где-то в параллельной Вселенной. Не со мной. Я бы очень хотел начать новую жизнь. Ты знаешь, парням вроде меня тоже надоедает бить, ненавидеть и крушить все вокруг. Они тоже хотят свой кусочек радости.

Я трясу головой. Не хочу думать над его словами. Не хочу представлять себе другую возможную жизнь. Ту, где мы бы шли рука об руку. Нет. Думать о ней, представлять себе ее – это слишком жестоко.

В моих глазах стоят слезы. Я закрываю глаза. Две горячих слезы медленно текут по щекам.

Стас говорит почти шепотом:

– Больше всего на свете я сейчас хотел бы пробраться в твою голову и узнать, о чем же ты молчишь, черт побери.

О чем я думаю? О том, что, может быть, если бы он рассказал мне все раньше, я бы простила его. Постаралась понять. И не было бы произошедшего в яме.

Я слышу шаги. К нам подходит охранник, просит покинуть территорию, так как парк давно закрыт. Стас подходит к нему, они о чем-то разговаривают. Затем Стас подходит ко мне.

– Я уломал его включить эту карусель для нас. А потом мы уйдем.

Я удивленно смотрю на него. О чем это он?

Стас смотрит на меня с надеждой.

– Мы даже в детстве не катались на аттракционах! Мы столько пропустили... Давай прокатимся! Забудем обо всем хотя бы на пару минут. Будет здорово, правда, здорово!

Я думаю над предложением. В конце концов, сейчас нам обоим нужно немного искренней и детской радости. Закрываю на поясе защитную цепочку.

Стас садится на кресло на другой стороне, чтобы наш вес правильно распределялся.

С каким-то радостным и волнующим чувством в груди я жду. Я слышу длинный сигнал, карусель трогается. Губы без моей воли растягиваются в улыбке.

Наши кресла поднимаются в воздух. Мы начинаем кружиться. Нас поднимает на небольшую высоту, но я могу видеть весь парк.

Мимо меня проплывают другие аттракционы, фонари, скамейки и дорожки. Я думаю обо всем хорошем, что у нас было со Стасом. О нашей дружбе, об играх, о наших маленьких обычаях и традициях.

Эти волшебные три минуты пролетают как короткое мгновение. Карусель останавливается, и я снова возвращаюсь к реальности. Думаю о том, что больше не смогу этого выдержать. Не смогу выдержать его взгляда и его слов.

Карусель еще не остановилась до конца, но я отщелкиваю цепочку, спрыгиваю с нее и ухожу прочь.

Я не хочу впускать этого человека в свою жизнь. Больше никогда.

Может быть, он что-то кричит мне. Может быть, повторяет мое имя снова и снова. Я не слышу его.

«Бросишь мне улыбку в окошко, когда я уйду?»

Нет. Не будет больше никаких улыбок.

Я ухожу, не оборачиваясь, а перед глазами стоит его лицо.

В его глазах я вижу Небо. Но это Небо теперь навсегда затянуто грозовыми тучами.

Спустя два года

Он стоит перед железными воротами. Ворота медленно открываются. Он оборачивается и в последний раз смотрит на место, в котором провел последние два года.

Он смотрит на низкие двухэтажные пансионы. Под ногами – треснутый асфальт, по периметру – редкие сухие кусты и высокий бетонный забор. Он хмыкает – почти как на зоне. Хотя свои познания о зоне он приобрел только из фильмов...

Он трогает руками затылок, чувствует под пальцами короткий колючий ежик. Усмехается – да уж, местные воспитатели, обладатели военной выдержки и титановых душ, пришли в ужас от его золотистых локонов. Первое, что они сделали – схватились за машинку. С какой тоской он смотрел, как золотистые прядки падали на пол, будто волосы – последнее, что его связывало с прошлой жизнью.

Стас выходит за пределы школы, останавливается у дороги. Вглядывается в поток проезжающих мимо машин.

Он одет в спортивный костюм, в руках – большая сумка. Выглядит он не очень. Сильно исхудал, под глазами – синяки. Да и короткая стрижка ему явно не идет.

Он ждет. И чтобы скоротать время, он смотрит на бетонный забор и вспоминает свой первый день в этом месте.

Отправляться в это учреждение было очень страшно. Он привык жить в доме с семьей. Переезжать в неизвестное место, жить с неизвестными людьми... Это пугало, очень пугало. Он так и не смог привыкнуть к этому месту, отсчитывал дни до конца. Больше всего на свете он хотел видеть свою семью. Мать, отца, сестру. Особенно отца. Ему не хватало его поддержки, каких-нибудь ничего не значащих слов. Мать и сестра навещали его, а отец приехал один единственный раз. Сказал, что Стасу не следует возвращаться домой. Сказал, что всем так будет лучше. «Я буду посылать тебе деньги первое время... Пока не обустроишься».

Вот и весь разговор.

Вот так. Все просто хотят вычеркнуть его из жизни. Выбросить на помойку.

После этого разговора Стас стал думать, а что же ему делать дальше? После того, как выйдет отсюда?

Он созванивался с Егором, они стали вместе размышлять над своим будущим. Ведь по сути Егор – его единственный друг. Тот, кто останется с ним до конца, несмотря на все разногласия между ними.

Стас знал, что у Егора тоже не все в порядке дома. Старший сын в семье, где помимо него еще пять детей... Старшая сестра нагуляла живот, ждет пополнения... Родители вежливо, но твердо попросили его освободить комнату. «Сынок, ты уже взрослый...»

Они решили после возвращения Стаса покинуть свои дома, снять на двоих жилье, найти работу, как-то обустроиться в их новой жизни. Взрослой жизни.

Егор. Вот кого он хочет видеть и с кем хочет делить жизнь. Не всех этих безмозглых парней из своей компании, которые преданно смотрят ему в глаза и которые готовы поддержать любую его идею. Нет. Ему нужен Егор. Человек, который умеет определять границы. И который может вовремя остановить и сказать: Стас, хватит. Ты перегибаешь палку. Вот такой человек ему нужен, если он действительно хочет стать нормальным, а не скатиться в пропасть безнадеги и жестокости.

Да. Пока он жил в этой закрытой школе, он твердо решил уйти из дома и идти с Егором рука об руку. Двое друзей. Двое взрослых самостоятельных парней.

Но сейчас...

Он думает о доме.

Два года назад он был ребенком. Искренне хотел уйти из дома, начать жизнь с чистого листа. Не понимал, сколько трудностей ему предстоит. Сейчас он смотрит на мир реальней.

Он больше не хочет уезжать.

После двух лет, проведенных черт знает где, ему вдруг захотелось заново построить то, что он разрушил. Вернуться в родительский дом, наладить отношения с матерью, трепетней относиться к сестре. Отца уже не вернешь в семью, теперь он, Стас, должен занять места главы семьи. И он будет стараться изо всех сил, чтобы не разочаровать их.

А Егора он не оставит, будет всеми силами ему помогать. Да. Именно это он и сделает.

И сейчас Стас ждет его, своего друга. Сегодня выпускной в их школе – Егор закончил одиннадцатый класс. На выпускной Егор не пошел по двум причинам – чтобы встретить Стаса и в целях экономии.

Вскоре слышится шум старого мотора. Возле Стаса останавливается ржавая шкода – подарок родителей Егора. Точнее, этакая бартерная сделка – обмен комнаты на старую тачку.

Егор выскакивает из машины – как же он повзрослел... Возмужал, разросся в плечах.

– Все заждались тебя, бро, – Егор крепко обнимает Стаса. Стас утыкается носом ему в плечо, вдыхает запах одеколона – такой родной уютный запах. Егор всегда был для него родным. Где бы они не были, рядом с Егором всегда уютно, как дома. «Все заждались..,» – Стас морщится. Кроме Егора, он не хочет видеть никого из своей компании.

Стас садится в машину. Обшарпанные сидения, передняя панель заклеена скотчем. Да. Для Егора бартерная сделка была не очень-то выгодной. Но что поделаешь...

По дороге они весело трещат о том о сем – Стас рассказывает о своем пребывании в пансионате с шутками и смехом, Егор рассказывает, что происходило, пока не было Стаса. Рассказывает о себе, о компании, о том, кто куда пошел после школы. Кто-то ушел в технарь, кто-то – сразу работать.

Через некоторое время Стас устает от разговоров. Откидывается назад в кресле, прислоняется лбом к дребезжащему стеклу.

Егор отвозит Стаса домой. Стас открывает дверь машины и смотрит на дом. Он совсем не изменился внешне... Все та же кирпичная кладка, блестящая крыша, газон на территории. А чего ожидал Стас? Что во время его отсутствия кто-то полностью перестроит дом? Нет, но должны же за два года произойти хотя бы какие-то изменения.

Ребята входят в дом. На пороге Стаса встречают мать и сестра. Яна кидается к нему в объятия, брат гладит ее по голове.

Стас беглым взглядом окидывает обстановку – вокруг все непривычно чисто... Он переводит взгляд на мать – и не узнает ее. Кто эта красивая улыбающаяся женщина? Свою мать он запомнил какой-то иссохшей и изможденной.

Да, в его отсутствие здесь явно произошли перемены к лучшему. Стас думает об этом с легкой грустью.

Мама Стаса аккуратно, но твердо отнимает у него Яну, прижимает к себе. Что-то в этом жесте Стасу не понравилось. На секунду взгляд Стаса и его матери пересекаются, и от мальчика не укрылось, что мать смотрит на него со страхом. Но она тут же отводит взгляд в сторону, закрывает глаза, а когда открывает их снова, она вновь улыбается.

– Янка, не приставай к брату, он устал с дороги. А ты липнешь...

Но дело тут совсем в другом. Будто... Будто она пытается защитить сестру от него. Как будто он сможет причинить ей боль.

Догадка резанула его острым ножом.

– Пойдемте за стол, – позвала их мама.

За столом, стуча вилками, они болтают о разном. О том, как дела у Яны в школе, о том, что мать устроилась на работу. Как будто Стас был здесь только вчера и никуда не пропадал на два года.

Мама старается быть ласковой с сыном, но Стас видит, что она боится его.

Он еще раз окидывает взглядом сверкающую кухню. Ищет глазами бутылки и не находит их.

«Ба, старик, да ты здесь никому не нужен, оказывается».

Мать смотрит на него как на чужого. Старается близко не подпускать к сестре.

«Без тебя все стало по-другому. Все стало лучше».

Все без него выглядят лучше, как будто... Он причинял всем только боль.

В горле набухает ком, Стас больше не может проглотить ни кусочка.

После ужина Стас не спеша обходит дом, осматривает старые вещи. Но в доме все же что-то изменилось. На столике в гостиной– стопка журналов. Стас берет первый попавшийся и открывает его. Бизнес и авто. Хм. Это странно.

Стас проходит в ванную, открывает шкафчик. Так и есть – догадка подтвердилась. На полке стоит мужская косметика. Стас уже готов обрадоваться, думает, что отец вернулся в дом, но в следующую секунду его радость угасает. Нет. Это слишком наивные мысли. Отец никогда не вернется. А у матери просто появился новый мужчина.

Ревность будто молотом бьет по голове. Что это за мужчина? Как он относится к Яне? Вдруг он плохо с ней обращается? Но через несколько секунд боль отпускает его – хуже, чем он обращался с близкими, уже быть не может. Да и он сам видит перемены в доме... Все здесь стало лучше и как-то уютней. Значит, кто бы не был этот человек, ему здесь рады.

После ужина – десерт. Стас осторожно выпытывает у мамы про нового жильца. Она нехотя признается. Да. В доме появился новый мужчина. Он живет с ними. Недавно он повесил в гостиной новые жалюзи, а еще купил Янке велосипед.

Янка с восторгом начинает рассказывать о своем подарке, тащит Стаса на улицу, за дом, показывать свое новое приобретение.

По дороге девочка бесхитростно рассказывает, какой дядя Вова хороший и клевый, и как им всем вчетвером теперь будет хорошо жить. Ее слова причиняют мальчику боль.

Велосипед действительно клевый. Спортивный, куча скоростей, амортизаторы, всякие примочки... Дядя Вова не пожадничал.

Янка уходит в дом, а они с Егором идут к гаражу.

Стас какое-то время мнется перед гаражом, будто боится заходить внутрь. Он медленно открывает ворота, смотрит на свой квадроцикл. Подходит к нему, гладит холодную поверхность.

– Бро, я все продумал, – скороговоркой говорит Егор. – Мы продадим его, а на вырученные деньги сможем снимать хату какое-то время... Хату я нашел, уже там обустроился. Я уже нашел покупателя на квадрик. Нам нужна подработка. Пойдем либо на заправку, либо в макдак, и эти деньги выручат нас, пока не найдем себе рабочее место получше. А еще твой отец будет деньги давать... Их будем откладывать на черный день. Если понадобится, тачку продадим. Да, а еще, думаю, нам все-таки стоит пойти учиться. Я подобрал нам шарагу, поговорил с парнями, которые там учатся... В общем, место это неплохое, учиться там ненапряжно, да и от армии отсрочка... Да мы с тобой круто заживем, бро! Хи-хи, мы как молодая семейная парочка, планирующая семейный бюджет. Что скажешь?

Егор хочет развеселить его, но Стас не слушает его. Он просто смотрит на своего четырехколесного друга. Сердце пронзает боль. Сколько раз он выручал его. Сколько раз успокаивал, когда Стасу было особенно тяжело. И теперь придется с ним расстаться.

На плечо Стаса мягко опускается рука.

– Пойдем, бро, давай соберем что-нибудь из твоих вещей. Тебе не следует оставаться в этом доме больше.

Вот так без лишних слов Егор тоже все понял.

Тайком от сестры Стас отзывает мать в сторону и говорит, что хочет уехать сегодня же.

Мама начинает причитать, чтобы Стас остался... Что он может остаться здесь на сколько захочет, ведь это же и его дом тоже. Куда он пойдет под ночь? Но Стас чувствует фальшь в ее голосе. Он здесь всем в напряг. У матери теперь своя жизнь, а он, Стас, должен построить свою. И прямо сейчас. Все мечты о доме, о том, что он сможет стать своей семье опорой и поддержкой, развеялись, как дым.

Он больше ни на секунду не останется в этом доме.

– Пойдем, похватаем что-нибудь из вещей, – говорит Егор.

Они входят в комнату Стаса. Стас осматривается вокруг. Как много воспоминаний, оказывается, может вызвать вид своей старой комнаты... Здесь все так, как и было при нем – мать ничего не меняла, и он благодарен ей за это. Клетчатый плед на кровати, плакаты на стенах. На полке – журналы и диски.

Они собирают сумку – хватит на первое время. Потом Стас еще раз сюда приедет, чтобы забрать оставшиеся.

На прощание он крепко обнимает сестру. Он не любит врать ей, но сейчас это ложь во благо.

– Ну что, Кролик, я ненадолго уеду, но потом обязательно вернусь, и мы с тобой еще поболтаем. Время прощаться?

Она подозрительно косится на него.

– Ты же вернешься?

– Конечно. Просто Егору нужно помочь кое с чем... А завтра я вернусь, – говорит он. Завтра он что-нибудь придумает. Главное, не расстраивать сестру сегодня. Это выше его сил – видеть сейчас ее слезы.

– Забери меня отсюда, – шепчет она.

– А что, тебе здесь плохо?

– Нет, хорошо. Дядя Вова очень добрый. Но я с тобой хочу. Возьми меня с собой, я занимаю мало места и могу спать на коврике.

Стас улыбается.

– Ты чего? Я же завтра приеду. Не кисни тут, – он треплет ее по голове и целует в макушку.

Они уезжают к Егору – ему тоже нужно кое-что забрать из вещей.

По дороге Стас думает о себе и своем друге. Мысли вводят мальчика в глубокую депрессию.

Егор весело трещит о том, как круто они заживут, и что у них все будет хорошо. Но Стас знает, что Егор, как и он сам, очень боится. Говорит так, чтобы просто успокоить и себя, и Стаса.

Страшно...

Бездомные – вот кто они теперь.

Страшно... Страшно вот так идти в никуда. Без дома, без надежды на светлое будущее. Без поддержки.

Он еще всего лишь мальчишка. Не хочется вот так покидать дом. Дом, который больше ему не принадлежит.

Хочется вернуться в детство, где все было хорошо и спокойно. Что ждет его впереди?

Ничего хорошего. Они с Егором будут жить в бедности, Стас будет продолжать свои выходки. Егор никак не сможет это исправить, ему останется лишь молча наблюдать и спиваться.

Он это заслужил. Но вот Егора очень жалко – он утащит его на дно.

Они заходят в квартиру Егора. Стас садится на кровать, смотрит, как друг, словно бешеный хомячок, бегает по комнате в поисках вещей. Собрав два внушительных рюкзака, Егор бодрым голосом зовет Стаса на выход.

– Можно я поведу? Хотя бы по городу? А то дальше я дороги не знаю... Не знаю, как к хате ехать, – возбужденно говорит Стас, подойдя к машине. Раньше, еще в школе, они часто катались с друзьями на их тачках, и водить Стас научился неплохо. После этого Стас не водил два года, но сейчас снова хочет наверстать навык.

– Конечно, бро. Если остановят – не страшно. На правах у меня такая рожа, что, мне кажется, любой по ним сможет ездить. Хата в получасе езды отсюда. Хоть до конца езжай – навигатором твоим побуду.

Стас выжимает сцепление, затем отпускает его, выжимает газ. Машина рывком трогается с места.

Стас выезжает из переулка на дорогу. Едет вдоль домов.

– Э, бро, нам не туда, – замечает Егор. – Нам на шоссе надо, чтоб из города выехать. А ты в другую сторону поехал... Обратно к дому своему. Забыл что-то?

– Нет, не забыл, – спокойно отвечает Стас. – Я просто хочу увидеть одного человека.

– Я просто хочу увидеть одного человека.

Егор молчит некоторое время.

– Бро, ты думаешь это хорошая идея? – осторожно говорит он. – Врачи говорили, что тебе не следует...

– Плевать на врачей, – грубо обрывает Стас. – Я должен ее увидеть. Она сейчас на выпускном? Мы подождем у ее дома, когда она вернется.

Стас резко выкручивает руль, поворачивая.

– Там, в этой гребаной школе, были врачи. У нас постоянно был осмотр. И вот врачи сказали, что я уже нормальный. Не представляю угрозы для общества. Я много думал о ней, о нас с ней...

– Бро, слу... – тихо говорит Егор.

Но Стас продолжает тараторить, не давая другу вставить хотя бы слово.

–Все эти долбанные два года я думал о ней. Больше всего на свете я хочу ее увидеть. Как думаешь, она простила меня?

– Бро. Послушай меня...

– Нет, ты послушай. Она не могла не простить. Мы же.. Мы были детьми. Я был психованным подростком, но теперь я вырос. Все изменилось. Она поймет. Она увидит... Все будет хорошо.

– Бро, ты...

Но Стас снова не дает ему сказать.

Егор вздыхает, достает телефон. Что-то говорит в трубку, но Стас не слышит его. Он слишком возбужден и слишком помешан на своих мыслях сейчас, чтобы услышать друга. Егор убирает телефон в карман.

Стас смотрит на дорогу. Мертвой хваткой держится за руль, так, что белеют костяшки пальцев. Он продолжает быстро говорить:

– Мы будем вместе. Все изменилось. Мы все забудем, начнем все с чистого листа. Я знаю, чувствую, что она думает обо мне. Я изменился. Эта чертова школа реально изменила меня. Я больше не представляю для нее опасности. Не сделаю ей больно. Она ждет меня, я уверен в этом.

– Она сейчас у фонтана. Если хочешь увидеть ее, езжай к фонтану, – Егору все-таки удается вставить реплику между бурных потоков эмоциональной речи своего друга.

Стас резко жмет на тормоз, поворачивает в другую сторону. Продолжает вслух выплескивать эмоции.

Они подъезжают к фонтану, Стас сильно нервничает.

– Господи, я увижу ее, увижу! А как я выгляжу? Волосы не торчат? Может, куртку снять? Или лучше в куртке?

Егор лишь тяжело вздыхает. Кладет руку на плечо другу и говорит:

– Я хочу показать тебе кое-что важное. Сейчас... Остановись подальше... Так, чтобы свет от фонаря на нас не падал, да выключи фары. Смотри туда.

Егор указывает пальцем на фонтан. Время за полночь, у фонтана почти никого нет. Стас ничего не понимает. Зачем вставать так далеко? Почему они все еще не выходят из машины? Но он послушно смотрит туда, куда показывает Егор.

Стас будто падает с крутого обрыва. Разбивается о скалы. Снова и снова. Острые камни разрывают плоть. Сдирают кожу с костей.

Одинокий фонарь освещает тротуарную плитку и несколько скамеек вокруг него, на одной из которых сидит влюбленная парочка.

Девушка в длинном зеленом платье и парень в костюме. В руках у девушки – маленькая роза. Девушка улыбается, обнимает парня за шею. Ее глаза светятся счастьем.

А она повзрослела. Превратилась в настоящую леди. Лицо такое взрослое... Глаза горят... Где же та девчушка с пухлыми щеками и затравленным взглядом?

В машине некоторое время стоит гробовая тишина. Егор не убирает руки с плеча друга, осторожно говорит:

– Бро, они вместе уже года полтора. У них по ходу все серьезно.

Не отрывая глаз от влюбленной парочки, Стас сдавленно произносит:

– Почему ты не сказал? Когда я был еще там, в школе. Мы же созванивались с тобой... Ты мог бы сказать.

Егор качает головой.

– О таком нельзя сказать. Тебе было бы все равно, ты бы не поверил. Это надо видеть. Теперь ты видишь все сам. Я хотел, чтобы ты понял. Она счастлива. Все это время была чертовски счастлива.

Стас смотрит на нее. Взгляд, полный боли. Взгляд раненой собаки. Боль, отчаяние, необыкновенная теплота и нежность – все смешалось в этом взгляде. Он смотрит на ту, которая никогда не будет ему принадлежать.

Стас хватается за ручку двери, но замирает, раздумывая.

Егор видит этот жест и говорит:

– Посмотри на нее, она прямо светится от счастья. А он нормальный. Отличный парень. Серьезный. У них все серьезно, бро. Его Макс зовут, они на курсах познакомились. Я знаю его, пересекаемся иногда.

Стас дергает за ручку.

Егор говорит быстрее:

– Все изменилось, когда ты уехал. В школе все стало по-другому. Стыдно сказать, но все стало лучше. Все стали дружнее. Больше некого бояться. Шляпа ходит по школе такой важный с модным портфелем. Его все любят. Он добился одну из самых симпотных девчонок в школе. Дашку. Часто вижу вместе их две парочки. Два других мальца, Серега и Антон... Они стали участвовать в КВНах. Очень смешно шутят. Их обожает вся школа, бро.

Стасу сложно дается понимание того, что все, что осталось от тебя в мире, который ты знаешь и любишь – это следы разрушения. А без тебя мир потихоньку восстанавливается.

Стас делает попытку выйти из машины. Егор крепко сжимает его плечо, не пуская его. Его голос становится громче и резче.

– Бро, они по субботам гуляют вокруг этого чертового фонтана. И покупают сладкую вату. Они идут, держась за ручки, мило разговаривают и жрут свою сладкую вату. И ходят в кино. И везде всегда вдвоем.

Еще одна попытка выйти из машины, на этот раз действия Стаса более решительные.

Егор с силой поворачивает его к себе, трясет за плечи. Его голос переходит на крик:

– Бро, твою мать, да он же подарил ей огромного плюшевого медведя!

Стас тяжело вздыхает. Все, что он подарил ей – это шрамы.

Он отстраненно смотрит куда-то вдаль, замыкается в себе. Егор говорит спокойней:

– Как-то я встретил их в парке. Они катались на карусели. Карусель, сечешь? Карусель на цепочке. И они так мило смотрелись... Они сидели на соседних креслах и в полете держались за руки.

Стас так сильно сжимает руки в кулаки, что пальцы немеют. Карусель отчетливо засела в его мозгу. Он видит перед собой, как оборачивает цепь от карусели вокруг шеи этого парня. И сдавливает.

Цепочная карусель. Разноцветные сидения... Зеленые, желтые. Красные... И все кружится. Все цвета смешиваются, и он видит перед собой радугу.

– А еще он написал ей песню! Песню написал, понимаешь?

Стас тихо произносит:

– Что ты знаешь о нем?

– Он хорошо учится. Ходит в школу гитары. Любит походы. У него хорошие родители. Он уже знакомил ее с ними. Я как-то видел вместе всю его семью и его. Бро, у них все идеально. Не удивлюсь, если они поженятся. Она счастлива. Реально счастлива. Не разрушай ее. Ты уже сделал это однажды. Ей с таким трудом удалось снова построить себя по кусочкам.

Стас опускает голову. Медленно убирает руку с двери.

– Не буду.

Он смотрит вперед и представляет себе другую жизнь. Представляет себя на месте этого парня. Как он покупает ей сладкую вату. Как катает на качелях. Как они вместе идут рука об руку. Как они сидят вдвоем на крае обрыва у костра, а он играет ей на гитаре.

Они катаются на карусели. Он сжимает ее руку. Они остаются на месте, а вокруг них кружится разноцветный мир.

Он думал о ней все эти долбанные два года.

Черт возьми, сколько боли он ей принес.

Причинять людям страдания – вот что всегда доставляло ему удовольствие.

«Ты просто не умеешь веселиться», – говорил он тем своим друзьям, которые были против его странных забав.

Причинять другим боль – это казалось ему забавным.

Но не с ней.

Чувства, которые он испытывал к ней гораздо сильнее.

Ненависть. Желание втоптать в грязь. Унизить. Уничтожить, растерзать. Порвать на кусочки. Обвинить ее в том, что с ним произошло.

Но где-то глубоко в нем хранились теплые чувства к ней. Он хотел тянуться к ней, видел, что она видит в нем эти чувства, и тоже тянется к нему. Но тут же в нем вскипала ярость и желание растерзать ее.

Кто смог бы помочь ему избавиться от своей злобы? От ненависти? Кто бы научил его дарить добро? Научил бы его не причинять боль девушке, которая стоит ему дороже его собственной жизни. Простил ли он ее? Давно простил. Любить девушку и одновременно хотеть сжечь ее – это нормально? Вы сможете мне помочь? Кто-нибудь сможет мне помочь? Вы сможете оставить мне только первое чувство, любовь?

Но никто не в силах ему помочь.

Поэтому ему нужно было, чтобы она его возненавидела. Чтобы для нее он повернулся одной единственной стороной. Монстра. И чтобы их дороги разошлись.

Новая мысль навязчиво лезет в голову.

Им просто не суждено быть вместе.

Он хочет разрыдаться, заплакать, как ребенок. С безнадежным отчаянием. С горькой обидой на весь этот гребаный несправедливый мир. С обидой на всю человеческую природу. На свой воспаленный мозг.

«Я устал, устал притворяться пустым».

Кто он? Дворовый пес, озлобленный на весь мир.

С совестью, ободранной до самых костей.

Битое сердце– только на разборку.

«Я мразь без пола и личности. Пустое злобное Ничто».

Он вновь переводит взгляд на нее. Осторожно приоткрывает дверь.

Егор тревожно смотрит на него. Стас кивает ему, показывая, что все в порядке.

Он выходит из машины, облокачивается о дверь. Вдыхает вкусный ночной воздух. Наблюдает за ней. В его взгляде – только теплота и нежность.

Что он может сделать?

Если только поцеловать ветер и послать его ей.

Он никогда не умел играть на гитаре. Все, что он умел – это разрушать. И сейчас ему вдруг до безумия захотелось научиться чему-то. Игре на гитаре, танцам, рисованию, скейтборду... Всему, чем увлекаются люди. Ему, как никогда прежде, захотелось тянуться к людям.

Он смотрит на нее в последний раз.

А она улыбается. Смотрит на своего парня. Нежно проводит пальцем ему по щеке.

– У тебя будет сказочная жизнь, милая, – Стас шепчет ветру. – Сказочная – потому что в ней не будет меня.

Он резко разворачивается и садится в машину.

– Ну, что? Куда едем бро? – спрашивает Егор.

– Мы едем домой, – отвечает Стас.

Он мчится по дороге. Огни фонарей сливаются в одно сплошное пятно. Глаза застилает мокрая пелена. Ха! Неужели? Он что, умеет плакать? Выходит, что так. Он выжимает газ в пол. Мимо проносятся дома и огни.

В голове играют голоса.

Он мчится прочь из этого города. Мчится прочь от той, с которой никогда не будет.

Его голубые глаза настолько яркие, что буквально подсвечивают все вокруг синевой.

А перед глазами мелькает вся жизнь. Воспоминания о той жизни, которой у него никогда не было. И никогда не будет. Жизнь, которая возможна только где-то там, в параллельной Вселенной.

Он жмет на газ.

– Бро, ты бы полегче... – тревожно говорит Егор.

Скорость увеличивается, огни вокруг мелькают все быстрее.

У нее свой путь. Какой же твой путь, Стас Шутов? Где же твоя дорога?

Он жмет на газ, а огни по бокам сливаются в одно сплошное пятно.

По лесу бегут мальчик и девочка.

Они играют в «войнушку», снова в одной команде. Разведчики. Их цель – найти вражеский лагерь и захватить их флаг.

Одного из врагов они находят довольно быстро. Он прячется в овраге в кустах и не видит их. Они осторожно подкрадываются к нему. Мальчик стреляет в него.

– Ты убит, – важно сказал он ему. – Иди домой.

Они выбираются из оврага и быстро бегут в лесную чащу. Продолжают поиски врагов.

– Я вижу врага, – шепчет мальчик. – Он идет оттуда, значит, их лагерь там. Пошли!

Они пробираются вглубь леса.

– Может быть, ты все-таки ошибся? – спрашивает девочка через некоторое время. – Мы идем уже долго.

– Нет, надо пройти еще.

Мальчик уверенно идет вперед. Девочке ничего не остается, как следовать за ним.

Становится очень холодно, девочка вся дрожит.

Вскоре впереди они видят просвет. Выходят к ручейку.

Ручеек – граница военного поля. За реку заходить нельзя.

– Пойдем влево, – говорит мальчик. Подруга послушно бредет за ним.

Идти вдоль ручья еще холоднее. У детей стучат зубы. Девочке хочется, чтобы война побыстрее кончилась. В тайне она мечтает о том, чтобы ее убили, и можно было пойти домой, где так тепло и сухо.

– Ты слышишь голоса? – спрашивает ее друг через пару минут.

Она останавливается и прислушивается. – Нет, я ничего не слышу. Хотя...

И она тоже слышит тихие голоса и смешки.

– Что, пойдем на голоса?

Он смотрит на нее, раздумывая. Смотрит в ту сторону, откуда доносятся голоса.

– А ты знаешь... – говорит он. – Нет. Давай не пойдем. Так холодно и мокро... Пойдем лучше ко мне домой, сделаем какао. А всем скажем, что нас убили?

Девочка радостно кивает.

– Пойдем!

Она хватает друга за руку, и они быстро бегут из леса.

Они бегут домой.