глава 12
Пока голос не пробивается сквозь туман сна, вырывая меня из вязкой темноты. Я ощущаю, как воздух вокруг становится густым и вязким, словно он пропитан чем-то тяжёлым и неприятным. Это не просто сон. Это — нечто большее.
— Просыпайся, — звучит властно, но без нажима. Голос мягкий, но в нём скрывается сталь.
Я разлепляю веки с трудом, будто каждое движение даётся мне с невероятным усилием. Слабость разливается по телу, как холодная вода, проникающая под кожу. Это больница. Я сдавленно стону, как будто пробуждение — это удар под дых, который вышибает весь воздух из лёгких.
Больничная палата встречает меня белым потолком, который кажется слишком ярким после полумрака сна. Тусклый свет лампы бросает длинные тени на стены, делая их ещё более безликими и пугающими. Я сажусь на кровать, чувствуя, как она скрипит под моим весом. Передо мной возникают две фигуры, словно два тёмных силуэта, выплывающих из тумана.
Дамиан стоит у двери, скрестив руки на груди. Его форма уже не грязная, но джинсы, свитер и куртка выглядят так, будто он только что вышел из магазина. Лицо уставшее, под глазами тёмные круги. Челюсть сжата, взгляд холодный и пронзительный, как лезвие ножа. Он словно страж, охраняющий что-то важное.
Второй человек выглядит куда более презентабельно, чем Дамиан. Он одет в дорогой костюм, идеально сидящий на его стройной фигуре. В руках он держит папку, которую держит с такой уверенностью, будто она содержит ответы на все вопросы мира. Это мой дядя — Лео.
— Опять не даёте мне поспать, придурки, — ворчу я, потирая глаза, словно пытаясь прогнать сон. Голос звучит хрипло, как будто я не разговаривал несколько дней.
Лео смотрит на меня с холодной отстранённостью, но затем его губы чуть изгибаются в слабой улыбке.
— Извини, если разбудили рано, — говорит он, но в его голосе нет ни капли извинений. Это просто формальность.
Дамиан едва заметно разжимает челюсти, как будто получив сигнал от своего начальника. Его взгляд на мгновение встречается с моим, и я вижу в его глазах что-то странное. Что-то, что заставляет меня насторожиться.
— Я в порядке, — отвечаю я, потирая ноющее плечо. Всё тело ломит, как будто я только что прошёл через ад. Но это не просто боль. Это что-то большее. Это ощущение, что я стою на пороге чего-то ужасного.
Дядя смотрит на меня пристально, прищурившись, как будто пытаясь проникнуть в самую глубину моей души. Его взгляд тяжёлый, как камень, и в нём чувствуется напряжение, которое невозможно игнорировать.
— Хорошо, — наконец произносит он, его голос звучит спокойно, но в нём чувствуется сталь. — Мне нужно задать тебе пару вопросов.
Я хмурюсь, складывая руки на груди, и вздыхаю. Даже на пороге смерти ко мне не могут прийти просто так, чтобы спросить, как я себя чувствую. Это всегда что-то большее.
— Валяй, — отвечаю я, стараясь скрыть раздражение в голосе.
Лео открывает папку, и мои глаза расширяются от увиденного. Внутри лежат фотографии и карта. На одной из фотографий я вижу номер, который кажется мне знакомым. Но я не могу вспомнить, где я его видел.
— Этот номер на фотографии, — начинает дядя, его голос звучит сухо и отстранённо. — Мы проверили сразу после того, как тебя вывезли. Это не телефонный код.
Он делает паузу, как будто подбирая слова. Его взгляд становится ещё более тяжёлым.
— Это координаты. Южнее города, в старом лагере беженцев времён войны.
Я замираю, чувствуя, как время останавливается. 19:27… сегодня. Эти слова звучат как приговор.
Дядя смотрит прямо мне в глаза, и я вижу в его взгляде что-то большее, чем просто допрос. В его глазах скрывается что-то тёмное и пугающее.
— Что-то должно произойти там сегодня вечером, — говорит он, и его голос звучит как шепот, но в нём чувствуется сила, которая заставляет меня содрогнуться.
Я думаю о Викторе. Он хотел, чтобы я это нашла. Но я не знаю, что это значит. И почему это так важно.
— Я поеду с ней, — тихо добавляет Дамиан, его голос звучит твёрдо и уверенно. Он уже принял решение.
— Вот как… Ладно, — отвечаю я, принимая свою участь. Внутри меня поднимается волна раздражения, но я не могу позволить себе показать это. Я встаю с кровати, чувствуя, как внутри меня всё кипит.
— Сука, даже после смерти вы не оставите меня в покое, — бормочу я, направляясь к двери.
Я ищу свою одежду, чувствуя, как в воздухе витает напряжение. Каждое движение даётся мне с трудом, как будто я пробираюсь через густой туман. Дядя хмыкает в тишине, его голос звучит почти с одобрением.
Дамиан выглядит довольным, чуть хмыкая себе под нос, но сохранять молчание долго не может. Его взгляд, полный скрытых эмоций, скользит по мне, словно он пытается разгадать какую-то загадку.
— С тобой тяжело работать, это точно, — наконец произносит он, чуть покачивая головой. Его слова звучат не как упрёк, а скорее как констатация факта, но в его голосе всё равно проскальзывает лёгкая усмешка.
Мы оба поворачиваемся к двери, где на ходу беру вещи. Но в последний момент Дядя останавливает меня, положив руку на плечо. Его прикосновение неожиданно тёплое, словно он пытается передать мне что-то важное, но не словами.
— Подожди, — говорит он тихо, его голос звучит мягко, но в нём чувствуется скрытая сила.
Я оборачиваюсь, вопросительно глядя на него. В его глазах мелькает что-то странное, смесь грусти и решимости. Он достаёт из внутреннего кармана пиджака маленькую железную бирку — старую, потёртую, покрытую следами времени. На одной стороне выбито: "Лейтенант В. Мартинес — 3-я рота, 2014". Другая сторона погнута, почти нечитаема, но на ней что-то выцарапано от руки, едва заметные штрихи, которые, кажется, хранят в себе какую-то тайну.
Он кладёт её мне в ладонь, и я чувствую холод металла, который проникает в мою кожу, словно пытаясь передать что-то большее, чем просто предмет.
— Это он оставил… в своём последнем докладе, — тихо говорит Дядя, его голос звучит почти шёпотом, но в нём чувствуется огромная сила. — Не для начальства. Для тебя.
Я сжимаю бирку в кулаке, чувствуя, как внутри меня поднимается странное тепло. Я понимаю, что это не просто вещь. Это символ, который несёт в себе что-то большее, чем я могу себе представить.
Дядя уже поворачивается к выходу, но останавливается на мгновение, чтобы бросить на меня взгляд. Его глаза полны понимания и чего-то ещё, чего я не могу уловить.
— У вас четыре часа до 19:27, — говорит он, его голос звучит твёрдо, но в нём всё же чувствуется лёгкая нотка заботы. — Не опаздывайте.
Я киваю, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я выхожу из палаты, чувствуя, как холодный воздух снаружи обнимает меня.
— Если выживу, то точно возьму оплачиваемый отпуск! — кричу я, не оборачиваясь, но зная, что дядя слышит меня.
И вот мы идём к выходу. Дамиан идёт рядом, молча, но его присутствие ощущается как нечто большее, чем просто сопровождение. Он идёт, слегка наклонив голову, словно прислушиваясь к чему-то, что слышу только я.
Процедура выхода оказывается быстрой — никто нас не задерживает, хотя по дороге кто-то из медсестёр удивлённо смотрит нам вслед. Вскоре мы оказываемся на стоянке, где нас ждёт чёрный внедорожник.
Я подхожу к машине, открываю дверцу пассажирского сидения и бросаю сумку в ноги. Сажусь в кожаное кресло и наконец-то мы снова оказываемся одни за такое короткое время. Дамиан садится рядом, пристёгивает ремень и заводит мотор.
В тишине слышен только урчащий звук двигателя, набирающего обороты. Проходит несколько секунд молчания, пока мы выезжаем со стоянки. И вдруг Дамиан смотрит на меня и тихо спрашивает:
— Ты правда возьмёшь отпуск?
Я хмыкаю и поворачиваюсь к нему, чувствуя, как в груди что-то сжимается.
— А что, не веришь? — говорю я с едва заметной улыбкой, пытаясь скрыть смущение. Я понимаю, что нужно сказать что-то большее, и пытаюсь подобрать слова.
— Прости за то, что сказала вчера. Это, наверное, было грубо, — начинаю я, чувствуя, как слова застревают в горле. — И спасибо, что вытащил меня оттуда.
Дамиан выглядит чуть удивлённым моим извинением, но в его глазах мелькает что-то, что кажется мне знакомым.
— Я понимаю, почему ты так сказала, — говорит он, чуть хмыкнув. — Не нужно извиняться.
Чуть погодя он тихо добавляет:
— Но всё-таки я надеюсь, что не придётся тебя вытаскивать снова как минимум ближайшую неделю.
Его взгляд становится чуть серьёзнее, и я чувствую, как внутри меня что-то сжимается. Он смотрит на меня пристальней, словно пытаясь понять, что я чувствую. И в этот момент я понимаю, что между нами что-то изменилось.
Я улыбаюсь, но внутри меня бушует ураган противоречивых мыслей.
— Я сбегу из дома в бар уже на следующий день. Не волнуйся, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и беззаботно.
Но в голове крутятся совсем другие мысли.
"Не хочу торчать там одна, как всегда… Лучше пойду за барную стойку поработать или в подвал с Фредериком пересобирать оружие. Но не одной дома. Это невыносимо."
Я отворачиваюсь к окну, пытаясь найти утешение в мелькающих за стеклом огнях ночного города. Дамиан коротко хмыкает над моими словами, но в его голосе звучит лёгкое одобрение:
— Так ты хотя бы будешь где-то в безопасности, а не на улицах города в одиночку.
Пауза затягивается, и я чувствую, как напряжение между нами становится почти осязаемым.
— Но лучше не делай глупостей, — наконец произносит он, отводя взгляд на дорогу. Его пальцы чуть крепче сжимают руль, будто он хочет добавить что-то ещё, но не решается.
— Ты теперь часть нас, — добавляет он, снова переводя взгляд на меня. — Бар тоже твоё пристанище. Если захочешь, приходи.
Я бросаю на него быстрый взгляд, но он не смотрит на меня. Его глаза устремлены вперёд, на дорогу, но я чувствую, что он хочет что-то сказать.
— Разве у меня есть выбор? — хмыкаю я, чуть усмехнувшись. — Теперь мне придётся следить, чтобы ты вообще хоть когда-либо возвращалась домой, а не ночевала в баре или где-нибудь ещё.
Его губы чуть приоткрываются, но слова не слетают с языка. Он молчит, и тишина становится почти оглушительной. Я сжимаю в руках металлическую бирку, которая уже нагрелась от моего прикосновения.
Я знала его немного, но успела понять его и увидеть его настоящего, до этого взрыва. Чувствует ли он что-то подобное? Может, он страдает, но не показывает виду? Я не знаю.
Дамиан продолжает молчать, его взгляд прикован к дороге. Но я чувствую, что он хочет заговорить. Слова вертятся у него на языке, но не могут вырваться наружу. Это совсем не похоже на него — обычно он говорит всё, что думает, не стесняясь. Но сейчас он словно застрял в своих мыслях, не в силах произнести ни слова.
Я смотрю на него, пытаясь понять, что происходит. Его лицо остаётся непроницаемым, но я вижу, как его плечи чуть дрожат, будто он борется с чем-то внутри себя. Я хочу спросить его, что происходит, но боюсь разрушить этот хрупкий момент.
Молчание становится невыносимым. Я сжимаю бирку ещё сильнее, чувствуя, как её острые края впиваются в мои пальцы. Но я не отпускаю её, словно она может защитить меня от того, что происходит внутри меня и него.
Проходит ещё несколько секунд, наполненных напряжённой тишиной в машине, словно время замерло, ожидая, что будет дальше. Ветер за окном свистит, как будто шепчет свои тайны, а фары выхватывают из темноты лишь фрагменты города, который кажется чужим и незнакомым.
И наконец он произносит тихо, словно боится, что слова могут рассыпаться в воздухе, как песок:
— Я должен кое-что сказать...
Я отрываю взгляд от окна, где тени домов пляшут, как призраки, и поворачиваюсь к нему. Его лицо — маска сосредоточенности, но глаза выдают бурю, которую он пытается скрыть. Губы сжаты чуть крепче, взгляд устремлён вперёд, но в нём нет привычной твёрдости. Он выглядит так, будто готов упасть, если отпустит руль.
Я жду. Не давя, не приказывая. Просто жду, когда он сможет сказать это сам. Его пальцы на руле дрожат, как листья на ветру, и я понимаю, что это не просто слова. Это признание, которое он боится произнести вслух.
Он выдыхает, прикрыв глаза, будто пытается собрать в себе смелость. В его голосе звучит что-то странное, почти неуверенно:
— Может это совсем странно сейчас слышать... но...
Слова застревают в горле, как ком, и он замолкает. Его взгляд падает на меня, и я вижу в нём что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее. Он смотрит на меня пронзительно серьёзно, как будто хочет, чтобы я поняла всё без слов.
Я хочу отвести взгляд, заткнуть его, пока он не сказал глупость. Сейчас не время для этого, не время для чувств. Но я не могу. Ком застревает где-то глубоко в горле, и я лишь смотрю на него, ожидая его слов.
— Я не могу... просто стоять в стороне. Я больше не могу притворяться, что это просто работа...
Его голос становится тише, почти шёпотом, словно он боится, что его услышат.
— Когда я увидел тебя в том дыму... с закрытыми глазами... Я сломался. На мгновение всё исчезло — приказы, правила, честь мафии... Осталась только ты.
Он делает паузу, будто боится продолжить. Его пальцы сильнее сжимают руль, как будто это может помочь ему справиться с бурей внутри.
— И если скажешь, что это глупо — я приму это. Но знай... Ты уже давно не просто напарница для меня. Ведь те слова, которые я сказал тебе в том сгоревшем доме, были не уловкой, и ты это понимаешь, даже если не хочешь признавать.
Машина едет дальше, но тишина в салоне становится ещё более ощутимой. Дамиан снова смотрит на дорогу, но теперь его пальцы дрожат, как капли дождя на стекле.
И вот он всё-таки произносит слова, которые ударяют по моему сознанию, как удар молота. Это глупость, это безумие, но это то, что он должен был сказать.
— Ты уже давно не просто напарница. Ты стала для меня чем-то большим.
Его голос звучит тихо, почти нежно, но в нём всё равно чувствуется сталь. Я медленно поворачиваюсь обратно к окну, чувствуя, как сердце сжимается в груди. Я хочу сказать ему то же самое, но понимаю, что это может всё разрушить.
Город мелькает за стеклом, яркий, жестокий, знакомый, но сейчас он кажется мне чужим. Где-то вдали уже ждёт 19:27, но сейчас... Сейчас я просто живу этот момент. С ним.
Я только недавно встала с больничной койки, но ноги всё ещё дрожат, как будто я не до конца оправилась от болезни. Тем не менее, я снова куда-то еду, и на этот раз риск для меня особенно велик. Но я чувствую себя в полной безопасности. Я не одинока, как думала раньше. Теперь я точно знаю, что это так.
— Я знаю, что ты хорошо знал Виктора, — говорю я, когда мы наконец-то прибываем на место. — И понимаю, что он стал таким не просто так. Ты боишься, что когда-нибудь не выдержишь и станешь похожим на него. Но если ты забудешь себя в этом хаосе, я сделаю тебе фотоальбом.
Он останавливает машину и выключает мотор. Несколько секунд он просто сидит, глядя на свои переплетённые пальцы на руле. Затем медленно поворачивает голову ко мне. Его глаза тёмные, но не от гнева. В них что-то глубже. Как будто я только что сказала всё, что у него на уме. Как будто вырвала из его сердца слова, которые он никогда, возможно, не сможет произнести вслух.
— Фотоальбом? — шепчет он почти с усмешкой, но я вижу, что он не шутит. Каждое слово он чувствует кожей.
— Тогда обещай… что будешь первой в нём, — добавляю я.
Прежде чем я успеваю ответить, он открывает дверь машины.
— Пора идти, — коротко бросает он.
Ветер хлопает по окнам, а за горизонтом начинают мерцать первые звезды. 19:27 на часах. Я улыбаюсь и выхожу из машины. Теперь я сказала всё, что могла сказать в этот момент. Беру свою сумку и оглядываюсь вокруг, пытаясь понять, где мы находимся.
Меня встречает холодный воздух, пробирающийся под одежду. Свет луны едва пробивается сквозь густые облака, и окружающий пейзаж кажется почти чёрно-белым. Лес тянется до самого горизонта, покрытый мхом и старыми, покосившимися деревьями. По обеим сторонам дороги стоят старые деревянные дома, давно заброшенные и забытые. Их окна разбиты, а двери давно сгнили.
И в самом конце этого пути я вижу огромный старый лагерь. Он выглядит заброшенным, но что-то в нём вызывает странное чувство тревоги. Что-то, что заставляет сердце биться быстрее, а спину покрываться мурашками.
Дамиан идёт рядом, молча, но его взгляд не отходит от меня ни на мгновение. Его тёмные глаза, словно глубокие озёра, отражают лунный свет, но в них таится нечто большее — тревога, сосредоточенность и, возможно, тень сомнения. Я чувствую, как его рука, спрятанная в кармане, сжимается, выдавая его внутреннее напряжение.
— И что нам нужно понять, приехав сюда? — спрашиваю я, делая пару шагов к домам. — Это ведь может быть ловушка...
Мой голос звучит глухо, но твёрдо, как будто я пытаюсь убедить не только его, но и саму себя. Дамиан останавливается, чуть впереди, словно хочет идти первым. Его фигура выделяется на фоне тёмных силуэтов домов, и в этот момент я замечаю, как его взгляд падает на окно одного из зданий.
— Может, — коротко отвечает он, не отводя глаз от окна. — Но Виктор не оставил бы координаты просто так... Тем более тебе. Он что-то хотел показать. Скрыть или... передать.
Мой взгляд скользит по окнам домов — пустые, чёрные провалы, словно бездонные ямы, поглощающие свет луны. Но одно из них выделяется. В одном из окон на втором этаже горит слабый свет — едва заметный, но живой, как тлеющий уголёк в ночи. Это не луна, не отражение в окне, и это не может быть случайным.
Дамиан замечает это одновременно со мной. Его взгляд мгновенно становится острым, как лезвие ножа.
— Кто-то там есть... — шепчет он, и его голос звучит как предупреждение.
Мы переглядываемся, молча, но в этом молчании есть нечто большее — понимание, что это не конец пути, а только начало чего-то большего. Я указываю на окно и направляюсь к свету, чувствуя, как внутри меня растёт решимость.
Дамиан хватает меня за руку — не грубо, но твёрдо, будто хочет остановить, но в то же время и удержать.
— Подожди, — шепчет он. — Свет включился после того, как мы подошли. Это ловушка... или вызов.
Он оглядывается по сторонам: сломанные доски, тени между домами, ветер, шепчущий среди обрывков проводов на столбе. В этом безмолвии есть что-то зловещее, как будто сама ночь затаила дыхание. Дамиан достаёт пистолет, и я вижу, как его рука дрожит.
— Я иду первым, — говорит он почти приказным тоном, но в его голосе я слышу тень сомнения. — И если что-то пошло не так... беги без меня.
Его слова звучат как клятва, как обещание, которое он готов выполнить, даже если это будет стоить ему жизни. Я хочу возразить, но слова застревают в горле. Мы движемся вдоль стены к зданию, и каждый шаг кажется мне вечностью.
Темно. Тихо. До звенящего напряжения. Но когда мы почти у входа, я слышу скрип. Дверь приоткрыта на пару сантиметров, как будто её ждали именно нас.
— Нет, я иду первой. А ты, если что, беги, — говорю я, ступая вперёд. Он оставил мне этот путь, и если я буду прятаться за чужой спиной, не смогу пройти его до конца. Я желаю сделать первый шаг. Пистолет направлен вперёд, и я готова выстрелить в любую секунду.
Он не спорит. Дамиан замирает, его глаза внимательно следят за мной. Затем он отпускает мою руку, словно понимая: это мой путь, мой шаг, моя боль и моя правда. Он следует за мной, молча, как тень, как щит, но теперь уже не ведущий.
Я переступаю порог. Внутри старый деревянный пол скрипит под моими ногами, словно жалуясь на каждое моё движение. Пыль в воздухе поднимается, как призраки прошлого, напоминая о том, что здесь что-то произошло. И снова этот свет... слабый, мерцающий, исходящий с верхнего этажа. Он кажется живым, как будто дышит вместе со мной.
На стене я замечаю граффити: "Не все мертвы, потому что умерли". Эти слова пронзают меня, заставляя задуматься о том, что скрывается за ними. Ниже, еле заметно, выцарапано имя:
Виктор.
Я делаю ещё шаг и слышу шорох сверху. Кто-то дышит. Ждёт меня там давно... Я поднимаю пистолет выше, готовая увидеть то, что он хотел мне показать.
Выдыхаю и ступаю на первую ступеньку лестницы. Скрипучие ступени едва выдерживают даже мою хрупкую тяжесть. Чувствую, что Дамиан идёт следом, но он держится чуть в отдалении, словно не хочет вмешиваться.
Спокойная тишина разбивается только тихим скрипом старого дерева и короткими, рваными вдохами где-то сверху. Я уже почти на месте... И останавливаюсь на несколько секунд, переведя дыхание.
Убираю фонарь и ставлю палец на курок. Наконец, захожу, переступаю порог комнаты.
Фонарь мягко освещает старый письменный стол, покрытый тонким слоем пыли, которая, кажется, хранит в себе воспоминания прошлого. На столе лежит фотография, та самая, что я видела раньше. Женщина и ребёнок, но теперь я понимаю, что это не просто снимок. Это страница из альбома, открытая и ждущая своего часа.
Рядом с фотографией я замечаю аккуратно приколотую записку. Её почерк незнаком, но слова, написанные на бумаге, пронзают меня, как острый клинок:
"Если читаешь это... значит, я уже не могу сказать сам. Сожги всё, если хочешь жить дальше. Но если решишь идти до конца... включи проектор."
Я оглядываюсь и вижу в углу старенький кинопроектор. Плёнка уже вставлена, и её тусклый блеск напоминает мне о чём-то важном, что я не могу вспомнить. Этот аппарат ждёт лишь одного движения, чтобы открыть правду, которую я, возможно, не готова узнать.
Дамиан, молча наблюдавший за мной, подходит ближе. Его присутствие ощущается как тихий шёпот в темноте. Он ставит руку на стену рядом с моим плечом, словно защищая меня от чего-то, что я ещё не осознала.
— Решать тебе, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Но знай — после этого пути назад не будет.
Его слова звучат как предупреждение, но в то же время они дают мне свободу выбора. Я стою посреди комнаты, палец всё ещё на курке, но теперь я чувствую не страх, а тяжесть выбора. Правда манит меня, как свет в конце туннеля, но я не уверена, готова ли я к этому.
Проектор молчит, его механизм затаил дыхание, словно ожидая моего решения. Фотография смотрит на меня, её взгляд полон тайн и загадок. Имя Виктора будто горит в темноте, как светлячок, указывающий путь.
Дамиан отходит к окну, его силуэт становится почти невидимым в лунном свете.
— Я прослежу за входом, — говорит он, не оборачиваясь. — Если захочешь знать... включи его. Если нет... я вынесу тебя отсюда, и больше никто не будет тревожить твой покой.
Его слова звучат одновременно как угроза и обещание. Я чувствую, как тишина давит на меня, словно невидимая рука, сжимающая моё сердце. Плёнка в проекторе шелестит, как будто дышит, и этот звук напоминает мне о том, что время не ждёт.
Я стою между прошлым и свободой, между болью и покоем. Моё сердце бьётся в такт с тиканьем часов, и я понимаю, что пришла сюда только ради одного — узнать правду. Если эта правда поможет хоть кому-то, я сделаю это.
Я беру фотографию и иду к проектору. Мои пальцы дрожат, но не от страха, а от волнения. Я нажимаю кнопку, и комната погружается в полумрак. Проектор начинает тихо жужжать, и на экране появляется изображение, которое я никогда не забуду.
Проектор затарахтел, словно древний механизм, пробуждающийся от долгого сна. Его гул напоминал шум далёкого прибоя, а затем из его недр донёсся тихий, но зловещий скрежет. Плёнка внутри заскользила, как змея, пробиваясь сквозь линзу с тихим шуршанием, похожим на шорох сухих листьев. На чистой стене, как по волшебству, возникла картина из прошлого, словно оживший сон.
Чёрно-белые кадры ожили, наполняя комнату тихим, будто из другого мира, звуком старого кино. Звук был таким слабым, что казалось, его можно уловить только на грани слуха. Свет от экрана мягко скользил по стенам, освещая углы и тени, создавая причудливые силуэты, которые будто танцевали в такт музыке, которой не было.
На сцену вышел мальчик лет десяти-двенадцати. Его худое тело было облачено в старую военную форму, которая сидела на нём, как на чужом. Форма, измятая и изношенная, висела на нём, словно пытаясь скрыть его истинную сущность. Волосы цвета воронова крыла спадали на лоб, затеняя лицо, но не скрывая его пронзительного взгляда. Глаза — взрослые, проницательные, полные мудрости, которая не должна была быть у ребёнка, — смотрели прямо в камеру, словно видя её насквозь, как будто она была всего лишь хрупким стеклом, которое могло разбиться от одного его взгляда.
Я нахмурилась, узнавая в этом мальчике Виктора. Его лицо было знакомо, но теперь оно выглядело иначе — более зрелым, более уставшим. Аккуратно присев на грязный от пыли стул, я приготовилась к тому, что меня ждёт. Мои пальцы сжались в кулаки, а сердце забилось быстрее, как будто предчувствуя что-то важное.
Он стоял прямо, плечи расправлены, как будто пытался удержать весь мир на своих хрупких плечах. Его поза была напряжённой, но в ней чувствовалась решимость. Лицо было обращено к камере, и он смотрел на неё с такой сосредоточенностью, будто она была его единственным спасением в этом мире хаоса. Несколько секунд он молчал, его губы сжаты, а взгляд метался, словно он искал что-то важное, что-то, что могло ускользнуть в тени объектива. Наконец, его губы дрогнули, и он начал говорить, его голос звучал чуть глуше, чем обычно, но в нём была сила, сила человека, который уже многое пережил.
— Я много пережил, — произнёс он, и в его словах прозвучала горечь, как будто каждое слово было пропитано болью. — Всё это было так давно, но кажется, что прошло всего мгновение.
Кадры на экране замелькали, как будто кто-то пытался ускользнуть от воспоминаний. Вот он стоит на плацу — один среди многих мальчишек в одинаковых формах. Их лица были бледными от голода, а глаза — уставшими, словно они уже давно потеряли надежду. Палки вместо рук, и в каждом их движении сквозила усталость, как будто они были призраками прошлого. Виктор выглядел старше своих лет, его губы были сжаты в тонкую линию, а плечи напряжены, как будто он пытался удержать весь мир. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, словно он искал в этом хаосе что-то важное, что-то, что могло дать ему надежду.
Прошло несколько мучительных секунд молчания, но когда Виктор снова заговорил, его голос дрожал, как будто он пытался сдержать слёзы.
— Чувствую... что должен объясниться, — произнёс он, его слова звучали неуверенно, но в них была решимость.
— Да уж, лучше расскажи, — сказала я, мой голос звучал холодно, но в нём слышалась тревога.
Внезапно сзади послышались тихие шаги. Я обернулась и увидела Дамиана, стоящего в тени. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась тревога, словно он предчувствовал что-то плохое.
— Он не услышит, — тихо сказал он, его голос был едва слышен, но в нём звучала уверенность.
— Но это его последний шанс рассказать свою правду, — ответила я, не отрывая взгляда от экрана, где Виктор продолжал говорить.
Слова Виктора сорвались с губ, как будто он говорил не для меня, а для самого себя, как будто он разговаривал с призраками прошлого.
— Я знал... ты придёшь, — произнёс он, его голос звучал глухо, но в нём была сила. — Ты всегда приходишь туда, куда никто не осмеливается.
Его взгляд стал глубже, словно он смотрел не на плёнку, а в самую душу.
— Ты не закончила то, что начал я... — добавил он, его голос дрогнул, но в глазах мелькнула искра, как будто он нашёл в себе силы для борьбы.
Картинка резко прервалась, и проектор начал жужжать тревожно, как будто предчувствуя что-то недоброе. Я услышала, как Дамиан схватил меня за руку.
— Кто-то идёт снаружи! — прошептал он, его голос звучал напряжённо, как будто он боялся, что нас услышат.
Я слышала его слова, но не могла сдвинуться с места. Я должна была досмотреть. Я должна была узнать правду.
— Выходи первым и уходи. Я сейчас присоединюсь, — приказала я строгим тоном, мой голос звучал уверенно, но в нём чувствовалась тревога.
Дамиан не переспросил, он понял, что спорить бесполезно. Его губы сжались в тонкую линию, но он кивнул, как будто принимая свою судьбу.
— Понял, — сказал он.
Раздавшийся с улицы крик подтвердил его слова. Кто-то уже был внутри здания, и их шаги становились всё ближе. Я поджала губы и крепче сжала пистолет, который был у меня в руке. Я продолжала смотреть на экран, но теперь передо мной был не мальчик. Это был Виктор. Настоящий.
Он сидел за столом, одетый в гражданскую одежду, но шрамы, которые покрывали его руки и лицо, говорили о том, что он прошёл через многое. Его глаза были пустыми, словно внутри него давно ничего не осталось. В них не было ни надежды, ни страха, только пустота.
Я почувствовала, как моё сердце сжалось. Я должна была что-то сделать, но не знала, что именно.
Он смотрит прямо в камеру… и говорит:
— Ты думаешь, я стал монстром?.. Нет. Я просто перестал притворяться.
Пауза. Его голос звучит глухо, но в нём чувствуется решимость. Камера слегка дрожит, словно пытаясь уловить каждое его слово.
— Я уничтожал тех, кто продавал детей... кто торговал оружием на чужой крови... кто делал из невинных солдат без имени... Я наказывал их. И я знал — однажды они доберутся до меня… Но мне нужно было спрятать правду… передать её тому, кто поймёт... Передать тебе.
Картинка резко дергается, словно кто-то грубо выдернул плёнку. На экране появляется файл: карта с несколькими отметками. Документы. Имя — «Монтеро». Подпись: "Все грехи лежат на одном человеке".
А потом последняя фраза:
— Убей его. Не ради мести. А ради тех, кого больше нет…
Камера гаснет, погружая зрителя в кромешную тьму. Слышно только жужжание проектора да шаги, эхом разносящиеся по пустому помещению. Шаги уже на лестнице.
Я напряжённо смотрю на экран, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Это не конец. Это призыв. И я больше не смогу отступить.
Понимаю, что времени осталось совсем мало. Быстро вынимаю кассету с файлом и кладу её в карман. Затем буквально лечу по тёмной пожарной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Дамиан уже ждёт меня внизу, в узком переулке. Его силуэт выделяется на фоне тусклого света уличных фонарей. Взгляд напряжён, но он всё ещё держит оружие наготове.
— Всё? — тихо спрашивает он, не сводя глаз с окна здания.
Его лицо выглядит встревоженным, но в глазах горит решимость. Я киваю, чувствуя, как адреналин разливается по венам.
Сзади раздаётся выстрел, и пуля с глухим звуком впивается в потолок. Это предупреждение или промах? Я не успеваю об этом подумать, как спрыгиваю со второго этажа на холодную землю. Дамиан уже рядом, и я быстро добегаю до машины, не дожидаясь, пока в мою спину прилетит уже не холостая пуля.
Залетаю в автомобиль, и дверь захлопывается за секунду до нового выстрела. Пуля с визгом рикошетит от кузова, оставляя на металле глубокий след.
Дамиан резко бросает внедорожник вперёд, и колёса срываются с места, поднимая клубы пыли и гравия. Двигатель ревет, словно дикий зверь, готовый разорвать преграды на своём пути.
— Держись! — кричит он, его голос дрожит от напряжения, но в нём звучит уверенность, которая передаётся мне.
Заднее стекло со звоном трескается от ещё одного выстрела. Пуля царапает металл, оставляя на нём неровные следы. Я инстинктивно прижимаюсь к сиденью, чувствуя, как адреналин обжигает кровь. Но рука уже тянется к карману моей куртки, и я с облегчением нащупываю кассету. Она на месте, и это даёт мне силы.
Через зеркало заднего вида я вижу силуэты у дома. Их трудно разглядеть, но я успеваю заметить, что их двое или трое. Они двигаются быстро, почти бесшумно, словно тени. Я не могу их опознать, но что-то в их походке кажется мне знакомым. Как будто... как будто это Виктор.
— Они знают… что мы нашли правду? — спрашиваю я, почти шёпотом, словно боюсь, что мой голос выдаст нас.
Дамиан молчит. Его лицо напряжено, но в глазах я вижу решимость. Он не отвечает, но его молчание говорит больше, чем любые слова. Он сильнее давит на газ, и внедорожник ускоряется.
Город проносится мимо, словно размытое пятно. Свет фонарей превращается в полосы, которые мелькают перед глазами, как вспышки. Я чувствую, как ветер бьёт в лицо, и это помогает мне сосредоточиться. Внутри меня рождается новая решимость.
Теперь я не просто иду за ответом. Я иду, чтобы заменить его.
Когда мы наконец отрываемся от погони и выезжаем на главное шоссе, я чувствую, как напряжение отпускает меня. Я отряхиваюсь от пыли и осколков стекла, которые застряли на моих плечах и коленях. Выдыхаю, и это первый глубокий вдох за долгое время.
Дамиан резко тормозит, выезжая на оживлённое шоссе. Город просыпается, и утренние лучи солнца пробиваются сквозь облака. Люди жмутся к тротуарам, пытаясь избежать столкновения с машинами, которые проносятся мимо. Лёгковые автомобили, грузовики, автобусы — всё сливается в единый поток, который кажется бесконечным.
Несколько секунд мы сидим в тишине, слушая шум города. Затем Дамиан вдруг выдыхает и начинает смеяться. Его смех звучит неожиданно, но в нём есть что-то искреннее.
— Так вот что значит работать в паре, — говорит он, его голос звучит мягко, почти расслабленно.
— Что весело? — спрашиваю я, пытаясь скрыть удивление.
Я достаю из кармана кассету, которую всё ещё держу в руках. Она кажется маленькой и хрупкой, но в ней заключена вся наша надежда.
— Тут какой-то файл, надо его открыть и посмотреть… свою новую цель, — говорю я, крутя кассету в руках. — И точно в отпуск…
— Точно в отпуск, — повторяет Дамиан, улыбаясь чуть шире.
Впервые с начала нашего разговора он выглядит действительно расслабленным. Его плечи опускаются, а в глазах появляется блеск, которого я раньше не видела. Он поворачивается ко мне и смотрит с искренним одобрением.
— Ты отлично справилась, — говорит он. Его голос звучит мягко, но в нём всё ещё чувствуется уважение. — Судя по всему, ты действительно знаешь, что делаешь.
Он указывает на кассету в моих руках.
— Думаешь, это поможет нам найти человека, о котором он говорил?
— Если не это, то я понятия не имею, о ком он говорил, — отвечаю я, чувствуя, как раздражение начинает подниматься внутри меня. — Чёрт, ненавижу я эти загадки. Я вам что, кроссворд разгадываю? Я сначала делаю, потом думаю. Делай-думай, делай-думай.
Дамиан смеётся снова, но на этот раз его смех звучит тепло и дружески.
Дамиан хмыкает, его взгляд скользит по мне с лёгкой насмешкой, но в нём сквозит и тень беспокойства. Он замечает то, что я не всегда вижу в себе сама.
— Я заметил за тобой это качество, да, — произносит он, и в его голосе слышится намёк на одобрение, но следом звучит предостережение. — Но ты ведь понимаешь, что эта кассета может быть опасна? Даже сейчас она уже стоила тебе почти жизни. Кто-то из них очень хочет её заполучить.
Я замираю на мгновение, обдумывая его слова. В голове мелькают образы тех, кто может охотиться за этой кассетой. Их лица размыты, но я чувствую, что за ними скрывается нечто тёмное и зловещее.
— Её хотят получить, потому что там, скорее всего, доказательство вины этого человека и его личность. Если я правильно поняла, они из Монтеро... кто-то очень хорошо скрывает своё прошлое. Надо ехать к Изи. Только нужно заехать ему за едой, хорошо?
Дамиан хмыкает в ответ, его взгляд становится серьёзным. В нём снова смешиваются одобрение и беспокойство, словно он всё ещё опасается, что я могу снова сделать какой-то глупый шаг. Но наконец он кивает с намёком на понимание.
— Ты права. Изи должен что-то знать и помочь распознать кассету.
Он сжимает руль, и машина резко выруливает на съезде в соседний район. Мы едем по узким улочкам, окружённым старыми домами, которые выглядят так, будто время их не пощадило. В воздухе витает запах выхлопных газов и чего-то ещё, неуловимого, но тревожного.
Я держу в руках небольшой обед из кафе — сэндвичи, запечённая картошка и стакан горячего кофе. Этот завтрак кажется мне символом надежды и устойчивости в этом хаосе. Я переступаю порог магазина техники и электроники, и двери со звоном открываются, пропуская нас внутрь.
Небольшое помещение встречает нас полумраком и пылью. Свет от единственной лампочки, свисающей с потолка, едва пробивается сквозь слой грязи на окнах. Воздух насыщен запахом старой техники, проводов и пыли, который кажется почти осязаемым. В углу стоит старый компьютер, его экран покрыт паутиной трещин, а рядом с ним — несколько полок, уставленных различными гаджетами и аксессуарами.
Прямо перед нами стоит небольшой знакомый прилавок, за которым уже сидит Изи, одетый в тёмные джинсы и чёрную футболку. Его волосы, обычно растрёпанные, сейчас аккуратно уложены, а на лице играет лёгкая тень улыбки, но в глазах скрывается сосредоточенность, готовая в любой момент смениться настороженностью.
— Что-то мне подсказывает, что у вас есть кое-что интересное для меня, — произносит он, его голос звучит уверенно, но с лёгкой ноткой загадочности.
Я протягиваю ему бумажный пакет, внутри которого лежит сэндвич, и чашку кофе, источающую тёплый аромат. Изи берёт сэндвич и откусывает большой кусок, его лицо на мгновение озаряется одобрением. Он делает глоток кофе, наслаждаясь вкусом, а затем переводит взгляд на кассету, которую я держу в руках.
— Ода, только сейчас дело касается только нас троих. Ясно? Никому докладывать не нужно. Это правда очень опасно, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно.
Я сажусь в соседнее кресло, придвигаясь ближе к Изи, и достаю из кармана кассету с файлом. Она выглядит старой, её поверхность покрыта пылью и царапинами, но я знаю, что внутри неё скрывается нечто важное.
Изи с любопытством разворачивает пакет, откладывает его на стойку и осторожно берёт кассету в ладони. Его пальцы слегка дрожат, но он старается не показывать своего волнения. Он внимательно смотрит на меня, его взгляд полон вопросов, но я знаю, что он готов помочь.
— Понял, — наконец произносит он, его голос звучит твёрдо, но в нём всё ещё слышится нотка сомнения. Он аккуратно поворачивает кассету между пальцами, словно пытаясь почувствовать её энергию.
Его глаза загораются интересом, когда он наконец смотрит на кассету. Он выглядит очень сосредоточенным, его лицо становится серьёзным, а губы слегка поджимаются.
— Что там такое? — спрашивает он, его голос звучит чуть тише, почти шёпотом.
— Информация о человеке и о том, что он сделал, — отвечаю я, стараясь говорить как можно более спокойно. — И этот человек, скорее всего, предатель... Поэтому я и прошу не распространять наш разговор.
Изи кивает, его взгляд становится ещё более сосредоточенным. Он аккуратно кладёт кассету на стойку и начинает возиться с магнитофоном, пытаясь заставить его работать. Его пальцы быстро скользят по кнопкам, но кассета, кажется, не хочет оживать.
Проходит несколько секунд молчания, наполненных напряжением. Я сижу, прижав колени к груди, и внимательно слежу за каждым движением Изи. Его лицо становится всё более сосредоточенным, а руки начинают дрожать от нетерпения.
Но наконец-то звук раздаётся, и на чёрном фоне появляется нечто странное и таинственное: старая, пожелтевшая плёнка, словно вырванная из времени, дрожит в воздухе, как призрак. Искажённый фон, мерцающие полосы, как следы далёких молний, создают ощущение, что перед нами не просто запись, а нечто большее — архив забытых тайн.
Внезапно за звуками треска слышится чьё-то резкое, тяжёлое дыхание. Оно вырывается из темноты, как будто кто-то долго бежал, преодолевая не только километры, но и собственные страхи. Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, кто же этот человек, пока прислушиваюсь к его прерывистым вдохам и выдохам. Дыхание звучит громко и прерывисто, как будто он находится на грани между жизнью и смертью. Оно наполняет всё помещение, словно вязкий туман, и с каждым новым вдохом он становится всё ближе, будто сам воздух тянет его ко мне.
И вдруг он произносит что-то тихо, почти шёпотом, как будто боится быть услышанным. Первое слово неразборчиво, словно потерянное в тумане, но последняя фраза звучит чётко, как удар молота:
— Я знаю, что ты найдёшь это, солнце.
Эти слова пронзают меня, как электрический разряд. Внутри всё замирает, время останавливается. Только один человек так называл меня — тот, кого я давно потеряла. Я буквально приклеиваюсь взглядом к экрану, пытаясь понять, что это значит. Может, это просто совпадение? Может, просто случайность? Но сердце отказывается верить.
Секунды тянутся бесконечно, как вязкая смола. Тишина давит на уши, словно тяжёлая плита, а сердце бешено стучит в груди, как будто пытается вырваться наружу. И в этот момент снова раздаётся резкое щёлк-щёлк. Изображение мерцает сильнее, как будто само время пытается вырваться из своих оков.
И вдруг… На экране появляется лицо. Теперь я вижу его так же, как и все в этой комнате. Это он. В тусклом свете видно, что его лицо выглядит чуть бледнее, чем я запомнила — словно тень прошлого, пробивающаяся сквозь пелену времени. Но губы, глаза, черты лица — это неоспоримо его лицо. Он выглядит уставшим, измождённым, как будто сам мир давил на его плечи. Его взгляд устремлён прямо в камеру, как будто он разговаривает со мной, как будто он видит меня.
Но слова легко узнаются.
— Привет, Лаура, солнце...
Моё дыхание замирает, словно кто-то перекрыл мне кислород. В голове — звенящая пустота, в которой вспыхивают обрывки воспоминаний: запах сирени в саду, белый забор, его руки на моих плечах. Его голос, такой знакомый, такой родной, пронзает меня, как удар молнии. Я не могу пошевелиться, моё тело будто превратилось в камень. Сердце колотится так сильно, что кажется, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Я одна выбежала из дома, одна спаслась, но этот голос, этот шёпот из прошлого, заставляет меня сомневаться. А если Виктор сказал, что уже пытался отомстить... Что тогда?
Внутри меня всё холодеет. Душа, кажется, вылетела из тела, оставив после себя лишь пустоту. Время будто застыло, секунды тянутся бесконечно, как густая смола. Воздух вокруг пропитан болью, которая осела внутри меня, как тяжёлый, свинцовый груз.
И вдруг я слышу его голос снова. Он звучит так близко, словно он стоит рядом, но его нет.
— Прости, что не смог быть с тобой. Прости, что не смог защитить. Но я знаю... Знаю, что ты закончишь то, что не успели мы с Виктором.
Я не могу пошевелиться, мои глаза прикованы к экрану, будто я боюсь упустить хоть одно слово. Изи замер, Дамиан тоже. Время словно остановилось, но этот голос, как шепот из другого мира, разрывает тишину.
— Ты была моим светом, когда мир погрузился во тьму. А теперь... Ты должна стать огнём для тех, кого больше нет.
Он делает паузу, и даже старая плёнка, кажется, затаила дыхание, словно боится нарушить этот момент.
— Найди его... Настоящего отца Монтеро. Он скрывается за именем "Гийом". Но это не человек... Это демон в коже священника.
Изображение начинает меркнуть, как будто кто-то медленно закрывает шторку на окне. Последнее, что он говорит, почти шёпот, но я слышу его отчётливо:
— Не бойся быть жестокой. Бойся остаться равнодушной.
Экран гаснет, и комнату разрывает тишина, как удар молота, который раскалывает камень. Я всё ещё сижу неподвижно, как статуя, вглядываясь в темноту. Свет. Пламя. Отец Монтеро. И имя: Гийом.
Я понимаю, что пути назад нет.
Гаснет свет, и я погружаюсь в пустоту. Я стараюсь пошевелиться, как будто надеясь услышать что-то ещё, но всё остаётся безмолвным. Лишь слабый писк оборудования наполняет комнату, в которой все уставились на меня с выражением глубокой задумчивости, словно я – загадка, которую никто не в силах разгадать.
Вокруг слишком тихо. Даже моё дыхание кажется чужим, словно оно не принадлежит мне. Слёз нет. Крика – тоже. Только глухая пустота внутри, там, где раньше было что-то живое. Но потом я чувствую тепло. Дамиан кладёт руку на спинку стула рядом с тобой – не трогает, но держит, словно якорь в этом бушующем океане воспоминаний.
Изи первым нарушает молчание:
— Он знал... что ты найдёшь это... и хотел, чтобы ты продолжила...
Я медленно поворачиваюсь к окну. Улица за стеклом живёт своей жизнью: люди спешат куда-то, машины гудят, словно неутомимые пчёлы. Этот мир не остановился для тебя, но ты уже не та. Тот человек в видео... Этот священник по имени Гийом... Всё началось с него.
И голос внутри меня становится всё громче: — Он должен умереть.
Я поднимаюсь. Медленно. Стул скрипит под моим весом, как будто прощаясь с прошлым. Руки опускаются по бокам, словно два крыла, готовые унести меня в новую реальность.
— Я знаю его церковь, — первые слова после долгого молчания звучат хрипло, словно раненый шёпот. — Завтра он служит вечерню... Я приду во время молитвы...
И тогда мы все понимаем: это больше не месть. Это исполнение обещания отцу, который пожертвовал собой, чтобы спасти её. Она пришла за правдой? Нет. Она пришла забрать своё имя обратно.
Я делаю шаг не говоря ни слова, выхожу. Холодный воздух ударяет в лицо, как пощёчина, заставляя меня вдохнуть полной грудью. Хочется почувствовать этот мир, не могу дышать, мне нужно подышать или выпить, или закурить – всё что угодно, лишь бы почувствовать хоть немного спокойствия. Дрожащими руками ищу в карманах куртки сигареты, но их нигде нет. Это приводит меня в панику, поэтому я закрываю лицо руками и сажусь на корточки рядом с магазином.
Дверь за мной тихо хлопает, и звуки города сразу окутывают меня с новой силой. Тело, словно в сопротивлении, и руки, словно не слушаются.
Паниковатый поиск не суждено длиться долго. Тепло руки вдруг накрывает мое плечо, а Дамиан присаживается рядом.
— Тише. Я рядом.
Он смотрит на меня, и его глаза полны беспокойства — может быть, даже немного страха за моё состояние. Но когда я спрашиваю о сигарете, он меняется.
Дамиан кивает, тянется к карману и выуживает пачку сигарет.
— Вот.
Руки его тоже слегка подрагивают, когда он достаёт сигарету и протягивает её мне. Я беру её, кладу в рот, и первая затяжка наполняет лёгкие никотином, выравнивая дыхание.
— Вот значит кто это сделал... никогда бы не подумала, а он ещё и жив... и я должна его убить.
Я думаю, что за такое короткое время я убила слишком много своих старых друзей и близких. Слишком много воспоминаний и дыр в груди. Но моё лицо ничего не выражает, и я лишь делаю следующую затяжку.
Дым вырывается из моих губ — медленно, как будто вытягивая что-то тяжёлое изнутри. Я смотрю вперёд, но глаза уже не пустые. В них — огонь.
Дамиан сидит рядом, не перебивая. Он знает: сейчас я не просто курю... я решаю.
— Рано или поздно... всё возвращается, — говорит он тихо. — Имена, лица... голоса тех, кто молчал за стенами дома... Они звучат громче теперь.
Я киваю.
— Я больше не могу прятаться за темой "не знаю". Не после этого.
Следующая затяжка — глубже. Дольше. Дым вьётся вокруг нас, создавая иллюзию спокойствия, но внутри меня бушует буря эмоций. Я поднимаю глаза на Дамиана, и вижу в его взгляде понимание и поддержку.
— Спасибо, — шепчу я.
Он кладёт руку на моё плечо, и я чувствую тепло его прикосновения. Это тепло проникает сквозь одежду, согревая душу. Мы молчим, каждый из нас погружён в свои мысли, но в этом молчании я чувствую поддержку и уверенность, что не одна.
А потом я отбрасывала окурок и поднималась на ноги. Тени от деревьев ложились на траву, словно старались скрыть следы моего пребывания. Воздух был прохладным, но в нем чувствовалось дыхание приближающейся весны. Я смотрела на небо, усыпанное звездами, и думала о том, как много изменений принесет завтрашний день.
— Завтра вечерня, — прошептала я, обращаясь к тишине ночи. — Я войду в церковь, и когда он начнет молиться... Я убью его посреди алтаря...
Голос мой звучал ровно, холодно, но внутри уже не было сомнений. Это будет святость нового рода... Я встала и направилась к машине. Я больше не хотела помнить ни себя, ни прошлое. После следующего вечера я забуду все и стану жить лишь будущим. Я больше не та девочка в пожаре, я та девочка, которая пришла в бар, просившая отомстить. Меня звали не Лаура, имя, которое мне дали тогда. Меня звали Алессия Лоренцо. Я была приемной дочерью Лео Лоренцо, и никто другой.
Шаги мои были твердыми, словно впервые за долгое время я чувствовала себя целой. Дамиан молча открыл дверь, не пытаясь заговорить. Он просто кивнул — как будто понимал: теперь я больше не просила разрешения.
В салоне было темно. Только отблески уличных фонарей играли на стеклах. Я положила ладони на приборную панель и прошептала:
— Алессия Лоренцо...
Два слова. Но внутри них был целый мир. Не девочка из огня. Не тень в чужом прошлом. Алессия — та, кто выбирает свою правду.
Дамиан завел двигатель:
— Завтра будет последний день для Гийома... А послезавтра...
Он посмотрел в зеркало:
— Начнется жизнь без масок.
Машина тронулась вперед, уходя от магазина, от воспоминаний... К новому рассвету, который уже нельзя переписать, но можно пережить.
— Куда мы едем? — спрашиваю я, надеясь, что мой голос звучит спокойно, хотя внутри меня бушует вихрь вопросов и сомнений.
Дамиан смотрит на меня через зеркало заднего вида, его взгляд скользит по моему лицу, словно он пытается прочитать мои мысли. Его пальцы нервно стучат по рулю, а машина слегка виляет на дороге, словно не может решить, куда двигаться дальше.
— Туда, где можно перезагрузиться... У меня есть место. Небольшой дом за городом. Никто из них не знает о нём. Нам нужно время... чтобы подготовиться к завтрашнему дню.
Его голос звучит тихо, но твёрдо, как будто он сам только что осознал, что именно это ему сейчас необходимо. Я смотрю на его профиль, освещённый тусклым светом приборной панели, и вижу, как на его лице отражается смесь усталости и решимости.
— И тебе нужно отдохнуть хотя бы пару часов... прежде чем идти туда — к алтарю, — добавляет он, бросая на меня короткий взгляд.
Я понимаю: это последняя передышка. Последняя возможность быть просто собой, а не той, кем я должна стать завтра. Я закрываю глаза, чувствуя, как напряжение покидает моё тело, словно вода, стекающая с камня.
— Езжай, — шепчу я, чувствуя, как слова растворяются в тишине салона.
Через несколько секунд я открываю глаза и смотрю на Дамиана. Его лицо кажется мягче в полумраке, а в глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное.
— Стоп... То есть у тебя всё это время было спокойное место, где ты мог жить, а ошивался у меня дома?! — в моём голосе звучит смесь возмущения и недоумения, словно я только что узнала, что весь мир — это не то, чем казался.
Дамиан фыркает, но быстро улыбается — коротко, почти виновато. Его взгляд, отражённый в зеркале, кажется удивительно тёплым, несмотря на ночную прохладу и мрачную тишину за окном.
— Ну... не совсем «жил», Алес. Это место... типа бункер. Без интернета, без соседей, с единственной целью — исчезнуть. А я предпочитаю быть там, где происходят события... особенно когда рядом — ты.
Он бросает на меня хитрый взгляд через зеркало, и его глаза блестят в полумраке салона, словно звёзды, пробивающиеся сквозь облака.
— Я же не мог отпустить свою напарницу одну в огонь? Даже если ты этого и хотела...
Мои губы невольно кривятся в усмешке, но внутри меня что-то теплеет. Между нами повисает пауза, но она не кажется напряжённой. Наоборот, воздух вокруг нас наполняется чем-то новым, каким-то странным, но приятным чувством.
— У меня нет «спокойной жизни». Её у нас обоих больше нет. Но... да. Место есть. И еда там тоже есть. И сигареты... много сигарет.
Его улыбка становится чуть мягче, и в ней я вижу искренность, которая кажется мне почти непривычной.
— Так что извини, что не приглашал раньше... Просто думал: пока ты воюешь — мне нельзя отступать ни на шаг позади тебя.
Я фыркаю, но уголки моих губ приподнимаются. Внутри ещё болит, но эта боль уже не такая острая, как раньше. Она становится частью меня, как шрам, который со временем зарастает, оставляя лишь напоминание о прошлом, которое я не хочу вспоминать.
— Ну хорошо, в этот раз ты отделался, — говорю я, пытаясь скрыть улыбку, но она всё равно проскальзывает в моём голосе.
Дамиан смеётся, и его смех звучит как мелодия, которая разливается по салону, наполняя его теплом и спокойствием. Его машина плавно трогается с места, и мы продолжаем наш путь. Впереди нас ждёт неизвестность, но сейчас я чувствую, что готова к ней, как никогда раньше.
Я утыкаюсь головой в холодное стекло, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Пальцы нервно сжимают телефон, который я подношу к уху. В голове хаос, мысли путаются, но я знаю, что должна сказать это.
Дамиан сидит рядом, его глаза блестят в полумраке машины, но он не смотрит на меня. Вместо этого он бросает косой взгляд в зеркало заднего вида и подмигивает, его улыбка, как всегда, гадка и полна скрытого смысла.
Я набираю номер, и в ушах раздаются длинные гудки. Они звучат монотонно, как удары часов, отсчитывающие время. Вдруг они сменяются тихим, но настойчивым «клик-кликом», и я слышу знакомый голос.
— Да, милая? — Голос Лео звучит устало, словно он только что вернулся с долгой дороги.
Я втягиваю носом прохладный воздух, пытаясь собраться с мыслями.
— Я хочу сказать, что мы нашли кое-что в том лагере и расшифровали. Виктор преследовал ту же цель, что и мой… отец. За всем этим дерьмом стоит один человек. И завтра… завтра я его убью.
В трубке повисает тишина. Она такая плотная, что кажется, будто я могу её потрогать. Даже дыхание Лео, кажется, замирает.
— Гийом…? — наконец произносит он. Его голос низкий, дрожащий, словно он сдерживает что-то глубоко внутри себя. Боль, старый страх…
Я крепче сжимаю телефон в руке, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от напряжения.
— Да… Он жив. Скрылся под маской священника. Всё, что было тогда… убийства, пожар… это был он.
Ещё одна пауза. Лео тяжело выдыхает, и этот звук кажется мне таким громким, будто он исходит из самого его сердца.
— Алес, милая… не входи в церковь одна, — говорит он тихо, но твёрдо.
Я перевожу взгляд на Дамиана, который сидит рядом, скрестив руки на груди. Его лицо непроницаемо, но я чувствую, что он внимательно слушает.
— Я не одна, по крайней мере эти пару дней. Если всё пройдет хорошо… я исчезну на некоторое время. Хорошо?
Лео молчит несколько долгих, мучительных секунд. Его голос звучит тихо, но в нём я слышу что-то большее, чем просто слова.
— Ты не обязана возвращаться, милая, — говорит он, и я чувствую, как его голос дрожит, но не от слабости, а от чего-то другого. — Но если ты это сделаешь… знай: дом ждёт тебя. Всегда.
Его слова проникают в меня, как тёплый луч солнца после долгой зимы.
Потом он добавляет, и в его голосе звучит что-то, что заставляет моё сердце сжаться:
— Только сделай так, чтобы он не остался. Чтобы больше никто не называл его отцом.
Я закрываю глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Обещаю.
Телефон отключается, и экран гаснет, оставляя меня в темноте. Этот звук, словно лезвие, перерезает что-то внутри меня, и я чувствую, что всё изменилось навсегда.
Дамиан бросает на меня взгляд, полный скрытой угрозы, но в нём мелькает что-то похожее на уважение.
— Ну что, Лоренцо? — спрашивает он, его голос звучит тихо, но в нём ощущается холод металла. — Готова стать призраком?
Я смотрю в окно, сквозь дрожащие от ночной прохлады улицы. Город погружается в мрак, и кажется, что даже тени боятся выйти на свет. В голове звучат слова, сказанные шёпотом, но так, чтобы их услышал только он:
— Нет. Я стану тем, кого будут бояться даже тени.
За окном ночь поглощает машину целиком. Она словно растворяется в темноте, оставляя лишь слабый отблеск света. К завтрашнему восходу всё будет кончено. Или начнётся.
Когда машина резко останавливается, я выхожу на улицу и оглядываюсь. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь шорохом листвы и тихим шелестом ветра. Я стою на фоне старого деревянного домика, который почти теряется среди густых сосен. Его окна темны, и кажется, что он давно заброшен.
Ни одной дороги поблизости, только узкая колея, ведущая сюда. Луна едва освещает крыльцо, её свет пробивается сквозь ветви деревьев, создавая причудливые узоры на земле. В воздухе витает запах дыма и хвои, смешанный с ароматом земли.
Дамиан выходит следом, усмехаясь. Его лицо скрыто в тени, но я чувствую его взгляд, словно он пытается проникнуть в самую глубину моей души.
— Никто не придёт, — говорит он, его голос звучит спокойно, но в нём чувствуется сталь. — Ни Монтеро, ни кто-то ещё.
Он открывает скрипучую дверь, и я слышу, как внутри раздаётся тихий звон. Внутри всё выглядит совсем иначе, чем снаружи. Это уже не просто заброшенная хижина, а место, где можно чувствовать себя в безопасности.
— Есть вода, еда, даже чайник с кипятком, — говорит Дамиан, его голос звучит почти заботливо. — Если ты вдруг решила стать уютной.
Я оглядываюсь вокруг. Всё так просто… Так далеко от крови, от боли, от всего того, что сделало меня тем, кем я стала. Но я знаю: это лишь передышка. Завтра снова будет огонь. Боль. И имя на губах — Гийом.
Я делаю шаг к дому, но останавливаюсь.
— Не обольщайся, — говорю я, глядя на Дамиана. — Я не стану уютной. Но... спасибо за прикрытие, Дамиан.
Он кивает, его лицо остаётся непроницаемым. Потому что уже всё сказано. Этой ночью я человек. А завтра… снова будешь легендой в темноте. Пора готовиться к молитве священника.
Внутри дом выглядит совсем иначе, чем снаружи. Стены из металла, современный ремонт, система безопасности. Всё здесь продумано до мелочей, чтобы обеспечить максимальный комфорт.
— Неплохо, — говорю я, проходя дальше. Я осматриваю кухню со столом, спальню с кроватью-диваном, маленькую ванную с раковиной и туалетом. Даже телевизор стоит на маленьком столе, создавая иллюзию уюта.
В холодильнике я нахожу продукты и воду, в шкафу — одеяло и подушки. Я смотрю на Дамиана, который стоит в углу комнаты, его взгляд прикован ко мне.
— Давно ты его держишь в готовности? — спрашиваю я, кивнув в сторону подвала.
Он пожимает плечами, его лицо остаётся непроницаемым.
— Я всегда готов, — говорит он, и в его голосе звучит что-то, что заставляет меня задуматься.
Я подхожу к дивану, но замечаю на полу что-то похожее на дверь подвала. Присаживаюсь, чтобы рассмотреть её поближе, и понимаю, что это и есть она. Она выглядит старой, но всё ещё прочной.
— Что там? — спрашиваю я, глядя на Дамиана.
Он улыбается, его улыбка холодная, но в ней чувствуется что-то, что заставляет меня напрячься.
Дамиан кивает на дверь подвала, и в его глазах проскальзывает тень задумчивости.
— Там… серьёзные запасы, — произносит он, чуть понизив голос. — Специальное оружие, техника, связь, доспехи… Всё для того, чтобы ты точно не умерла.
На миг лицо его становится серьёзным, почти суровым, но затем он снова улыбается, словно пытаясь скрыть тревогу.
— Если захочешь осмотреться — ключ в столе, верхний ящик, — добавляет он, чуть помедлив. — Но я бы не стал туда совать нос. Ничего, что может испортить последний спокойный вечер.
Я беру ключ, и он падает в мою ладонь, холодный и тяжёлый. Подвал манит меня, как заброшенный, но всё ещё живой лабиринт, полный тайн и обещаний. Металлическая лестница, ведущая вниз, скрипит под моими шагами, и я спускаюсь, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.
В подвале темно, но глаза уже привыкли к полумраку. Я вижу полки, уставленные оружием, техникой и связками проводов. Ножи, гранаты, пули — всё, что нужно, чтобы защищаться, пока враги не падут. И среди всего этого хаоса я замечаю её — винтовку, которая словно зовёт меня.
Я подхожу к металлическому шкафу, провожу пальцами по гладкой поверхности. Винтовка лежит внутри, как забытая, но всё ещё верная подруга. Я беру её в руки, и она кажется тёплой, словно живое существо.
— Ох, родная, тебя заперли тут совсем одну, да? — шепчу я, глядя на оружие. — Плохой парень забрал тебя у меня, но вот я пришла, чтобы тебя вернуть.
Пальцы мои скользят по металлу, ощупывая каждую царапину, каждую отметину. Одна за каждый выстрел. Один шрам за каждую правду. Эта винтовка видела всё: пожары, разрушения, смерть. И теперь она снова здесь, чтобы довести начатое до конца.
Я сажусь на холодный бетонный пол, прижимая винтовку к груди. Её приклад удобно ложится на плечо, как старые, знакомые объятия. Это не просто оружие — это часть меня, мой защитник, мой друг.
Вокруг царит тишина, густая и вязкая, как смола. Капает где-то вода, тихо гудит система вентиляции, и я чувствую, как спокойствие начинает окутывать меня. Я остаюсь здесь, среди стали и молчания, держась за своё прошлое и готовясь разрушить будущее одного человека.
Дамиан медленно спускается по лестнице, его шаги тихие и уверенные. Он останавливается у стены и опускается рядом со мной.
— Я знал, что ты её найдёшь, — произносит он, глядя на меня с лёгкой улыбкой. — Твоя душа здесь сейчас… Я это чувствую.
Я провожу пальцем по царапинам на металле, ощущая, как каждая из них отзывается в сердце.
— Эта винтовка видела всё, — говорю я, глядя на Дамиана. — Пожар, смерть, боль. И теперь она снова здесь.
Через несколько мгновений я шепчу:
— Я останусь здесь сегодня… Мне нужно быть здесь, с ней.
Дамиан кивает, его взгляд становится задумчивым.
— Понимаю, — говорит он. — Никто не потревожит.
Перед тем как подняться наверх, он кладёт рядом со мной одеяло и флягу воды.
— Спи крепко, — произносит он мягко. — Завтра тебе понадобится вся сила.
И я остаюсь одна среди стали и молчания, обнимая свою винтовку, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то древнее и сильное. Я готова к тому, что ждёт меня впереди.
Держась за своё прошлое, словно за якорь, я чувствую, как оно тянет меня назад, но я знаю, что должна идти вперёд. Завтра я разрушу будущее одного человека.
Накрывшись одеялом, я кладу оружие рядом. Его холодная сталь успокаивает меня. Я беру пару инструментов со стола и пачку сигарет. Закуриваю, и дым медленно поднимается к потолку, растворяясь в воздухе.
Сидя на холодном полу, я начинаю разбирать свою любимицу. Мои руки двигаются машинально, словно я делаю это уже много раз
В подвале царит тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Тусклый свет одинокой лампы дрожит, отбрасывая причудливые тени на стены. Я сижу в углу, обняв свою винтовку, как старого друга. Пальцы привычно скользят по металлу, словно выполняя давно знакомый ритуал. Каждый выстрел, каждая ночь, каждое лицо, которое я больше никогда не увижу, — всё это оседает в металле и масле, превращая оружие в часть моей души.
Я чищу винтовку медленно, с особой тщательностью. Каждое движение — как прикосновение к шраму на собственном теле, каждый жест — как попытка сохранить память о тех, кого больше нет. Сигарета тлеет в углу рта, дым поднимается к потолку, растворяясь в воздухе. Затяжка за затяжкой, сигарета за сигаретой — время течёт, как вода сквозь пальцы.
Достаю свежие детали: смазанные пули, новый оптический прицел. Всё это — подготовка к завтрашнему дню, к последней миссии. Руки работают сами, без раздумий, мозг молчит, сердце бьётся ровно, как часы, отсчитывающие последние мгновения тишины.
Но даже во сне пальцы не отпускают приклад, словно прощаясь с чем-то важным. Одеяло сползло на пол, но я не чувствую холода. В подвале становится тише, только где-то капает вода, нарушая идеальную тишину. И ночь принимает меня целиком, как старый друг, который знает все мои тайны.
Завтра будет последняя месса Гийома. И я готова.