Глава 8
Он осмотрелся, уверился, что и Мелле, и другие стражники стоят как нужно, спиной к городу и лицом к лесу, — и нырнул в сторону, за поленницы дров, сложенные под стенами крепости. Он проскользнул там, тихо ступая, затем перелез через низкий заборчик, прошмыгнул по заднему двору дома Эндрю Тилена, помахал рукой сидящей в пыли трёхлетней Анаис Ларисоль, которая сосредоточенно выковыривала из земли червяков, снова перепрыгнул через забор, приземлился на обломки глиняных горшков, обогнул уличный гончарный круг под навесом и замер, когда горшечных дел мастер Эльс отворил дверь, чтобы посмотреть, кто шумит. К счастью, Харуун стоял за углом дома, но если Эльс догадается обойти вокруг, то увидит его.
— Это кошки, наверное, — раздался из дома звонкий голос тринадцатилетней ученицы Эльса, Мелассы. Ученики много времени проводили в домах своих мастеров, но Харуун почему-то не взял её в расчёт. Как и то, что она могла заметить его из окна.
— Не отвлекайся, — велел Эльс, и в доме снова что-то зашумело. — Крути вот так.
Выдохнув, король двинулся дальше, пригнувшись, проскочил под окном и, не разгибаясь, перевалился через следующий заборчик.
Перед ним маячила новая дверь — в этом доме их всего было четыре, и оба этажа принадлежали одной семье, хотя всем остальным это было запрещено. Эта семья много веков защищала город от болезней и напастей и потому пользовалась всеми мыслимыми и немыслимыми привилегиями. Членам этой семьи позволялось входить везде, куда вздумается, занимать любые понравившиеся места, и никто не мог им в этом препятствовать.
Под ноги Харууну выскочил пёстрый комочек, за ним ещё один, и он, присев, погладил кошачьи спинки. Внутри дома раздались шаги, и на порог вышел смотритель — Бенни Тиркс, дряхлый старик сорока четырёх лет от роду, который занимался кошками сколько себя помнил и посвятил им всю свою жизнь. В руках он держал блюдо с мелко нарубленными крысиными хвостами и лапами, должно быть, это были останки тех крыс, которых сегодня принесли Нэм и Энни. Значит, у Альсы должны быть уже только что пожаренные куски мяса. При мысли об этом Харуун почувствовал, что снова голоден.
Не замечая его, Бенни прошёл чуть подальше и начал разбрасывать останки на землю. Почуяв свежую кровь, со всех сторон поднялось кошачье воинство. Белые, бесцветные, полосатые, пёстрые, рыжие и чёрные, гладкие и пушистые, они соскакивали с крыши, перепрыгивали через забор и бежали старику навстречу, кровожадно урча.
Кошек никогда не кормили досыта, но приучали к запаху и вкусу мяса грызунов. С крысами они справиться чаще всего не могли, и нередко бывало так, что очередной пушистик куда-то пропадал — тогда Бенни говорил, что бесстрашного охотника инстинкт повёл вниз, под землю, на погибель, и оплакивал павшего воина. А вот с мышами и прочими грызунами кошки расправлялись беспощадно, натаскивая порой целую горку трупиков на порог кошачьего дома.
Не все кошки постоянно жили в специально отведённом для них доме. Часть из них выбрала своими обиталищами дома горожан, и не стоило сомневаться, что там они были привечаемы и обласканы.
— Кто здесь? — спросил Бенни, подняв голову. Он был подслеповат, и ему часто помогал его ученик, Марти Ханс, который перенимал у него науку — как ухаживать за кошками, как принимать роды, как лечить, как играть и развлекать, чтобы они не скучали. Но Марти здесь сейчас не было.
— Это я Харуун, — сказал король. Он выпрямился и подошёл. — Доброй воды, Бенни.
— Доброй воды, — откликнулся тот. — Не поможешь раскидать?
Немного раздосадованный задержкой, Харуун принял у него тяжёлое блюдо и разом высыпал его на землю. Урча, кошки набросились на еду, и от их пёстрых спин зарябило в глазах.
— Экий ты резвый, — проворчал Бенни.
— Да я только мимо проходил, — извиняясь, ответил Харуун. — И как их не погладить?
Кошек он в самом деле любил больше, чем собак, и они были поприятнее, чем свиньи или чем безмозглые куры.
— И правда! — просиял Бенни и, с трудом наклонившись, поднял на руки пёструю пушистую красавицу.
— Это Мила, — безошибочно определил он. — Посмотри, какая у неё блестящая шёрстка.
Харуун согласился и погладил кошку. Бенни не спрашивал у него, что была за тревога и шум утром, он вообще мало чем интересовался, помимо кошек.
— Придёшь на суд? Или на принятие в ученики? — спросил Харуун.
— Даже не знаю... — задумался Бенни. — Альфреда вот-вот окотится, на Марти разве можно положиться?
— Нет, конечно, — поддакнул Харуун. — Можно я через дом сокращу?
— Конечно, проходи.
— Спасибо! Доброй воды! — воскликнул Харуун и взбежал на крыльцо. Он попал в просторный дом, весь состоящий из одной комнаты. Наверх вела крепкая лестница. Внизу везде были дощечки для точки когтей, лежанки, домики, полки и гамаки — настоящий кошачий рай. Харуун вышел в противоположную дверь, не потревожив двух кошек, которые в обнимку спали на одной из лежанок, и отправился дальше. Он отворил заднюю калитку и попал под большую покосившуюся яблоню.
Он преодолел пространство, любовно засаженное лекарственными травами, и попал на задний двор больницы. Поглядывая по сторонам, Харуун прокрался вдоль её стены, достиг окна и заглянул в него. Окно было открыто, и ему не составило труда сразу увидеть Туркаса, который лежал на хорошо устроенной постели возле жаровни. Было очевидно, что даже в тёплый день его бил озноб. Его вымыли и, наверное, накормили, и сейчас, хоть и исхудалый, он был больше всего похож на того Туркаса, какого знал весь город.
Рядом с Туркасом прямо на полу сидела Анна и толкла лекарства в ступке. Уходить она никуда не собиралась, таким образом, поговорить с больным наедине никак не вышло бы, не вызвав при этом подозрений.
Убедившись всё же, что его приказ исполнен в точности, Харуун отправился дальше и, попетляв огородами и проходами между домами, вышел к дому Энни. Если за ним, по его распоряжению, и приходили, то у Леа не застали, и он решил сам проверить, что с охотниками. Нэм жил на втором этаже, к нему не так просто было добраться по лестнице, которую было хорошо видно с улицы, потому Харуун отбросил мысль пробраться тихонько к нему на Дальнюю, но вот Энни жила ближе и занимала первый этаж.
Харуун добрался до её окна. Он поднялся на цыпочки и постучал. Ему никто не откликнулся, и он постучал ещё. Наконец в доме раздался шорох, и ставни отворились. Выглянула заспанная Энни, уже умытая, но встрёпанная. Она была одета в одну только рубашку, тем самым нарушая правило спать в одежде, чтобы не остаться беззащитной, если нагрянет беда.
— Что тебе? — грубо сказала она.
— Прости, что разбудил, — повинился Харуун. — В двух словах: что сказал вам Туркас?
— Он сказал, что дошёл до моря, — буркнула Энни. Она тёрла глаза и зевала, и Харууну стало стыдно, что он беспокоит её.
— Что есть море, мы все и так знаем, — сказал он, — это в летописях записано и в отчётах. А что он видел в море?
— Не в море, а за морем. Погода была ясная, он видел другую землю, и на той земле двигались огни, — сказала Энни. — Мы сразу сказали, что у него были галлюцинации от голода и одиночества, но он клялся, что это правда.
— Но в море — насколько видно — нет другой земли, — быстро сказал Харуун. — Мы бы знали.
— Или боги её придвинули, пока не стало видно, — сказала Энни. — У тебя всё? Пусть Туркас сам рассказывает.
— Молчи об этом, — велел Харуун. — Это приказ, поняла?
— Поняла, — ответила Энни со вздохом и закрыла ставни с той стороны.
Некоторое время Харуун ещё постоял под окном, отказываясь себе признаваться в том, что боится.
Никто из тех, кто когда-то добирался до моря, не видел никакой земли. Путешествовать по воде никто не мог — как коснуться воды, когда она в любой момент может стать ядом? Моря яда с их испарениями — довольно сильный аргумент в пользу того, чтобы даже не думать об этом.
Это могли быть просто какие-то блуждающие огни. Или неведомые искры. Или отражение звёзд. Или галлюцинации. Или боги в самом деле легким толчком придвинули землю откуда-то из-за горизонта. И тогда могло так оказаться, что на ней тоже живут какие-то люди.
При этой мысли Харууна пробрало морозом. Он занёс было руку, чтобы постучать и спросить Энни, в какое время суток Туркас видел огни, но остановился. Туркас сам всё расскажет, когда придёт время.