глава 10
Я открываю глаза и вижу, что уже день. Свет пробивается сквозь полуприкрытые окна над дверью, заливая комнату тёплым золотистым сиянием. Время давно перевалило за полдень, и в воздухе витает слабый аромат свежего хлеба и кофе. Дядюшка Лео, что-то тихо напевая, моет стаканы за стойкой. Его движения плавные и размеренные, как будто он делает это уже много лет. Он не замечает, что я проснулась, и я лежу неподвижно, наблюдая за ним.
В углу тихо играет радиоприёмник. Старая мелодия о дорогах и уходе от прошлого звучит мягко и успокаивающе. Шаги Дамиана доносятся из подвала, но я не обращаю на них внимания. Всё моё внимание сосредоточено на Лео. Его волосы, как всегда, взъерошены, а на лице видна лёгкая щетина. Он выглядит усталым, но в его глазах читается забота.
Я переворачиваюсь на живот, чувствуя, как затекло всё тело. Боль в ребре притупилась, и я могу немного поднять голову, чтобы увидеть его. Он ставит чистый бокал на полку и наконец смотрит на меня.
— Ну наконец-то очнулась, — говорит он, не отрываясь от своего занятия. — Думал, ты там до вечера проспишь.
Он ставит ещё один бокал на полку и поворачивается ко мне. Его взгляд тёплый и немного усталый, но в нём нет раздражения.
— Голодная? Или просто хочешь ещё один день пролежать под моим баром?
Я тихо отвечаю, опуская голову обратно на пол:
— А можно ещё немного побыть тут?
Дядюшка смотрит на меня долгую секунду, словно решая, стоит ли мне позволить. Потом тяжело вздыхает — не от раздражения, а как будто с облегчением.
— Можешь лежать хоть до следующего дождя, девочка... Но через час принесу плед и похлёбку. И если не вылезешь — залью сверху.
Он снова поворачивается к радио, и громкость чуть прибавляется. Мелодия становится громче, и я чувствую, как её ритм успокаивает меня. Я снова закрываю глаза...
Здесь тепло. Здесь тихо. И пока что... достаточно просто быть живой.
Я прижимаю колени к груди, чувствуя, как усталость постепенно уходит. Я хочу найти бутылку, но рука не дотягивается. Вставать совсем не хочется, и я просто лежу, наслаждаясь теплом и спокойствием.
Лео замечает мои потуги и, не говоря ни слова, берёт полупустую бутылку с края стойки. Он промывает её изнутри, как будто это просто ещё один бокал. Потом наливает немного чистой воды и аккуратно ставит рядом со мной.
— Алкоголь сегодня запрещён, — его голос твёрд, но без злости. — Твоё тело и так почти сдалось. Не помогай ему окончательно.
Он поворачивается к холодильнику, его движения уверенные и неторопливые, словно он делает это уже тысячу раз.
— А теперь лежи... пока не принесу еду, — говорит он, его голос звучит мягко, но в нём чувствуется твёрдость.
Я недовольно мычу, желудок сводит от выпитого вчера алкоголя. Вода кажется мне сейчас последней каплей, которая может вызвать рвоту. Я поворачиваюсь к стенке и снова прикрываю глаза, надеясь, что это поможет мне избежать неприятных ощущений.
Дядюшка замечает, как я отворачиваюсь, но не настаивает. Он просто ставит стакан с водой на тумбочку рядом со мной, так, чтобы я могла дотянуться, если вдруг почувствую жажду. Затем он накрывает меня старым, потёртым до дыр, но всё ещё тёплым пледом.
— Тогда лежи молча... и не умирай тут от похмелья, — его слова звучат немного ворчливо, но в них нет упрёка. — Уборка — это не моё хобби.
Он уходит обратно к стойке, и я слышу, как тихо напевает под радио. Я погружаюсь в полусон, который на этот раз не такой пустой.
Тепло пледа окутывает меня, словно мягкое облако, и я чувствую, как оно проникает в каждую клеточку моего тела. Я не знаю, почему именно этот плед делает меня такой спокойной, но он приносит мне странное, почти забытое чувство уюта. Возможно, это потому, что я не одна, как привыкла. Рядом есть человек, который заботится обо мне, даже если он и ворчлив.
Я чувствую, как возвращаюсь к жизни после вчерашней «смерти». Мысли в голове словно растворяются, уступая место ощущению тепла и покоя. Я лежу, слушая тихую песню мужчины, который стоит рядом, продолжая уборку.
Мужчина работает молча ещё несколько минут. Он тщательно протирает каждую поверхность, расставляет вещи по своим местам. Я слышу, как он вздыхает, и понимаю, что он тоже устал. Но он не сдаётся, продолжая свою работу с упорством.
Наконец, убедившись, что всё в порядке, он медленно садится на стойку рядом со мной. Его взгляд устремлён на меня, и я чувствую, как он изучает меня, словно пытаясь понять, что со мной происходит.
Он долго молчит, словно обдумывая что-то важное. Его лицо выражает усталость и беспокойство, но в его глазах нет упрёка.
— Я давно тебе говорил, что однажды алкоголь тебя убьёт? — наконец спрашивает он тихим голосом.
Я мычу в ответ, не открывая глаз.
— Сколько я вчера выпила? Так хорошо спала... хочу ещё...
Он качает головой, и я вижу на его лице грустную улыбку.
— Ты вчера выпила почти полбара, — его голос звучит спокойно, но в нём чувствуется лёгкая нотка сожаления. — И спала, как мёртвая... потому что тело наконец сдалось.
Он слезает со стойки и садится рядом со мной, чуть скрипнув досками.
— Но если попробуешь снова сегодня, — его голос становится более твёрдым, — я запру тебя в подвале с Виктором. Пусть хоть он тебе надоест до тошноты.
Его слова звучат как угроза, но в то же время в них чувствуется забота. Я понимаю, что он не хочет, чтобы я продолжала пить, но в то же время он готов пойти на крайние меры, чтобы защитить меня.
— А я хочу, чтобы ты жила… а не просто засыпала без памяти, — его голос дрожит, как тонкая струна, натянутая до предела. Я киваю, но лишь едва заметно. Внутри всё сжимается от боли, но я уже не ощущаю её. Я приподнимаюсь, преодолевая слабость, и подползаю к нему. Его грудь тёплая и надёжная, как маяк в штормовом море. Я утыкаюсь в неё, стараясь забыть о том, что недавно произошло.
Я помню, как раньше, когда работа высасывала из меня все силы, а одиночество пожирало изнутри, я пыталась заглушить боль алкоголем. Не на пару дней, а на недели. Я запивала свои кошмары литрами крепкого напитка, чтобы хоть ненадолго забыть о реальности. Но каждый раз, когда я просыпалась, дядя вытаскивал меня из этих ловушек. Его методы были жёсткими, но эффективными. Он не давал мне уйти в запой, возвращая к жизни, как из пепла.
— Сейчас я встану... помоги мне немного, — мой голос звучит тихо, почти шепотом. Он кладёт руку на мою спину, и я чувствую, как его тепло проникает сквозь плед. Он аккуратно поднимает меня на ноги, и я ощущаю, как его сердце бьётся где-то в груди. Его прикосновения нежные, словно он боится причинить боль.
— Вот и хорошо. Теперь иди к моему дивану, а я принесу тебе еды, — его голос звучит спокойно, но в нём чувствуется забота. Он чуть подталкивает меня в сторону дивана, и я покорно плетусь, как потерявшийся ребёнок. Ноги всё ещё подкашиваются, но я стараюсь держаться.
Когда я сажусь на диван, то чувствую, как он мягко обнимает меня. Я откидываюсь на спинку, и мир вокруг становится немного ярче. Я закрываю глаза, надеясь, что это затишье перед бурей.
Дядюшка коротко кивает, его лицо выражает удовлетворение, будто он рад, что я устояла на ногах и не рухнула без сил. Его взгляд скользит по мне, словно он пытается проникнуть в самую глубину моего сознания, убедиться, что я не потеряю сознание снова. Затем он медленно отворачивается и возвращается к стойке, продолжая готовить еду.
За окном доносятся редкие звуки ночного города — приглушённый гул машин, далёкий смех, тихий шёпот ветра. Жизнь идёт своим чередом, несмотря на то, что творится внутри этого мрачного дома. У меня есть полдня... чтобы просто отдохнуть, восстановить силы и попытаться разобраться в том, что происходит.
— Что там с Виктором? — хрипло спрашиваю я, мой голос едва слышен.
Дядюшка, не отвлекаясь от приготовления супа, наливает его в миску и ставит передо мной. Его движения спокойны и размеренны, но в глазах мелькает тень беспокойства.
— Дамиан допрашивает, — наконец отвечает он, не глядя на меня. — Живой, пока жив. Но долго ли это продлится, зависит от того, что он скажет.
Он бросает на меня быстрый взгляд, полный скрытой тревоги, и я вижу, как его губы сжимаются в тонкую линию.
— Ты не пойдёшь туда сегодня, — продолжает он, возвращаясь к стойке. — Ни ногой в подвал. Это приказ... отца, а не босса.
В комнате повисает тяжёлая тишина. Я смотрю на мужчину, потом на тарелку, и меня охватывает странное чувство, словно меня скоро вывернут наизнанку. Но я сглатываю и беру ложку трясущимися руками.
— У меня нет никакого желания туда идти, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не волнуйся, я сейчас приду в себя и поеду домой. У тебя есть ещё задания?
Он выглядит облегчённым, его плечи немного расслабляются, и на губах появляется слабая улыбка.
— Сейчас у меня единственное задание — следить, чтобы ты поела, — отвечает он, не скрывая облегчения. — А дальше... ты можешь делать с днём, что хочешь.
Он снова уходит к стойке, но его взгляд то и дело возвращается ко мне, будто он боится, что я снова упаду. Я медленно киваю и подношу ложку ко рту. Первая порция супа обжигает язык, но я заставляю себя проглотить её. Тепло разливается по желудку, и я чувствую, как силы начинают возвращаться.
Одежда высохла, но на ней остались пятна застывшей крови. Её придётся выкинуть, я это не отстираю. И моё лицо, наверное, выглядит ещё хуже, чем я думала. Я смотрю на своё отражение в окне и вижу призрак висельника. Но сейчас это не важно. Важно только то, что я жива, что у меня есть время.
Я доедаю суп, чувствуя, как тепло и спокойствие постепенно заполняют моё тело. Дядюшка наблюдает за мной, его взгляд становится мягче. Он понимает, что я справлюсь, и это даёт мне надежду.
Он наблюдает за мной с лёгкой, едва заметной улыбкой на лице. Его взгляд скользит по моим рукам, сжимающим вилку, словно он пытается запомнить каждую деталь, каждое движение. По моим губам, которые с жадностью впиваются в каждый кусочек, как будто я пытаюсь утолить не только голод, но и ту пустоту, что терзает мою душу. Я чувствую, как его внимание наполняет пространство вокруг, как тёплый, густой туман, обволакивающий меня со всех сторон. Он молчит, позволяя мне погрузиться в этот момент, позволяя этому простому, но столь необходимому удовольствию заполнить ту бездну, что оставила бессонная ночь, наполненная лишь виски.
Когда миска почти опустела, его голос, тихий и мягкий, словно нежный шёпот ветра, касается моего слуха:
— Могу я задать вопрос?
Он аккуратно забирает тарелку со стола, словно боится, что я снова могу потерять равновесие, и ставит их в раковину рядом со стойкой. Его движения точны и плавны, как будто он заботится обо мне больше, чем я сама о себе. Потом он возвращается и садится рядом, его взгляд проникает прямо в мои глаза, как будто он пытается разгадать все мои тайны.
Я поднимаю уставший взгляд на него и отодвигаю уже пустую тарелку
— какой именно?
— Я хотел спросить... чего ты так напилась вчера? Я знаю, что у тебя много проблем... но обычно ты держишь алкоголь лучше.
Я прикусываю губу до крови, вспоминая все те ужасы, что обрушились на меня за последние дни. Воспоминания, как острые осколки стекла, пронзают моё сознание.
— Просто навалилось всё... вот и сорвалась, — говорю я, мой голос дрожит, как лист на ветру. — Спасибо, что не дал уйти в запой, как раньше.
Я встаю, но боль в сломанном ребре напоминает о себе. Я падаю обратно на стул, вдыхая воздух через стиснутые зубы, как будто это может облегчить мою боль. Он смотрит на меня с тревогой, его глаза полны заботы и понимания.
Он мягко кладёт руку мне на спину, и я замираю от боли. Его прикосновение — как тёплый свет в тёмной комнате, который я не могу игнорировать. Но он не отстраняется, а лишь осторожно поглаживает спину под пледом, словно пытаясь унять мою боль.
— Знаю, — шепчет он.
Его голос — как тихая мелодия, которая проникает в самое сердце. Я чувствую, как напряжение покидает меня, и расслабляюсь под его руками. Это странно, но я позволяю себе быть слабой рядом с ним. Как будто только он может увидеть мою боль и понять её.
— У тебя сломано ребро? — спрашивает он.
Я сдавленно постанываю, и боль пронзает меня с новой силой.
— Да... надо немного подлатать, и буду как новенькая, — отвечаю я, стараясь не показывать слабость.
Лео тихо фыркает, будто удивляясь моей попытке казаться сильной. Но вслух ничего не говорит, только продолжает поглаживать спину, как будто пытается успокоить меня.
— Ага, конечно, — говорит он с лёгкой усмешкой.
Пауза затягивается, и я чувствую, как воздух в комнате становится густым. Потом произносит:
— Повернись ко мне.
Я медленно поворачиваюсь, и он осматривает меня. Его руки касаются моих плеч, и я чувствую, как его пальцы медленно спускаются к моему боку. Он осторожно проходит по рёбрам, и я вздрагиваю. Боль пронзает меня, как молния, и я стискиваю зубы.
— Третье снизу, — говорит тихо, будто заранее знал это. — Не сквозное, но близко к внутреннему повреждению.
Мужчина отходит в угол комнаты, к старому деревянному шкафчику с медикаментами. Я вижу, как он открывает пыльный ящик с красным крестом, и его движения кажутся почти ритуальными. возвращается с бинтами, антисептиком и чем-то в запотевшей ампуле.
— Будет больно, — говорит он, — но терпишь ты как никто другой.
присаживается рядом, и я чувствую его тепло. Его глаза — как два глубоких озера, в которых я тону. В них мелькает что-то тёплое, что-то большее, чем просто забота.
— Готова? — спрашивает он.
— Готова, — шепчу я, стискивая кусок футболки зубами.
Дядя кивает, и его глаза светятся. И резко прижимает ладонь к моему повреждённому ребру, и я вскрикиваю сквозь ткань. Боль пронзает меня с такой силой, что я едва могу дышать. Моё тело сгибается, ногти впиваются в диванную обивку, и я чувствую, как слёзы подступают к глазам.
Но он держит меня одной рукой за плечо.
— Дыши... ровно... сейчас пройдёт, — говорит он успокаивающе.
Секунда. Вторая. Третья. Боль не уходит, но она становится терпимой. Она больше не огонь, который обжигает всё тело. Она превращается в тупую, ноющую боль, которую можно вынести.
А потом берёт бинт и начинает туго перевязывать мою грудную клетку. Его движения — как у мастера, который знает, что делает. Его пальцы касаются моей кожи, и я чувствую, как тепло его рук проникает в меня. перевязывает меня с такой нежностью, будто я — самое ценное, что у него есть.
Когда Лео заканчивает, я чувствую себя немного лучше. Боль всё ещё есть, но она уже не такая сильная. Я смотрю на него, и в его глазах я вижу что-то большее, чем просто заботу. Это что-то глубокое, что-то, что я не могу понять. Но я знаю, что это что-то важное.
Я выдыхаю тяжело, словно воздух в лёгких стал густым и вязким, как смола. Каждое движение даётся с трудом, но я всё же киваю. Слова вырываются с усилием, будто я пытаюсь вытащить их из самой глубины души:
— Я пойду домой... посплю ещё немного...
Встаю, чувствуя, как ноги подкашиваются, но всё же удерживаю равновесие.
— Спасибо... спасибо большое, — произношу, голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо.
Он не пытается удержать меня — знает, что я должна уйти. Знает, что мне нужно время, чтобы всё это переварить. Но перед тем как я успеваю сделать первый шаг, он подходит ближе и накидывает на мои плечи старую кожаную куртку. Она пахнет теплом, дымом и чем-то неуловимо родным.
— Носи, — говорит он, глядя мне в глаза. — Пока не вернёшься... здоровой.
Пауза. Его взгляд становится мягче, почти нежным, но я знаю, что за этой мягкостью скрывается сталь.
— И если ночью опять начнёт рвать по ребру — звони. Я приеду. Даже если будет три часа ночи и дождь льёт как с небес.
Я киваю, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Голос дрожит, но я стараюсь держаться.
— Обязательно... отец...
Он коротко улыбается, впервые за долгое время по-настоящему, и в этой улыбке я вижу что-то, что заставляет моё сердце биться чуть быстрее.
А я выхожу из бара, медленно ступая по пустой улице. Она уже не такая мёртвая, как раньше, но всё ещё на грани. В воздухе витает запах дождя, и я вдыхаю его полной грудью, словно это единственный способ почувствовать себя живой.
И вот я иду по пустынной улице, направляясь к своему дому. Дорога занимает около полутора часов, но мне это нужно. Я иду, глядя под ноги, и достаю из кармана куртки пачку сигарет, которую мне одолжил дядя. Вытаскиваю одну, дрожащими пальцами подношу к губам и закуриваю. Огонёк сигареты вспыхивает в темноте, как маленький маяк, освещающий мой путь.
Дым медленно поднимается вверх, унося с собой горечь и тяжесть. Он горький, резкий, но такой знакомый. Я делаю глубокую затяжку и смотрю в небо сквозь клубы дыма.
— Прости меня... — шепчу я, почти беззвучно.
Кому? Я не знаю точно. Может, себе, может, ему, может, всему миру. Но внутри становится чуть легче. Словно кто-то услышал мои слова, хотя я и не знаю, кто это.
Прости меня за всё. За то, что мотала нервы каждый день, за то, что не могла быть сильной до конца, за то, что жила с зависимостями, за то, что просто была жива.
Когда я возвращаюсь домой, меня встречает тишина, как всегда. Она обволакивает меня, как мягкое покрывало, и я чувствую, как холод пробирается под кожу. Это мой дом, мой маленький мир, где я могу быть собой. Здесь, среди старых вещей и воспоминаний, я нахожу утешение.
Я аккуратно снимаю куртку, которую мне одолжили, и, не заходя в комнату, ложусь на диван. Утыкаюсь лицом в подушку, и мне становится немного холодно, но я привыкаю к этому ощущению. Закрываю глаза и снова погружаюсь в сон.
Тишина вокруг меня — уютная, знакомая тишина, которая сопровождала меня столько лет. Мягкий диван принимает меня в свои объятия, а старое кресло, стоящее рядом, словно охраняет мой покой. Квартира пуста, но она наполнена моими воспоминаниями и чувствами. Здесь нет никого, кроме меня и моих вещей.
Просто комната. Просто дом. Просто... мой личный мир.
Я лежу неподвижно, позволяя усталости захватить меня. Опасности нет. Никто не преследует меня. Только я и тишина ночи.
Во сне я обнимаю свои колени, чувствуя, как слёзы тихо текут по моим щекам. Я не знаю, почему плачу. Может быть, потому что много лет не позволяла себе этого. Или потому что на душе так тяжело, что даже слёзы не могут облегчить эту боль.
Слёзы текут беззвучно, как будто мой организм, уставший от долгого молчания, наконец-то находит выход. Я не просыпаюсь, не шевелюсь, но внутри меня что-то меняется. Может быть, это боль от прошлых событий, которая наконец-то вырывается наружу. Или вина за тех, кого я потеряла, за тех, кого не смогла спасти.
А может быть, я просто устала быть сильной. Устала притворяться, что всё в порядке, когда на самом деле это не так. Устала держать в себе все эмоции, все страхи и сомнения.
И вот теперь, посреди пустой комнаты, на старом диване под потрёпанной подушкой, я плачу. Впервые за долгое время я позволяю себе быть слабой. Позволяю себе не быть машиной, не быть тем, кем меня заставляют быть.
Будь прокляты все приказы. Будь проклята мафия. Сейчас я просто... человек. Сломленный? Возможно. Но всё ещё живой. И это пугает меня больше всего.
Я открываю глаза посреди ночи. Темно, но жажда не даёт мне покоя. Я поднимаюсь с кровати, тихо прохожу мимо ванной и смотрю на своё отражение в зеркале. Ужасное зрелище: лицо в ссадинах, бледное, под глазами тёмные круги, а глаза красные. Волосы всё ещё в хвосте, но растрепались. Я закрываю лицо руками и выдыхаю:
— Отвратительно.
Тихо говорю я сама себе и иду на кухню. Стакан воды спасает меня от жажды, и я опираюсь локтями о стол.
— И что мне теперь делать? Надо ли идти в бар, чтобы помочь с Виктором, или дать себе время на передышку?
В стекле отражается лишь усталость и боль. Слова звучат так тихо, что едва слышу их даже я.
Кухня полупуста, и в тусклом лунном свете — единственном источнике света в окнах — выглядит до жути тихо и одиноко. А я снова одна — со своими мыслями в час ночи, в тусклом свете луны. Скрипящий стол и стакан воды перед мной — всё, что остаётся.
мне ужасно хочется выпить, опустошить все запасы, чтобы не чувствовать себя одинокой. Знаю, что алкоголь не поможет. Он лишь притупит боль на время, а затем вернёт её втрое сильнее. Но всё же...
Я иду в сторону буфета и замираю перед ним, глядя на запертую дверцу. Сжимаю ручку дверцы до побеления костяшек, и пытаюсь сдержаться, но мне нужно ещё немного — лишь ещё одну ночь поспать, не просыпаясь и не думая ни о чём. Завтра мне будет легче, завтра я смогу вернуться в бар, взять задание или засесть в подвале, перебирая пушки с Фредериком. Мне надо лишь немного...
Дверь буфета поддаётся моей руке, и внутри блестит стекло бутылок с алкогольными напитками. Вижу множество разновидностей водки, виски, вина и пива — всё, что любит дядюшка. Но среди них один из напитков привлекает внимание. Смутно знакомая синяя этикетка с надписью: «Ликёр на основе чёрной смородины».
Я сглатываю и беру эту бутылку, обещая себе, что больше не буду. Обещаю, что извинюсь за свою маленькую слабость, и иду к дивану. Беру пустой стакан и, открутив крышку, наливаю его почти до краёв.
Ликёр приятен на вкус — сладкий, но не приторный. Но вот только алкоголь в нём достаточно высок, поэтому сразу же после первого глотка я чувствую, как тело слегка расслабляется в приятном опьянении. Делаю ещё один глоток и ещё, медленно утопая в собственном одиночестве и тишине.
Я чувствую, как градус поднимается в моём теле, то, что я так давно хотела, что меня успокаивает больше всего. Половина бутылки уже пуста, а разум очистился. Я тянусь за следующей порцией.
— Прости меня за это, дядь... Я обещаю, что больше так не буду, — шепчу я себе под нос и наливаю новую порцию в стакан.
От каждого глотка становится всё легче и легче... словно тяжёлые мысли и боль покидают голову вместе с последними каплями из стакана. Теперь в голове лишь лёгкая пустота, спокойствие и приятное покалывание от высокого градуса, разливающегося тёплым дождём по телу. Кажется, это первый раз за целую вечность, когда я наконец могу отдохнуть.
Голова тяжелеет, бутылка опустела, и я падаю на диван. Завтра я буду в порядке, повторяю я себе под нос и закрываю глаза. Глаза закрываются тяжело... но уже без боли, без криков внутри, без видений. Только тьма. И где-то в глубине сознания — шёпот:
— Завтра... Я встану. Завтра всё изменится. Но сейчас...
я просто отключаюсь, укутываясь в свое одиночество и последний глоток сладкого ликёра. Кухня остаётся пустой. Стакан — перевёрнутый. А бутылка — опустевшая на полу возле дивана... как напоминание о том, что снова я выбрала не то, что нужно... но хотя бы не осталась совсем одна со своей болью.
На улице начинает чуть светать...
И кто-то звонит в дверной звонок. Этот звук, словно далёкий эхо, вырывает меня из мира грёз. Я открываю глаза, пытаясь понять, где я и кто я. Голова тяжёлая, как камень, мысли путаются. Я медленно встаю с кровати, чувствуя, как холодная утренняя прохлада проникает сквозь тонкую ткань одеяла. Куртка, которая укрывала меня, падает на пол, и я машинально подбираю её, чтобы накинуть на плечи. Этот жест — попытка защититься от внешнего мира, который сейчас кажется особенно враждебным.
Я иду к двери, каждый шаг отдаётся гулом в голове. Звонок не прекращается, и я распахиваю дверь с раздражением, которое, кажется, вот-вот выплеснется наружу.
— Какого чёрта? Кто там?
На пороге стоит Лео. Его силуэт едва различим в тусклом свете раннего утра. Он выглядит уставшим, но в его глазах читается что-то ещё — может быть, беспокойство или даже тревога.
— Ты что, вообще не спала? — его голос звучит мягко, но в нём слышится лёгкая укоризна. Он оглядывает меня с ног до головы, его взгляд задерживается на столе, где стоит стакан с остатками алкоголя.
Я делаю шаг назад, чтобы прикрыть этот "грех". Мои глаза закрываются на мгновение, и я потираю их, пытаясь прогнать сонливость.
— Спала... пока ты не разбудил, — отвечаю я, стараясь говорить уверенно, хотя внутри всё дрожит.
Лео смотрит на меня с лёгкой виноватой улыбкой, но затем его взгляд становится серьёзным. Он подходит ближе, отодвигает мусор на и ставит коробку на столик.
-— ты опять напилась…почему то я так и думал когда отпускал тебя домой
— Я лишь немного... просто было как-то одиноко, вот решила порадовать себя, — говорю я, стараясь не выдать своей растерянности.
Лео поднимает взгляд на коробку, затем снова смотрит на меня. Он коротко качает головой, словно не желая вдаваться в подробности.
— А что случилось? — спрашиваю я, не удержавшись.
Мужчина молчит, его лицо становится непроницаемым. Он садится на диван и жестом указывает мне присесть напротив.
— Присядь, — его голос звучит немного жестче, чем обычно. Я послушно сажусь, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Он молчит, подбирая слова. Его взгляд становится напряжённым, и я понимаю, что этот разговор будет не из лёгких.
— Ты знаешь, зачем я пришёл с этой коробкой? — наконец спрашивает он, глядя мне прямо в глаза.
Я мотаю головой, чувствуя, как холод пробегает по спине.
— Понятия не имею. Ты же мне не говоришь.
Дядюшка сглатывает, словно этот разговор даётся ему так же тяжело, как и мне. Его взгляд снова опускается в сторону коробки, словно он боится, что я увижу что-то, чего он не хочет.
— Потому что у меня для тебя… кое что есть, — тихо произносит он, коротко выдыхая воздух из лёгких. Его голос звучит хрипло, как будто он долго молчал. Он аккуратно открывает коробку, и её содержимое оказывается у меня перед глазами.
Я наклоняюсь вперёд, чтобы лучше разглядеть то, что скрывается под крышкой. Мои пальцы дрожат, когда я протягиваю руку и беру альбом. Он старый, потрёпанный временем, с потёртыми уголками и слегка выцветшей обложкой. На ней тонкими чёрными буквами выведена надпись: «Семейный фотоальбом». Я мотаю головой, не понимая, зачем мне эта вещь.
— Ты будешь показывать мне свои детские фотографии? — спрашиваю я, всё ещё не понимая, что именно он имеет в виду.
Дядюшка не отвечает сразу. Он берёт альбом, открывает первую страницу и медленно поворачивает его ко мне, словно показывая что-то очень важное. На фотографии маленькая девочка. Она стоит рядом с женщиной, которая крепко держит её за руку. Они стоят у дома с белым забором, который я когда-то знала как свой. Это место, где я была счастлива, где я чувствовала себя в безопасности.
На другой странице та же девочка, но уже старше. Она стоит в школьной форме, улыбается, её глаза яркие, живые. Она кажется такой счастливой, такой беззаботной. Я смотрю на эту фотографию и чувствую, как в груди что-то сжимается. Это воспоминания, которые я пыталась забыть.
Следующая страница — фотография девочки в военной форме. Она стоит на полигоне, её лицо сосредоточенное, в руках автомат. Она выглядит сильной, уверенной в себе. Я помню, как она научилась этому. Я помню, как мы вместе тренировались, как она становилась всё лучше и лучше.
И последняя страница. На ней фотография меня и дядюшки. Но это не просто фотография босса и подчинённой. Это фотография отца и дочери. Мы стоим рядом, улыбаемся, наши руки переплетены.
— Это всё было реальным, — тихо говорит дядюшка, его голос дрожит. — Ты была мне не просто агент. Ты была моей семьёй, и продолжаешь ею быть, даже если сейчас снова забыла себя.
Его взгляд становится глубоким и пронизывающим, будто он пытается заглянуть в самую душу.
— И именно поэтому я больше не могу просто сидеть и смотреть, как ты каждый вечер разрушаешь себя ради того, чтобы забыть, — говорит он тихо, но с такой силой, что его слова, кажется, могут разорвать тишину. — Я больше не могу наблюдать, как ты теряешь себя в этом бесконечном поиске облегчения.
Я вижу на фотографиях свою жизнь, как будто проживаю её заново. Вот я стою на полигоне, стреляю по бутылкам, но ни одна из них не попадает в цель. Мужчина рядом со мной говорит, что всё хорошо, и мне нужно лишь попробовать ещё раз. На другой фотографии я, шестнадцатилетняя, в компании друзей в баре, искренне улыбаюсь. Потом мне восемнадцать, и я ем свой маленький праздничный кексик в подсобке, который Лео принёс, чтобы отметить моё совершеннолетие. Я помню, как впервые купила мотоцикл на заработанные в банде деньги, но разбила его через неделю. На фотографии мне двадцать один, и я сижу на полу под баром, монотонно перебирая одну из своих старых любимых винтовок, наслаждаясь процессом.
Каждое мгновение оживает перед моими глазами, и я чувствую, как радость и веселье сменяются болью и одиночеством. Я поднимаю глаза на мужчину, и понимаю, что моё лицо наполнено слезами. Одна капля срывается и катится вниз по щеке.
— Это… откуда у тебя это вообще? И зачем ты их хранишь? — мой голос дрожит, я не могу сдержать эмоции.
Он не сразу отвечает. Его взгляд устремлён на меня, будто он пытается вспомнить те же самые моменты так, как они происходили.
— Каждое фото… я делал тайком, — тихо говорит он, его голос дрожит, но он старается скрыть это. — Потому что знал: однажды ты забудешь это всё.
Пауза затягивается, и в комнате повисает тяжёлая тишина.
— Забудешь себя. Забудешь смех, первые ошибки по жизни… свой крошечный кексик с восемнадцатилетия…
Он сжимает альбом в руках чуть сильнее, словно пытаясь удержать свои эмоции под контролем.
— А я не мог позволить себе забыть тебя. Ту девочку, которая стреляла мимо бутылок и хохотала над этим… ту девушку на мотоцикле, что разбила его через неделю и прибежала ко мне вся в царапинах и слезах… но потом опять хотела вернуться за руль.
Его голос дрожит, но я чувствую это. Он говорит правду, и эта правда ранит меня ещё сильнее.
— Я хранил эти фотографии… потому что это была настоящая правда о тебе. А не только кровь на улицах или номера целей в телефоне… и не вечные алкогольные комы.
Он поднимает взгляд, и в его глазах я вижу смесь боли и надежды.
— И сейчас я пришёл не за тем, чтобы читать тебе лекции…
Я пришёл спросить: когда ты снова станешь тем самым человеком, которого я когда-то любил? Сейчас ты сломалась, смерть командира Пауло добила твоё и так не очень хорошее состояние, и я это вижу. Я знаю тебя слишком давно, чтобы не замечать каждое изменение в тебе, девочка.
Я закрываю лицо руками, и мои плечи начинают дрожать. Слезы текут без остановки, как будто прорвалась плотина, сдерживающая все мои эмоции. Каждый всхлип — как удар по старой, давно запечатанной ране.
Я падаю вперёд, почти на колени, словно потеряв опору. Мои пальцы сжимают лицо, словно я пытаюсь спрятаться от самой себя. Комната наполнена густым, тяжёлым воздухом, который кажется осязаемым. Свет от тусклой лампы бросает дрожащие тени на стены, делая пространство ещё более мрачным.
Он садится рядом, его движения плавные и уверенные, как у человека, который знает, что делает. Его присутствие окутывает меня, как тёплое одеяло в холодный день. Он притягивает меня к себе, и я чувствую, как его руки обнимают меня, словно защищая от всего мира.
Он не говорит ничего, что могло бы меня остановить. Никаких «ну хватит» или «перестань». Вместо этого он просто сжимает меня немного крепче, его ладонь ложится на мою голову, как тяжёлый груз, но в то же время как знак поддержки.
— Плачь... — шепчет он хрипло, его голос звучит почти как мольба. — Плачь, сколько нужно.
Я чувствую, как его слова проникают в меня, как будто он передаёт мне частичку своей силы. Его голос звучит так искренне, так по-человечески, что я не могу сдержать слёзы. Они текут по моим щекам, смешиваясь с пылью и усталостью.
—возможно я плохой отец, который позворлил тебе окунутся во всё это. Но я был рядом все эти годы... чтобы ты могла выжить в их мире... но я забыл напомнить тебе главное, — продолжает он, его голос становится мягче. — Ты не обязана быть железной. Ты не должна всё держать в себе. Можно кричать. Можно рушиться. Можно зависнуть у стенки и просто не встать... И я всё равно приду.
Его слова проникают в меня, как тёплый свет в тёмную комнату. Они наполняют меня теплом и надеждой, которые я давно не чувствовала. Я чувствую, как напряжение в моём теле начинает спадать, как будто я наконец-то могу позволить себе быть слабой.
Тишина снова накрывает комнату, но теперь она другая. Она больше не пустая, не одинокая. Она тёплая и живая, потому что я больше не одна со своей болью. Я чувствую, как последняя цепочка маски разрывается внутри меня, оставляя только одну правду:
Я жива.
И пока эти слёзы текут, я начинаю верить, что это тоже имеет значение. Я живая. Я человек. Я имею право жить. И я буду цепляться за каждый шанс, за каждую возможность, чтобы продолжать жить, а не быть убитой.
— Но я не могу... Я обязана... перед тобой, перед кланом, перед собой, — шепчу я, пытаясь найти в себе силы подняться.
Он качает головой, его движения нежные, почти успокаивающие. Он поглаживает меня по волосам, словно пытаясь передать мне свою уверенность.
— Нет, — говорит он тихо, его голос полон решимости. — Ты не «обязана». Никогда не была.
Он сидит напротив меня, высокий, напряжённый, словно натянутая струна. Его взгляд проникает в самую глубину моей души, и я не могу отвести глаз. В этом моменте нет места для слов, но его присутствие говорит больше, чем любые фразы. Я чувствую, как его пальцы сильнее сжимают мои плечи, и это прикосновение одновременно успокаивает и пугает.
Его голос, когда он наконец произносит что-то, звучит глухо, как будто из другого мира. Он говорит медленно, тщательно подбирая каждое слово, как будто боится, что если скажет что-то не так, это разрушит всё.
— Я хотел, чтобы ты выбрала этот путь сама, — начинает он. Его голос звучит устало, но в нём слышится сталь. — Не под влиянием своего чувства долга. Когда я дал тебе работу и принял в Эстеро, я видел твои глаза. Ты хотела мстить, и уже тогда я понимал, что ты упрямее любого из всех, кого я встречал. Если бы была моя воля, я бы оградил тебя от всего этого ужаса: убийств, боли, дел мафии. Я бы даже не пустил тебя на тренировочный полигон. Но я знал, что тогда ты жила только благодаря своей уверенности в мести. А сейчас ты живёшь, потому что надо. Но так нельзя.
Он коротко выдыхает, словно пытаясь справиться с эмоциями. Его плечи слегка опускаются, но взгляд остаётся твёрдым.
— За всё это время, что я за тобой следил, — продолжает он, — ты не выбрала. Так что сейчас... выбор сделаю за тебя.
Я чувствую, как внутри меня поднимается волна протеста. Я не могу оставить его, не могу позволить себе отдых, когда война в самом разгаре. Я хочу помочь, я должна помочь. Но его слова звучат как удар по голове.
— Но я не могу бросить тебя, — шепчу я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Не могу сейчас отдыхать. Война... она в самом разгаре, а я тут со своими проблемами. От этого миру лучше не станет. Я хочу помочь.
Он сжимает мои плечи ещё сильнее, но на этот раз в его взгляде появляется что-то новое. Что-то, что заставляет меня замереть. Это не взгляд босса. Это не взгляд наставника. Это взгляд отца, который боится потерять свою дочь в последний момент, когда она уже почти вышла из тьмы.
— Война будет и завтра, — говорит он, его голос становится грубее, но от этого ещё честнее. — И послезавтра... Она не закончится из-за того, что ты один день не стреляла. Но если ты сломаешься сегодня... тебя больше не будет никогда.
Он делает паузу, и в этой тишине я слышу, как моё сердце бьётся всё быстрее. Я чувствую, как внутри меня бушует ураган эмоций: страх, гнев, отчаяние. Но в то же время я понимаю, что он прав. Я не могу позволить себе сломаться. Я должна быть сильной.
— Ты хочешь помочь? — спрашивает он, его голос звучит почти умоляюще. — Тогда помоги самой себе первым делом. Потому что я не нуждаюсь в снайпере, который стреляет сквозь слёзы... Мне нужна живая девчонка, которая улыбается при виде старого кексика и ругается на мотоциклы после аварий.
Я киваю, чувствуя, как слёзы стекают по моим щекам. Я понимаю, что он прав. Я должна быть сильной. Я должна найти в себе силы, чтобы справиться с этим.
— Покажи мне её снова, — прошу я, глядя на него с надеждой. — Хотя бы на неделю.
Он берёт пустую бутылку со стола и ставит её рядом с фотоальбомом. Его лицо остаётся серьёзным, но в глазах я вижу что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее.
— Если надо дольше, — говорит он, — я подожду.
Я поднимаю на него взгляд, и наконец-то показываюсь ему. Моя фигура, израненная и вскрытая, как на операционном столе, всё ещё дрожит. Капли слёз медленно стекают по моим щекам, оставляя за собой влажные дорожки. Я медленно встаю, опираясь о холодный деревяный стол. Каждое движение отзывается болью под рёбрами, но я чувствую её, не желая заглушать.
— И что мне теперь делать? — мой голос звучит тихо, почти шепотом.
Я сижу, опираясь на стол, и дышу медленно, пытаясь справиться с физической и душевной болью. Мои слёзы высохли, оставив красные следы на щеках. Но в моих глазах больше нет пустоты.
Он внимательно смотрит на меня, видя не оружие и не агента, а человека, который наконец-то перестал притворяться. Его взгляд полон понимания и нежности.
Он встаёт и медленно подходит к двери. На полу лежит его старая кожаная куртка, та самая, которая была на мне прошлой ночью. Он молча достаёт из внутреннего кармана плоскую чёрную коробочку с изящными серебряными узорами.
Возвращается и кладёт коробочку передо мной.
— Это новый частотный ключ от подвала, — его голос звучит спокойно, но с ноткой тепла. — Ты больше не работаешь на заданиях по вызову. Никаких целей без моего одобрения… пока я сам не скажу: «Готова».
Он делает паузу, словно давая мне время осознать его слова.
— У тебя есть неделя… десять дней минимум. Спи сколько хочешь. Ешь то, что захочется… даже если это снова будет тот жалкий кексик из бара с просроченной глазурью. Перезагрузись…
Он улыбается, но в его глазах читается тревога.
— А когда откроешь глаза снова, пусть там будет не просто выжившая. Пусть будет та, которую я помню.
Я смотрю на коробочку, затем на него. В моих глазах мелькает тень сомнения.
— А если я сломлюсь снова?
Он улыбается чуть грустно, но в этой улыбке есть что-то успокаивающее.
— Тогда приду опять. И принесу ещё один альбом… со следующей главой нашей жизни. Потому что ты мне нужна не мёртвой, не пьяной и не разбитой до основания. А просто здесь. Живи хоть немного ради этого мира внутри тебя… Хорошо?
Я киваю, соглашаясь с его словами. В моей душе зарождается надежда.
— я поняла спасибо....я хочу сходить в душ, сможешь меня потом снова перебинтовать?
Я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как боль в боку пронзает тело. Пот холодит спину, стекая по коже тонкими струйками. Но я держусь. Удивительно крепко держусь.
Он внимательно следит за каждым моим движением, словно боится, что я упаду. Его глаза — тёмные, глубокие — изучают меня с такой пристальностью, будто он пытается разгадать самую большую тайну. Кожа его почти прозрачная, словно фарфоровая, а взгляд полон… чего-то. Он не произносит это вслух, но думает: «Хоть живые».
Кивок короткий, но уверенный.
— Да. Я помогу.
Я иду в ванную. Дверь мягко закрывается за мной, оставляя его в гостиной. В зеркале я вижу своё отражение — бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами. Но сегодня всё будет иначе.
Снимаю одежду, которая уже третий день сковывает тело. Она липкая, пропитанная потом и старой кровью. Я не думаю о том, чтобы выбросить её. Она больше не имеет значения. Медленно снимаю бинты, которые удерживали мои кости. Они остаются лежать рядом с раковиной, как напоминание о том, что было.
Включаю воду. Горячий душ бьёт по телу, словно массажный. Вода омывает кожу, смывая пот, запах спиртного и старой крови. Я стою под струями, чувствуя, как напряжение покидает тело. Вода стекает вниз прозрачными потоками, окрашивая их в розовый цвет. Кажется, что она смывает всё: пережитое за всю жизнь, последний месяц, прошлую ночь…
Я закрываю глаза и просто дышу. Это так просто — дышать.
Когда вода становится холодной, я выхожу из душа и одеваюсь. Смотрю в зеркало и вижу, что стало немного лучше. Чищу зубы, сушу волосы феном, укладывая их в нужном направлении. Теперь осталось только одно.
Выхожу из ванной и иду в гостиную. Сухие волосы блестят, уложенные как прежде… как тогда, до всего этого. Лицо чистое. Глаза всё ещё красные, но уже не смотрят мёртвой пустотой.
Я не та, что лежала на диване вчера. Я другая. И это хорошо.
Он сидит там же — у стола, окружённый тишиной, которая кажется почти осязаемой. Его руки крепко держат чистые бинты и небольшую аптечку, словно он готовится к операции. В его глазах, скрытых за тёмными очками, нет ни капли удивления или тревоги. Он знает ответ на свой не заданный вопрос.
— Садись, — его голос звучит тихо, но в нём чувствуется твёрдая уверенность. — Будем собирать тебя заново…
Я опускаюсь перед ним на колени, чувствуя, как прохладный пол касается моих ног. Мои руки медленно поднимаются к рёбрам, словно я пытаюсь показать ему место, где всё снова сдвинулось после ночного напряжения. Боль пульсирует под пальцами, но я не позволяю себе вздрогнуть.
Он кивает, его движения размеренные и спокойные. Одна его рука ложится на повреждённую сторону моей грудной клетки, и я чувствую, как его пальцы начинают что-то делать.
— Глубоко вдохни, — шепчет он.
Я закрываю глаза и пытаюсь выполнить его просьбу. Воздух наполняет мои лёгкие, но он кажется слишком холодным и резким. Когда я наконец вдыхаю до боли, он говорит:
— Выдохни резко.
Под его пальцами что-то щёлкает, и моё тело вздрагивает. Это знакомая острая вспышка, которая всегда сопровождает его манипуляции. Я стискиваю зубы, но не вскрикиваю. Я знаю, что это необходимо.
— Всё… На месте теперь? — его голос звучит мягче, но в нём всё ещё чувствуется сталь.
Я делаю пару осторожных движений плечами, пытаясь проверить, насколько всё вернулось на свои места. Затем я медленно вдыхаю и выдыхаю, чувствуя, как боль уходит.
— Да, — отвечаю я, кивая.
мужчина оборачивает меня новыми бинтами, аккуратно и тщательно, как делал это много лет назад. В тот раз, когда он нашёл меня полумёртвой возле стройки за городом. Его движения размеренные, но в них чувствуется забота и тепло.
— Теперь главное — не позволить себе развалиться снова, — говорит он, его голос становится мягче. — Даже если мир вокруг начнёт гореть. А я буду рядом. Всегда. Когда закончится неделя, скажу следующее задание… А пока? Живи за свой счёт хотя бы разок. Договорились?
Я киваю, принимая его слова.
— Спасибо, папа, — шепчу я.
Это короткое слово, но в нём я вкладываю всё: благодарность за дом, за заботу, за то, что он держит меня рядом. Просто так спасибо.
Он поднимается, и я остаюсь одна. Сажусь в кресло, беру чашку горячего кофе и делаю глоток. Вкус горьковатый, но он кажется мне самым сладким на свете. Хотя я ужасно хочу есть, я заставляю себя подождать. Пока мужчина не уйдёт, и я смогу разогреть себе лазанью из морозилки.
— Как там дело Виктора? Он раскололся? — спросила я, отставляя кружку с кофе на край стола.
Он ответил не сразу. Его взгляд, глубокий и пронзительный, словно пытался проникнуть в самую суть моей души, задержался на мне на несколько мгновений. Я почувствовала, как его напряжение передалось мне. Казалось, он хотел сказать что-то ещё, но в последний момент сдержался и молча покачал головой.
— Он молчит, — наконец произнёс он. — Мои люди пытались всё это время, но пока не получилось.
Я сделала очередной глоток кофе, чувствуя, как горячий напиток обжигает горло. Усталость, накопившаяся за этот месяц, начала давить на меня. Я не помнила, когда в последний раз спала по утрам или просто позволяла себе отдохнуть. Время словно остановилось, и каждый день был похож на предыдущий.
— Но он не исчезнет никуда до конца недели, — продолжил он, глядя мне в глаза. — А ты... отдыхай.
— Даже Дамиан не смог ничего сделать, — сказала я, ставя кружку на стол.
Его губы тронула лёгкая усмешка, и он фыркнул.
— Даже Дамиан не всесилен перед человеком, который уже потерял всё, — ответил он, глядя на меня с каким-то странным выражением, словно пытался донести что-то важное, но не знал, как это сделать.
Пауза затянулась. Я почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее.
— У Виктора ничего нет... ни семьи, ни денег, ни страха за свою шкуру, — продолжил он. — Ему не важно, умрёт он или нет. А значит — мы не можем надавить так, как привыкли.
Я нахмурилась, чувствуя, как внутри меня поднимается раздражение.
— Это плохо, — сказала я, морщась. — Такие люди либо безумцы... либо кто-то держит их на крючке другим способом. И ты знаешь это лучше многих.
Он медленно встал, его движения были плавными и уверенными.
— Поэтому... подумай сама после отдыха: что может заставить такого человека заговорить? — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — А пока... спи дольше завтра. И ешь что-нибудь нормальное... а не ту замороженную лазанью из прошлой эры холодильника.
Его губы слегка изогнулись в улыбке, и я почувствовала, как напряжение внутри меня немного спало.
— Я вернусь через три дня, — продолжил он, поворачиваясь к двери. — Проверю состояние дел.
— Только смотри мне — никаких бутылок до моего возвращения... Договорились? — добавил он, глядя на меня внимательно.
Я обречённо вздохнула.
— Даже он не смог... Хорошо, я что-нибудь придумаю, пока буду страдать хернёй, — сказала я, вставая из-за стола.
— Эй, нормальная это еда, она же настоящая, просто заморожена, чтобы не испортилась, — возразил он, скрестив руки на груди. — Что вам она там не нравится?
Я фыркнула, не удержавшись от улыбки. Он тут же указал на меня пальцем.
— Ага! Улыбнулась! Всё... теперь я могу спокойно уйти, — сказал он, разворачиваясь к двери.
Но вдруг он остановился, снова повернувшись ко мне.
— Три дня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Без миссий. Без ночей на крыше. Без «проверки» Виктора задним числом... И да — если найду хотя бы пустую бутылку... Верну тебя в полигон стрелять по детским шарам до тех пор, пока ты не научишься слушаться приказов старшего по званию.
И вот он уходит за дверь, оставляя меня одну в этой комнате, словно в клетке. Лёгкая боль под рёбрами — его прощальный след, напоминающий о его присутствии. Но внутри меня теплится светлое пятно, как огонёк в ночи, согревающий мою душу. Только тогда я позволяю себе прошептать:
— Спасибо, пап… — слова звучат тихо, но они словно эхо, которое долго будет звучать в этой комнате.
Выдыхаю, словно пытаясь освободиться от тяжести в груди, и, наконец, падаю на диван. Зарываюсь под мягкий плед, как в кокон, будто хочу раствориться в этой уютной ткани и исчезнуть навсегда. Но это лишь иллюзия — я просто пытаюсь почувствовать себя живой немного дольше.
Заснуть без кошмаров хотя бы один раз.
Снова валюсь на диван и включаю телевизор. Экран оживает, показывая последние новости. Но через пару минут встаю, чтобы прибраться. Аптечка, пустой стакан, всё ещё пахнущий ликёром, и семейный альбом. Осторожно кладу его обратно в коробку, ставлю на полку рядом со шкафом. Пусть он останется здесь, как напоминание о том, что было.
Понимаю, что есть всё-таки нужно. Последний раз ела суп полтора дня назад, а после этого выпила бутылку алкоголя, словно пытаясь утопить свои мысли в его сладком вкусе. Скидываю мусор в пакет, одеваюсь в уличное, и выхожу из дома.
Солнце светит слишком ярко, глаза режет его свет. Дохожу до мусорных контейнеров, избавляюсь от пакета, и иду в сторону магазина. Ветер ласкает лицо, но это не приносит облегчения. Внутри всё ещё холодно.
Ищу что-то сытное и простое. Не слишком дорогие продукты, но такие, чтобы хватило на несколько дней. Выбор падает на макароны, мясной фарш на развес и томатный соус. Заворачиваю всё в пакет и выхожу из магазина на свежий воздух. Уже вечер, солнце садится за крышами многоэтажек, окрашивая небо в нежные оттенки оранжевого и розового.
Почти вечер, а я только начала жить. Звучит как сбитый режим, который я строила годами, но теперь он разрушен. Оказавшись дома, достаю еду из пакетов и готовлю обед. Хочу, чтобы он был горячим и свежим, как в детстве. Делаю себе чай, который пахнет мятой и немного успокаивает.
— Ну что ж, приятного аппетита, — говорю себе, садясь за стол.
Ем быстро, каждую крошку, словно боясь, что она исчезнет. Слишком голодна, чтобы остановиться и насладиться вкусом. Иногда хлёпаю горячий чай, но он не приносит тепла. Когда всё съедено, усталость возвращается, как старый друг. Тошнота и усталость сливаются в один ком, и хочется лечь прямо на стол. Но вместо этого отодвигаю тарелку в сторону, беру телефон и иду в комнату. Навожу порядок, сажусь за компьютер. Свет монитора озаряет всё вокруг, как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.
Яркий свет режет глаза, но я не закрываю их, только прикрываю лицо рукой на секунду. Начинаю пролистывать экраны, как будто ищу ответы. Полицейские сводки, новости политики, спорт, следствие и полиция, оборудование… Сколько раз я видела это? Сидя в пустом доме, окружённая светом монитора, в ночи.
Смотрю на экран, но мысли уносятся куда-то далеко
Всё вокруг теперь выглядит иначе: чисто, тихо… почти по-домашнему, как будто кто-то заботливо стёр с этой сцены следы суеты и тревоги. Я открываю папку с названием "Viktor – Access Restricted" — ту самую, что Лео передал мне давным-давно, но до сих пор оставалась нетронутой. Клик. Мои пальцы дрожат, но я заставляю себя нажать на папку.
Фотографии. Документы. Перехваченные голосовые сообщения… всё это о человеке, который не боится умирать, но боится остаться один.
И тут я замечаю кое-что странное. В его деле нет ни одной фотографии жены, ни детей, ни даже любовницы. Ни одной слабости. Только одна запись повторяется снова и снова:
«Ежедневный звонок — 19:00 ровно».
Длительность — 27 секунд. Без аудиоданных, просто факт соединения…
Номер скрыт за шлюзами, но кто-то платил деньги каждый месяц последние три года с теневого счёта под кодовым названием «Орнис». Я медленно откидываюсь на спинку стула и шепчу себе:
— Кому ты звонил все эти годы, Виктор?
Тому, кого мы не видим? Или тому, кого он считает мёртвым?
Я вглядываюсь в экран, словно хочу пронзить его взглядом сквозь годы молчания и лжи. В голове звучат его слова: «Каждый день... три года». Не для разговора. Для сигнала. Сердце начинает биться быстрее, как будто кто-то невидимый стучит по моим венам.
Я запускаю скрипт, который сама когда-то написала для взлома старых банковских цепочек мафии. Тот самый, что работал с теневыми выплатами. Курсор мелькает по строкам кода... и вот он — результат:
— «Орнис» не просто счёт. Это не человек. Это координатная метка. Точное местоположение: заброшенная церковь на окраине города, у реки. Бывшее прибежище Монтеро до чистки 2018-го…
И тут всё становится ясно. Он думает, что кто-то там всё ещё жив. Он звонит каждый вечер, чтобы проверить... Слышат ли ответ? Но ответа нет. Только сигнал проходит... и исчезает в пустоте.
Кем бы ни был этот человек... Его могилу давно заросло травой. А Виктор до сих пор ждёт голоса на том конце провода.
И тогда я понимаю: его слабость не страх перед болью. Его слабость — надежда. Ложная, упрямая, разрушающая изнутри. Как раз такую боль невозможно вылечить наркозом или угрозами.
Я закрываю папку медленно, словно не хочу расставаться с этим человеком, который стал мне почти близким. Откидываюсь назад и говорю вслух:
— Нужно туда поехать… Пока Лео меня отпустил... Я должна узнать правду первой... Не ради задания. А ради того человека, который еще верит, что любовь может победить даже могилу.
Завтра утром я отправляюсь к церкви за городом.
Скажи... Или это безумие?
Завтра я еду в церковь, чтобы узнать, кого же он ждёт там каждый день. Глотаю чай, пока разбиралась с информацией, уже наступил вечер, и ночь опустилась на город. Мой дом находится хоть и на отшибе, но в городе. Я вижу, как на улице течёт ночная жизнь: такси притормаживает у бара, парочка смеётся и целуется под козырьком, старушка медленно закрывает ставни на первом этаже, мальчишка на велосипеде мчит по тротуару, не видя ни правил, ни опасности... Я просто смотрю.
Не стреляю. Не планирую. Не сканирую улицу на предмет засад или меток цели. Я просто здесь. Сигарета догорает до фильтра. Дым рассеивается в ночи... как мысли о завтрашней поездке к церкви. О Викторе... О его 27-секундных надеждах... О человеке, которого может и нет уже. Но всё равно я поеду. Потому что знаю: иногда правда — это последнее оружие против лжи внутри людей.
Я затушиваю сигарету о подоконник, закрываю окно... но не шторы. Пусть лунный свет падает через всю комнату.
— Завтра, — шепчу я самой себе. — Будь что будет... И только тогда разрешаю себе лечь спать.
Я задумываюсь, знал ли Дамиан об этом месте? Рассказывал ли ему Виктор? Они ведь были напарниками и учителем с учеником.
Да, Дамиан знал об этой церкви, но не придал значения.