Отблески заката

Ритм есть у мелодии.

Ритм есть и у жизни.

Нарушение ритма – есть начало перемен.

Июльские солнечные лучи свирепо кипятили воздух, вызывая головокружение. С трудом разлепив глаза, покрасневшие от перенапряжения, Джеймс Ольгерд с трудом различил сквозь сердечный шум в ушах хриплый окрик:

– Мотор идёт?

– Идёт, – с трудом выпалил он в ответ.

Поудобнее перехватив в руках чёрную палку с огромным микрофоном на конце, Ольгерд вновь сомкнул веки. Рядом с ним началось движение: целая группа молодых девочек-подростков в народных костюмах разыгрывала исторический этюд. Сквозь неистово стучащее сердце, кружащуюся голову и шум в ушах, Ольгерд выхватывал произносимые реплики – и те вызывали усмешку. Спустя время он даже не мог вспомнить, как именно они звучали, но то, что их структура была неорганичной и неестественной, врезалось в память и возродило в нём веру в то, что он сам, как творец, не так уж и плох.

– Ты в порядке? – раздаётся тихий вопрос, когда очередная сцена была отснята.

С заботой чья-то нежная рука прохладной влажной салфеткой вытерла пот с его раскрасневшегося лица. Вдыхая горячий воздух, раскрыв потяжелевшие веки, Джеймс осмотрелся.

Рядом стояла девушка на пару лет его младше. Сочетание округлого лица, густых тёмных кудрей и одухотворённого взгляда светлых глаз делало её похожей на типичную учительницу из добрых комплиментарных анекдотов. Тем ироничней, что девушка, насколько помнил Ольгерд, получала как раз педагогическое образование.

– Может купить тебе поесть или попить, когда вернёмся в город? – всё так же тихо спросила она.

– Я в порядке, Стелла, – только и смог произнести Джеймс.

Объявили перерыв.

Чуть покачиваясь, молодой человек добрёл до раскладного стула, укрывшегося в тени низкой яблони. Голова кружилась. В глазах темнело. Кто-то заботливо протянул ему бутылку воды. Прошептав слова благодарности, Фьер скромно сделал несколько глотков, хотя был бы рад выпить всё до последней капли.

– Тяжело, Ольгерд? – с усмешкой спросила крупная женщина, сидящая на широких подвесных садовых качелях. Она не выпускала из рук телефон и только лишь мимолётно оглядывалась на окружающих карими глазами.

– Не тяжело. Жарко.

– Привыкай, – усмехнулась баронесса фон Капра.

– Реплики в сценарии – это какой-то стыд, – честно заявил молодой человек.

– Сценарий писал квалифицированный человек, – сварливо объяснила женщина. – Так что всё нормально с репликами.

– Да нет, – настоял Ольгерд. – Я смотрю на девчонок, они даже не понимают, что играть. Настолько неорганично звучат фразы...

– Это они просто играть ещё не умеют, – махнула рукой баронесса.

Джеймс осмотрел молодых девочек-подростков. С такими же раскрасневшимися лицами, в длинных крестьянских рубахах прошлого века, те оживлённо друг с другом общались. Только одна из них вроде и участвовала в общей беседе, но в то же время держалась особняком. К ней подошёл мужчина с длинными, собранными в хвост, волосами тёмно-русого оттенка:

– В порядке?

– Да, – на лице девочки засияла вымученная улыбка, но то, по всей видимости, заметил только Ольгерд.

– Взял бы фотоаппарат, поснимал бы, Ян Офрей, – выпалила баронесса.

– Да, сам жалею, – кивнул мужчина.

– Значит, вы фотограф? – с интересом спросил Джеймс.

– Нет, это так, для души. Люблю я исторические реконструкции, часто езжу на них и делаю фотосессии с участниками.

– Интересно, должно быть, – вежливо улыбнулся Ольгерд.

– Не то слово, – согласился Ян Офрей, присаживаясь на ещё один раскладной стул, расположенный рядом, в тени, – там вообще, ведь, все на полном энтузиазме, с полной самоотдачей. Был, вот, случай один. Приехал я на одну такую реконструкцию, а там тоже, девушки молодые в таких же народных костюмах. Ну поснимал я основное действо. День тогда тоже был жаркий, вот и решили участницы покупаться пойти. Так они скинули свои рубашки, а под ними – ничего! Полностью голые! Ну я, конечно, их фотографировать не стал, хотя они просили.

– Ну, думаю, в нашем случае, – молодой человек окинул взглядом юных актрис, ненадолго зацепившись взглядом за зеленоглазую девушку, внимательно слушавшую их разговор, – подобное было бы не совсем уместно.

– Как посмотреть, это же про аутентичность, – покачал головой Ян Офрей. – В те времена ведь не было нижнего белья. Все так и ходили в длинных рубахах и платьях, надевали их на голое тело. Полное погружение в то время. В том и смысл реконструкций.

– Верно, но те девушки, о которых вы говорили, всё-таки были совершеннолетними.

– Да что уж, им там было за тридцатку, – усмехнулся мужчина.

– Ну вот, – вскинул брови Ольгерд. – Предлагать же совсем ещё юным девочкам надевать платья на голое тело, словно бы, как-то не этично.

– Ну вообще, мы актёры, – внезапно выпалила зеленоглазая девушка. – Если что-то помогает вжиться в роль, почему бы этого не сделать?

Со стороны покосившегося старинного дома, где они вели съёмки, донёсся оклик, возвестивший о конце перерыва.

– Такое рвение достойно уважения, – заметил Ольгерд, с трудом поднимаясь со стула, – но некоторые вещи, на мой взгляд, допустимы только с определённого возраста.

– Да, но искусство требует жертв в любом возрасте, – развела руками зеленоглазая.

Чуть нахмурившись, Джеймс ещё раз внимательно её осмотрел. Волнистые, явно в отца – Яна Офрея – волосы, чуть покрашенные в золотистый оттенок. Заострённое бледное лицо без малейшего намёка на детскую припухлость, у многих девушек сохраняющуюся чуть ли не до совершеннолетия. Большие и выразительные зелёные глаза – и в них Ольгерд сразу заприметил тусклый огонёк тщательно скрываемой правды. Но что это была за правда, молодой человек пока мог только гадать.

– Ольгерд, пора, – напомнила Стелла, подойдя со стороны покосившегося дома. – Мы почти всё отсняли, скоро пойдём к реке.

– Хорошо, – кивнул молодой человек, подмечая, что зеленоглазая девушка всё так же не спускает с него глаз, хотя с той уже заговорил Ян Офрей.

Машина подскочила на дорожной выбоине.

Джеймс Ольгерд открыл глаза.

Со съёмочного дня минуло всего несколько дней. Тем удивительней, что сейчас, во время дремоты, у него всплыл в памяти именно этот конкретный эпизод. Мотнув головой, он отогнал призрачные остатки видений, переключив внимание на окружение. Он сидел в грузовом такси, до отказа набитым чемоданами, коробками и мешками – в них лежало всяческое личное и студийное имущество. За стеклами, впереди и по бокам, тянулось зелёное полотно соснового леса, вскоре сменившееся забором из бетонных плит.

– Чё, впустят нас? – спросил таксист, притормозив перед чёрными коваными воротами, преграждавшими проезд на территорию детского оздоровительного санатория, названного в честь великого вождя доблестного прошлого.

– Должны, – вздохнул Ольгерд.

Из сторожки вразвалочку вышел колобок-охранник. Вручную раздвинув ставни ворот, он махнул таксисту рукой, давая добро на проезд.

За окном снова потянулось полотно соснового леса, разве что теперь, на просвет были различимы примечательные здания: три новеньких корпуса, большая белая коробка брутализма, высящаяся в самом центре санатория, и, наконец, непосредственно цель их маршрута – кирпичное двухэтажное здание школы, на летний период переоборудованное в дополнительный корпус для проживания. У входа в него такси остановилось.

– Могло быть и хуже, – хмыкнул молодой человек, вспомнив деревянные бараки детских лагерей, в которые ездил сам ещё с десяток лет назад.

Тогда он был ребёнком. Теперь же он вожатый.

Выйдя из газели, Ольгерд размял плечи, приготовившись к разгрузке. Таксист выпустил ещё одного пассажира – молчаливого сонного подростка лет шестнадцати, одного из помощников вожатых, – а затем открыл дверцы грузового отсека. Как только то было сделано, наружу вывалилась большая сумка: по злой иронии, это было вместилище личных вещей Ольгерда.

– Зараза, – тихо выругался молодой человек.

– Ничего, отстирается, – успокоил таксист.

– Если здесь есть прачечная, – недовольно заметил Джеймс.

Запихнув вещи обратно в сумку и занеся ту внутрь здания, молодой человек вместе с сонливым подростком принялся разгружать такси. Бодро занося коробки и мешки в просторный холл первого этажа, молодой человек раздувал в себе огонь энтузиазма. Вспоминая личный опыт поездок в лагеря, он прокручивал в голове все вожатские ошибки, свидетелем которых стал.

Он вспомнил, как из раза в раз становился изгоем. Из-за своей неординарности, из-за своего желания не сидеть, сложа руки, а как-либо себя проявлять, Ольгерд становился объектом насмешек со стороны других ребят. Как ни крути, а обществу редко нравится кто-то, кто ещё не обладает огромными ресурсами, но отчаянно хочет их заполучить. И вот тогда, в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, ярко демонстрируя свою амбициозность, Джеймс с такой же неистовостью отвергался ребятами из своего отряда. А вожатые, вместо того чтобы как-то исправить ситуацию, пустили всё на самотёк.

Минуло почти десять лет с тех пор. И сейчас, когда он сам занял должность вожатого, Ольгерд твёрдо решил не допускать подобных ситуаций. У него никто не будет изгоем. А если кто-то им и станет, то он не оставит этого кого-то наедине с внутренними демонами, пожирающими ещё толком не сформировавшийся стержень личности и здоровой самооценки.

– Фьер! – окликнул его ещё один подросток из числа вожатских помощников, вслед за которым шла группа из полутора десятков ребят помладше. – Иди к воротам, смени Элизабет. Она там уже несколько часов на солнце торчит.

– Это она тебя попросила? – уточнил Джеймс.

– А сам как думаешь? – с дерзкой риторикой ответил парень.

Ещё на студийной планёрке в городе Ольгерд запомнил, что подростка зовут Юэн Маршалл. Тому было свойственно дерзкое поведение, и, хотя Фьер прекрасно понимал, что это гиперкомпенсация заниженной самооценки, такая манера общения его задевала. Но пока ещё у него оставалась толика терпения и потому молодой человек лишь проводил подростка строгим взглядом, а затем направился к воротам.

Грузовое такси притормозило на асфальтированной площадке прямо перед корпусом. За ней лежала пара полян с простоватыми лавочками и столами, покрытыми облезлой краской синего, жёлтого и зелёного цветов. За полянами уже начинался лес и дикие тропинки, ведущие на спортивные площадки, костровища и к ещё ранее замеченной из окна газели большой белой коробке брутализма.

– Должно быть, это столовая, – тихо предположил Джеймс, быстрым шагом идя по дороге. – Правда, слишком уж болезненный у неё вид.

У ворот и правда дежурила Элизабет Брут – его коллега по вожатскому делу. Невысокая, боевого грубоватого вида, с сипловатым голосом, как у той рыжеволосой голливудской актрисы из мюзикла «Ла-Ла Лэнд», она сидела на низенькой лавочке. По всей видимости, именно она сказала колобку-охраннику открыть ворота для такси. Выйдя к ней через кованую, под стать воротам, калитку, Ольгерд спросил:

– Как успехи?

– Половина детей опаздывает, – недовольно сообщила Элизабет. – А время заезда уже истекает.

– Нехорошо, – согласился Джеймс. – Юэн сказал, что ты звала меня тебя подменить.

– А ты верь ему побольше. У тебя нет списков.

– Есть, – молодой человек вытащил телефон из кармана. – Ты нам всем его пересылала.

– Да, но ты в лицо никого не знаешь, – холодно заметила коллега. – А я знаю.

– Так я могу по списку спрашивать...

– Слушай, я и так уже заебалась, ещё и ты тут нервируешь меня.

– Ты базар-то фильтруй, – осадил девушку Ольгерд.

– Отъебись, – процедила Элизабет.

– Да, так мы точно сработаемся, – закатил глаза молодой человек.

Солнце припекало. Приближалось обеденное время. Свыше пары десятков ребят на приём пищи благополучно опаздывало.

– О как, – через калитку к Ольгерду и Элизабет вышла Стелла, явно удивившись тому, что весь их вожатский триумвират оказался в сборе. Где она пропадала до этого – было неясно.

– Ещё и ты здесь, – закатила глаза Брут.

– Не поняла?

– А с детьми кто сидит? – возмутилась Элизабет. – Слетелись все, блядь, к воротам...

– Там наши помощники, – напомнила Стелла.

– Ага, такие же балбесы.

– О, – из-за калитки вышел Юэн Маршалл в сопровождении товарища. – А чего это вы все здесь собрались?

– Так ты сам сказал, что Элизабет надо подменить, – напомнил Ольгерд.

– Не было такого, – на лице подростка заиграла нахальная улыбка.

– Блядь, – выдохнул молодой человек.

– Ольгерд! – гневно отреагировала Стелла.

– Чего?

– Не при детях! – возмущение явно было связано с тем, что ругательство было произнесено в присутствии несовершеннолетнего.

– Переобувочная по вам плачет, – процедил Ольгерд. – То вы все вместе выражаетесь, как сапожники, то теперь возмущаетесь, что я...

– Съеби нахуй уже, – перебила его Элизабет.

В её адрес замечаний не прозвучало.

Оба подростка – и Юэн, и его товарищ, которого, как запомнилось Джеймсу, звали Уильям, – с насмешкой смерили его взглядом. Ольгерд глубоко вздохнул, сдерживая подступивший гнев, и проследовал к калитке.

– Иди там, – проговорил Уильям, – кровати потаскай.

– Иди сам их таскай, – молниеносно отреагировал Фьер. – Ты что тут раскомандовался?

– А ты что борзый такой? – вклинился Маршалл.

– А ты что выёбистый такой? – чаша терпения уже переполнялась, развязывая язык.

– Да за что он меня так не любит? – с саркастичной усмешкой спросил Юэн у Элизабет. – Что я ему сделал?

– Идите таскать кровати, – напомнил Ольгерд, сжимая кулаки.

– Они провожают детей к корпусу, – резко вступилась за подростков Элизабет. – Они заняты.

– Понял? – Юэн сложил руки на груди. – Выкуси!

– Пидорас, – тихо выругался Джеймс.

Открыв калитку, он твёрдой походкой направился к корпусу.

– Сам пидорас! – радостно крикнул Маршалл. Ему никто замечания не сделал.

От несправедливости, которая витала в воздухе, слегка перешибало дыхание. Безуспешно сдерживая бурлящий гнев дыхательными упражнениями, Джеймс твёрдой походкой шёл через лес. Детская площадка. Столовая. Спортивная площадка. Костровище. Поляна со столами и лавочками. Асфальтированная площадка. Корпус.

– Как у вас тут? – уточнил Ольгерд у помощников вожатых, которые оставались в здании школы.

Два паренька, – один сонливый, а другой высокий и уже двадцатилетний, приехавший в лагерь в последний раз, – успокоили:

– В порядке всё.

– Хорошо, – вздохнул Джеймс.

Направившись на второй этаж, где, судя по предварительным договорённостям, находилась вожатская комната, Фьер поочерёдно открывал разные двери. Очевидно, вне летнего периода, помещения играли роль школьных кабинетов – на это указывали хотя бы плотно задвинутые к стенкам парты и стулья. Наконец, молодой человек нашёл комнату, битком заставленную кроватями, заваленную матрасами и постельным бельём – и никем не занятую.

– Ну и клоповник, – пробормотал Ольгерд и в подтверждение своих слов увидел жирного таракана, в спешке прячущегося в подкроватной тьме.

Передвинув кровати, разобрав кучи постельного белья, Джеймс сосредоточился на обустройстве уюта. Сдвинул лишние кровати в сторону. Шесть кроватей попарно разместил в разных концах комнаты, сформировав двухместные спальные места. Застелил сначала одну кровать, затем другую и третью.

Отбор наиболее приличных простыней и пододеяльников чуть поумерил его пыл, когда с улицы послышался гул голосов. Выглянув в окно, выходившее прямо на асфальтированную площадку и полянку со столами и лавочками, Ольгерд увидел очередную большую группу детей. Кто из них к какому отряду принадлежал – ещё только предстояло выяснить.

Дверь в вожатскую открылась. Вошли обе коллеги, а следом и помощники вожатых, попарно приставленные к каждому из воспитательного триумвирата. Два парня помогали Стелле, ещё два парня – Элизабет. Джеймс знал, что к нему в помощь приставлены две девушки, но из них присутствовала только одна.

Вся компания оживлённо между собой переговаривалась. Никто не обратил внимания на уже наведённый уют, по всей видимости, восприняв его, как должное. Подростки развалились по кроватям, кто-то влез на подоконник, поелозив грязными носками по постельному белью. Ольгерд устало прикрыл глаза, пытаясь игнорировать происходящее, чувствуя, как атмосфера в комнате становится всё негативней.

В последствии память подтёрла точные реплики: настолько обильно они были сдобрены руганью и скабрезными шутками. Никто никому не делал замечаний. Даже напротив, Элизабет одобряла всё происходящее довольным смехом. Казалось, что только Стелла осознаёт некорректность ситуации, но тоже вставляла положительные реплики.

Не выдержав, Ольгерд поднялся с кровати и окинул взглядом подростков:

– Свалили все, – твёрдо произнёс он.

– С какой стати? – с ухмылкой спросил Маршалл, сидевший на подоконнике и елозивший носками по кровати. По кровати Джеймса.

– Это вожатская комната. У вас есть свои комнаты. Свалили.

– Если тебе что-то не нравится, съеби сам, – вставила Элизабет, выбив почву из-под ног.

– Вот да, – кивнул подросток.

– И это соблюдение субординации? – возмутился Джеймс Ольгерд, обращаясь к Стелле.

В памяти тотчас всплыл эпизод. Стелла ван Корвус, коллега, с которой у Ольгерда лучше всего сложилось перед этим общение, особенно настаивала на важности установки этой самой субординации с ребятами – как с воспитанниками, так и с помощниками. Свой профессиональный подход она иллюстрировала случаем из практики.

Однажды она стала объектом симпатий молодого воспитанника. От нахлынувших чувств, пятнадцатилетний на тот момент парень начал творить, силясь через созидание выразить глубокие свои переживания. Но субординация превыше всего! – и вот парень получает холод в ответ на чувства, раздувшие пламя в его душе. А в скором времени, Стелла и вовсе прекратила с ним какие-либо контакты, полностью отстранившись. Этим эпизодом, как показалось Джеймсу, она крайне гордилась, ибо пересказывала неоднократно.

Также, Стелла твёрдо выступала против мата и каких-либо сомнительных тем в присутствии несовершеннолетних. Она пресекала подобное со стороны Ольгерда каждый раз, когда тот случайно оговаривался.

– Разве это и есть субординация? – ещё раз спросил Джеймс.

– Ты не понимаешь, это другое, – покачала головой Стелла ван Корвус.

– Другое?!

– Ты тут кругом не прав, – с нахальной улыбкой заявил Юэн Маршалл. – Ты приходишь в уже сложившийся коллектив, где все давно друг друга знают, и устанавливаешь здесь свои порядки, хотя ты тут никто. Это так не работает.

– Свои порядки?! – кровь застучала в висках. – Я требую соблюдения тех порядков, которые были обговорены!

– А ты кто такой, чтобы что-то требовать? – последовал ехидный вопрос.

Чаша терпения переполнилась.

Сжав кулаки, со свирепым взглядом, Ольгерд направился к нахальному выскочке, чтобы поставить того на место. Он уже почти сделал замах, когда между ними резко вклинился Уильям, криком требуя обоих успокоиться и разойтись.

Можно было бы устроить групповую потасовку. Нервная система дала сбой, ноги стали дрожать, голова норовила взорваться от перенапряжения. Резко развернувшись, Ольгерд быстро зашагал прочь и, выходя, громко хлопнул дверью. Грохот ударной волной растёкся по всему корпусу.

Сосны шептались на ветру, утихомиривая праведный гнев. Когда норадреналин рассосался, Джеймс осуждающе усмехнулся над своей эмоциональной реакцией. В голове всплыло одно из изречений кого-то из азиатских мудрецов: «Масштаб личности измеряется величиной проблемы, способной вывести личность из себя». Привела ли Ольгерда в бешенство одна лишь дерзость молодого подростка? Или же за этим стояло нечто большее, куда более серьёзная проблема? В том предстояло детально разобраться.

Из глубин самоанализа Джеймс вырвался только тогда, когда началось распределение ребят по отрядам. Конечно, списки были у вожатых на руках. Однако ребята узнавали, к кому попали в отряд, только сейчас – на линейке в холле первого этажа. Равно как и вожатые получали возможность узнать в лицо тех, кто был у них в списке.

Перед шушукающейся толпой встала Элизабет Брут. Перекрикивая детский гомон, она принялась вызывать ребят и указывать, к кому из вожатых – к ней, к Стелле или к Ольгерду, – им идти. Один за другим, сначала дети, а затем и подростки делились на три относительно равные группы, пока Элизабет громко не крикнула:

– Адель Азалис Эльдрав – в отряд к Ольгерду!

Из общей массы вышла хрупкая невысокая девушка. Джеймс, чуть нахмурившись, узнал в той ту самую юную актрису со съёмок, в чьих зелёных глазах усмотрел тусклый огонёк скрываемой правды. Заглянув в них сейчас, он отметил, что пламя стало значительно ярче, но свет от него всё так же скрывался. Никто, собственно, огонь прячущейся боли и не замечал. Никто, кроме Ольгерда.

Девушка с радостной улыбкой подошла к нему и помахала рукой:

– Приве-е-ет, – протянула она, особенно растянув второй слог.

– Приве-е-ет, – передразнил её Джеймс.

– Я прям чувствовала, что буду в твоём отряде, – сразу призналась Адель. – Если честно, когда я узнала, что ты вожатый, я прям хотела попасть именно к тебе в отряд – и попала.

Изумрудные глаза заулыбались, но нотка скрытой печали из них никуда не исчезла. Скорее напротив, громкий театральный голос, натянутая голливудская улыбка, лёгкое подпрыгивание на месте и активная радостная жестикуляция двумя руками, сложенными в знак рокерской «козы», – всё это кричало о притворстве, о наигранности. Но то не была ложная радость. То была ложная лёгкость. Глаза девушки, в которые всматривался Ольгерд, чуть прищурившись, кричали об этом – пусть и слышен этот крик был только ему одному.

Весь остаток дня он не раз ловил на себе её внимательный взгляд. Даже когда она оживлённо общалась с подругами, – прежними и новыми, – она украдкой, но бросала на него улыбающийся взгляд зелёных глаз. И каждый раз словно бы звала к себе. Джеймс позволял себе лишь задумчиво хмуриться, погружаясь в глубокую рефлексию о том, насколько корректно с его стороны было так яростно реагировать на не слишком правильное поведение Юэна Маршалла.

Вечером, после пары приёмов пищи и нескольких игр на знакомство, проведённых по отрядам, тот сам подошёл к Ольгерду:

– Пойдём, нам надо поговорить.

– Да, надо, – кивнул Фьер.

Оба вышли под ночное небо. В свете болезненных бледных фонарей сосновый лес казался уже не столь гостеприимным, как в дневное время. Джеймс Ольгерд, впрочем, находил в том свой особый мрачный уют и даже чувствовал, как вечерняя лесная прохлада успокаивает его и наполняет силами. Постояв у входа в корпус, молодые люди направились по асфальтовой дороге вокруг здания.

– Слушай, – явно делая над собой усилие, начал Юэн. – Я хочу извиниться. Действительно, это было не совсем правильно с моей стороны. Но вообще, конечно, виноваты оба в этой ситуации. Типа, ты же совсем взрослый мужик, а я же так – подросток...

Ольгерд вздохнул, слушая оправдания Маршалла. Тот озвучивал с десяток аргументов в пользу того, что именно Фьер спровоцировал конфликтную ситуацию, но признавал и свою вину, и даже искренне клялся, что больше никогда себя так вести не будет.

– В тот момент, когда ты начал ко мне подходить, я не знаю, ты, наверное, меня испугать хотел? – продолжал подросток. – Так вот, я не испугался. Я вообще-то много лет боксом занимаюсь. Если бы мы начали драться, я бы тебя очень сильно ударил, тебе было бы больно.

Джеймс снова устало вздохнул.

– Я вообще не конфликтный человек...

– Я тоже, – Ольгерд прервал монолог Юэна. – И конкретно здесь ты поступил, как провокатор. Я прекрасно знаю, почему ты так себя ведёшь. Ты, – молодой человек внимательно посмотрел на подростка, – ты только пытаешься казаться сильным. Но казаться – не значит быть. Своими выходками ты пытаешься всем что-то доказать. Тот же, кто по-настоящему силён, ничего никому не доказывает. По-настоящему сильному важно то, что он сам знает о своей силе.

– Да я ничего никому не доказываю...

– Юэн, – покачал головой Фьер. – Я тоже не прав в том, что позволил себе лишние эмоции. В моём детстве именно такие ребята, как ты, чаще всего являлись моими обидчиками. Когда я увидел тебя, у меня всплыли те воспоминания – и я позволил себе лишнего.

– Так это тебе со специалистом надо проработать, – хмыкнул Маршалл.

– Спасибо за совет, данный момент уже проработан. У меня лишь переполнилась чаша терпения, хоть это и не оправдание моей агрессии. У тебя же явная гиперкомпенсация низкой самооценки...

– У меня нормальная самооценка!

– Если бы это было так, ты бы никого не провоцировал и не пытался бы самоутвердиться, – усмехнулся Джеймс. – Ты прав, в этой ситуации мы оба поступили неправильно. Я буду более сдержанным. Того же самого я ожидаю от тебя. Не нарушай субординацию.

– Ладно, – выдохнул парень.

– И ты молодец, что решился на этот разговор.

Фьер и Маршалл пожали друг другу руки в знак примирения, после чего подросток поспешно ушёл обратно в корпус. Буквально через десяток минут должна была начаться отрядная свечка. Первая в этой смене.

Ребята из отряда Джеймса собрались в одной из комнат на первом этаже. Ольгерд принёс фонарик, разместив тот посередине комнаты. Всё это время он по-прежнему ловил на себе внимательный взгляд одного конкретного человека. Оборачиваясь, он выхватывал среди толпы прикованные к нему изумрудные глаза юной Адель Азалис Эльдрав, которая, встретившись с ним взглядом, легонько махала рукой и протягивала:

– Приве-е-ет.

В рамках отрядной свечки каждый воспитанник может искренне поделиться своими мыслями. Сейчас же, на самой первой свечке, ребята должны были ещё и представиться, рассказав о себе.

Большая часть отряда, в основном помладше, обошлась лишь парой слов. Стеснение, скромность, комплексы – причина у каждого была своя. Один молодой паренёк рассказал, что снимает видео по играм. Другая девочка призналась, что любит рисовать и сочинять истории. Третья и вовсе оказалась младшей сестрой одноклассницы Фьера. Силясь запомнить имя каждого, Джеймс внимательно слушал.

В какой-то момент очередь дошла до Адель – и та расписала с десяток активностей, которым вынуждена уделять время в своей повседневной жизни. Только тогда Ольгерд заметил, что девушка села сразу по левую руку от него, хоть и чуть в стороне. Когда девушка закончила, очередь говорить перешла к вожатому.

Комната затихла.

Молодой человек глубоко вздохнул.

– Меня зовут Джеймс Ольгерд Фьер, – начал он. – Мне двадцать четыре года. Я занимаюсь творчеством с ранних лет. Когда мне было четырнадцать, я попробовал протолкнуть собственную пьесу на сцену крупного городского театра – и получил отказ. Когда мне было пятнадцать, я попробовал снять собственный фильм – и не нашёл финансирования. Когда мне было шестнадцать, я попробовал снять собственный сериал – и тоже ничего не добился.

Он осмотрел ребят. В глазах многих из них один только факт той или иной его инициативы поднимал статус всё выше и выше. Почувствовав, что он такой же творец, как и они все, некоторые даже взглянули на него с толикой доверия.

– Кто-то может сказать, что это – типичный путь неудачника, – продолжил Джеймс. – Я же считаю, что неудачники – те, кто не только ничего не добился, но и не боролся за то, чтобы это изменить. Я же борюсь. Даже спустя множество неудач, я продолжаю бороться. И видя сегодня здесь столько разных, креативных ребят, я очень рад. Во-первых, я рад, что оказался среди себе подобных людей. Во-вторых же, я рад, что смогу помочь и поддержать вас уже на вашем творческом пути.

Всё тихо. Все внимательно его слушают.

– Сам я никогда не получал поддержки, – решил он признаться напоследок. – Скорее напротив, я всегда был объектом насмешек. Я всегда творил вопреки. И эта жизненная трудность не только научила меня ценить поддержку, но и дарить её тем, кто в ней нуждается, – Ольгерд взял паузу. – В мире очень много зла. Поэтому и в жизни, и в творчестве, я стараюсь нести добро. Поэтому, я искренне верю, что мы с вами подружимся. И знайте, что я всегда буду рад вам помочь.

По окончании свечки молодой человек пожелал всем спокойной ночи, вспомнив поговорку своего дедушки. Выйдя из комнаты, он думал уже направиться в вожатскую, когда почувствовал, что его тянут за рукав.

То была Адель Эльдрав. Её изумрудные глаза внимательно изучали Ольгерда – расширившиеся зрачки словно бы запечатлевали его образ на неведомой архивной плёнке. Помедлив ещё несколько секунд, девушка крепко его обняла. Джеймс нахмурился – больше от удивления.

– Я очень рада, что я в твоём отряде.

Молодой человек смутился ещё больше. В голове всплыли слова Стеллы ван Корвус о важности субординации. Всплыл и дневной эпизод в вожатской, который явно давал понять, что субординация существует только на словах. И всё же, молодой человек позволил себе лишь аккуратно, опасаясь разрушить неведомую границу, приобнять воспитанницу за плечи.

– Если честно, мне о многом хочется с тобой поговорить.

– Например? – нахмурившись, уточнил Ольгерд.

– Потом, – протянула та. – Всё потом.

Выпустив молодого человека из объятий, Адель направилась к себе в комнату – по совпадению, в ту самую, в которой у отряда и прошла первая свечка.

Дверь закрылась.

Джеймс Ольгерд открыл глаза.

По корпусу разнёсся солёный, островатый аромат лапши быстрого приготовления. Полезная еда в столовой, – разнообразные каши и супы, гарниры и мясо, овощи и фрукты, – зачем это всё, когда в наличии целый мешок вредных вкусностей от любящих родителей? Конечно, старшее поколение отгружало своим детям множество сухариков, чипсов, шоколадок и пачек с лапшой ради упрощения социализации. Но дети, будучи истинными представителями эпохи потребления и эгоцентризма, даже не думали использовать съестной ресурс для установления социальных связей. Вместо этого, они предпочитали проедать имеющиеся запасы и торжествовать, видя печальные лица тех, у кого родители были либо не столь щедрые, либо слишком занятые.

Шёл уже четвёртый день смены. Джеймс Ольгерд, вдыхая пропитавшийся ароматизаторами воздух, покинул вожатскую, оставив своих дремлющих коллег, миновал длинный коридор второго этажа, спустился по лестнице в холл первого этажа – а там уже рукой было подать до улицы. Переобувшись в потёртые, как и он сам, годами исхоженных путей кроссовки, молодой человек вышел из корпуса на залитую солнцем асфальтированную площадку.

У него стало привычкой проводить большую часть дня перед корпусом. Пока Стелла и Элизабет дремлют или занимаются делами в здании, он следит за порядком снаружи. А учитывая, что большинство ребят сидело по комнатам, уткнувшись в телефоны, по сути, молодой человек имел прекрасную возможность побыть наедине с собой.

Потянувшись, он вдохнул свежий лесной воздух. Пройдя на полянку и сев за стол, за которым они с отрядом стали собираться после первой «комнатной» свечки, Ольгерд прикрыл глаза, когда услышал шаги со стороны корпуса. Быстро повернув голову, он определил источник шорохов: то была юная Адель.

– Приве-е-ет, – традиционно протянула она, взмахнув рукой.

– Ты хотела поговорить, – вспомнил Джеймс.

– Да, – девушка отвела взгляд.

– О чём же?

Скрещивая и переплетая пальцы рук, Адель сделала несколько шагов вдоль стола, пока не решила опуститься на своё место: на всех свечках она старалась сесть сразу по левую руку от Ольгерда.

– Я ещё ни с кем не говорила об этом, – призналась девушка. – Но я знаю, что тебе можно верить. Поэтому и хочу...

Она задумалась. Зелёные глаза, широкими зрачками перебегая с облезлого деревянного стола на могучие стволы сосен, вскоре остановились на молодом человеке. Тот был весь во внимании, разве что периодически посматривал на вход в корпус, отслеживая, кто из ребят выходит, а кто заходит обратно.

– Типа, я делю людей на категории, – проговорила Адель. – Я с первого взгляда понимаю, что за человек передо мной. Вот есть человек, на которого я смотрю и сразу понимаю: «нет». Есть такие, на которых я смотрю и понимаю, что они и «да», и «нет». А есть ты, – обоюдно внимательные взгляды молодых людей пересеклись. – Я посмотрела на тебя и сразу поняла, что «да». Ну, то есть, что тебе можно доверять.

– Я вижу, что тебя преследует некая боль, – вздохнул Ольгерд. – Ты очень активная, у тебя достаточно много регалий. На основе этого, я догадываюсь, что именно тебя беспокоит. Но ты должна сама об этом сказать, если, конечно, хочешь.

У Адель заблестели глаза.

– У меня есть проблема в семье. И я не знаю, к кому мне обратиться за помощью.

Ludwig Göransson – Meeting Kitty

Ólafur Arnalds – Tell Us What Happened