Частица 7
Разбудил меня голос Вячеслава.
- Хорош дрыхнуть! – притворно строго воскликнул он. – Вставай, давай-ка вот это барахло в сарай отнесём.
- Какой сарай? – протирая глаза, спросил я.
- Тут, рядом с домом. Бери банки, а я мешок захвачу.
Я, озираясь по сторонам, пошёл на кухню умываться.
Детей уже не было, и газовый рычаг был опущен так, как я оставлял его перед сном, однако стоило ступить на порог, как в ноздри проник лёгкий запах газа.
Стоя у двери, кладовщик нетерпеливо постукивал короткими толстыми пальцами по косяку. Я осторожно спросил, не чувствует ли он утечки. Тот принюхался и помотал головой, добавив:
- Недавно газовщик был, всё в порядке, не боись!..
Про мальчика и девочку, забредающих на склад по ночам, я так и не решился ему рассказать.
Наконец, мы вышли в тёплое весеннее утро. Вячеслав двинулся к ларьку. Онемев, я следил за его движениями: он проворно достал из штанов ключ и отпер дверь ларька… Внутри оказались сваленные брёвна, коробки и прочий хлам.
- Это… сарай?
- Сарай, - охотно подтвердил Вячеслав, - относится к складу.
- А… где ты чекушку покупал? – начал я издалека, опасаясь, что он примет меня за сумасшедшего.
Он радостно заржал.
- Припёрло, да? Да, тут несладко… Одному возле кладбища ночью… Я бы окочурился на твоём месте. Чекушку, друг, с собой надо приносить! Дешевле всего на Гоголевской, в девятом гастрономе. А здесь ни водкой, ни пивом в чистом поле не торгуют.
Я всё ещё тупо смотрел, как он деловито раскладывает принесённые мешки, расставляет банки.
- А… здесь нет никакого ларька?
- Ларька? Да нет… Зачем здесь ларёк? Ты же сам видишь – кроме склада и сарая, тут вообще ничего нет.
Он подозрительно вперился в меня.
- Ты не пил?..
- Я не пью, - огрызнулся я, чувствуя, как тело начинает трясти.
- А то пиво, что на столе? – Кладовщик явно пытался уличить меня во лжи.
- С собой принёс, - ответил я резко. – С Гоголевской. Можешь пить. Я не буду. И ещё – передай хозяину, что я увольняюсь. Больше не приду.
Не слушая ответа удивлённого Вячеслава, я зашёл на склад и сразу завернул на кухню. На этот раз заметил на подоконнике пустую упаковку от печенья, скомкал её и швырнул в ведро. Потом повесил сумку на плечо и пошёл на остановку. Искоса бросил взгляд на ларёк… Его маленькое окошко было завешано грязной тряпкой и, похоже, не открывалось с незапамятных времен.
Кладовщик что-то крикнул мне вслед, но я, заткнув уши, шёл и шёл вперёд.
Я думал, что приду домой, и этот ужас сразу закончится. Он постепенно сотрётся из памяти, а вскоре я найду новую работу.
Сначала я был почти уверен в этом.
Но в скором времени я почувствовал за спиной быстрые волочащиеся шажки. Позже они мерещились мне в пустом ПАЗике – две пары маленьких ножек, то топчущихся возле сиденья, то убегающих на заднюю площадку, а потом…
«Пройдёт… сейчас пройдёт…» - бормотал я, а уверенность постепенно таяла.
…полная тишина.
«Вот и прошло…»
И вновь – беготня. Затем лёгкий, еле слышный смех, и уже у самого выхода - эта музыка, пронизывающая до мурашек, и два тонких голоска, взлетающих к небу…
- Что с тобой происходит? – спросила мать, едва я появился на пороге. Не услышав внятного ответа, она подошла ближе и потрогала мой лоб.
Я не мог скрыть охватившего меня озноба. Под натиском матери, сбиваясь и путаясь, я медленно начал рассказывать.
Скрип пола под маленькими ножками прекратился, словно невидимые гости тоже прислушались к повествованию.
Внезапно мать сильно побледнела.
- Так этот дом ещё цел?..
Я прервал рассказ и в непонимании взглянул на неё.
- Тебе что-то известно?!
Не глядя мне в глаза, она некоторое время молчала, будто собираясь с духом, потом, наконец, продолжила. Голос звучал глухо и прерывисто.
- Я помню эту историю. Страшная трагедия… Прошло больше сорока лет, дома давно снесли, а этот, как видишь, сохранился. Там жила вдова с тремя детьми. Жили они нелюдимо и бедно. Дети были талантливые, очень хорошо пели. Анечке было пять лет, а Вите – семь. В тот день младший, двухлетний Петя, заболел. Мать оставила его у соседки и поехала за лекарством. Дети, оставшись в доме, открыли газ и угорели. Мать не смогла этого пережить и покончила с собой в сарае. Все втроём они похоронены на деревенском кладбище, там совсем близко. А что стало с домом, не знаю. Вдове он не принадлежал, и Пете впоследствии не достался…
- Откуда ты так хорошо знаешь эту историю? – перебил я потрясённо.
Мама снова замолчала. Потом медленно и тяжело произнесла:
- Потому что я и есть та соседка. А Петя – это ты. После того несчастного случая мы с мужем усыновили тебя. Своих детей у нас не было, а у тебя не осталось никаких родственников. Мы дали тебе новое имя и переехали в другой район города.
Я услышал, как лёгкие шаги Анечки подошли совсем близко, и Витины, более грубые, последовали за сестрой. В голове загудело, мысли набросились друг на друга, но вдруг разом погасли. Голову заполнило прекрасное детское пение. Сердце будто вышиб из груди глухой удар, и я почувствовал, что сползаю вниз.
Сквозь громкое, надрывное, плачущее пение я услышал мамин возглас:
- Скорая? Примите вызов…
…С того дня прошло почти два года. С Анечкой мы подружились, и она часто заходит ко мне в гости. Я больше не боюсь звука её шагов. Витя заходит реже, но и он иногда навещает меня. Порой они соглашаются остаться на ночь, и тогда поют, так сладко, что сердце щемит и замирает. Я уже знаю весь их небольшой репертуар, только прошу петь тихонько, чтобы не разбудить соседей по палате. Они буйные, и один бог знает, чем это может закончиться.
А голос той женщины, которую я никак не решаюсь назвать мамой, зовёт меня почти каждую ночь: «Петя! Петя!..» Сама она никогда не приходит сюда.
Кажется, в это самое мгновение я слышу Анечкин быстрый топот под дверью… Нет. Это не она, её лёгкие торопливые, чуть волочащиеся шаги я всегда узнаю. Это пришла медсестра, чтобы сделать мне укол. Пожалуй, нужно заканчивать. Медсестра не любит, когда я заставляю её ждать.