глава 13
Я просыпаюсь от тихого скрипа массивной двери подвала, которая медленно открывается, и в лицо мне ударяет луч света, пробивающийся сквозь темноту. Медленно, словно боясь спугнуть момент, спускается по ступенькам Дамиан, держа в руках чашку с паром. Тёплый свет, исходящий от неё, мягко освещает сумрачное пространство, наполняя его уютом и теплом. Он садится рядом, протягивая чашку мне.
— Уже поздно, — говорит он тихо, его голос звучит, как мягкий шёпот в ночной тишине. — Почти полдень.
Я принимаю чашку, ощущая, как тепло проникает сквозь мои ладони и прогоняет остатки сна. Подвал, где я провела ночь, теперь выглядит иначе. Оружие, аккуратно разложенное на полу, мерцает в слабом свете, создавая причудливые тени. Запахи машинного масла и оружейного металла, смешиваясь с ароматами свежего хлеба и кофе, наполняют воздух.
— Чёрный кофе. Без сахара, как ты любишь, — добавляет он, улыбка трогает уголки его губ.
Я делаю глоток, и горячий напиток обжигает горло, словно напоминая мне о том, что ждёт впереди. Оглядываю подвал: всё на своих местах — запасные магазины, граната с глушителем. Я готова.
— Сегодня вечерня в шесть, — произносит он, не отрывая взгляда.
— Церковь уже оцеплена источниками Эстеро. Никаких лишних глаз. Только ты и он.
Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу тень сомнения.
— После этого... тебя не будет? Навсегда? — тихо произнёс Дамиан, его голос дрожал, словно он боялся услышать ответ.
Я сделал глоток горячего напитка, обжигающего губы. Этот вкус был похож на правду, что таилась внутри меня. Я кивнул, не в силах произнести ни слова.
— Да, — сказал я. — Я исчезну. Но Алессия Лоренцо больше никогда не умрёт.
Я поднял взгляд на Дамиана. Его лицо оставалось сосредоточенным, но в глазах мелькнула тень задумчивости. Казалось, он погружён в свои мысли, словно что-то тревожило его. Я встал из-за стола, нарушая затянувшуюся паузу.
— Пора собираться? — спросил я, стараясь придать своему голосу твёрдость.
Дамиан усмехнулся уголком рта, его взгляд на мгновение стал лукавым.
— Я думал, ты никогда не спросишь, — ответил он, и в его словах прозвучала странная смесь облегчения и грусти.
Я поднимаюсь, и Дамиан улыбается, понимая, что пора собираться. На улице уже день. Осеннее солнце пробивается сквозь облака, заливая мир вокруг мягким светом. Я беру пару злаковых батончиков из ящика с едой и, открывая один из них, кладу его в рот. Вкус шоколада смешивается с горечью воспоминаний, создавая сложную палитру чувств.
Дамиан уже у машины, дверца открыта.
— Я оставлю тебя за двести метров от церкви, — говорит он, и его голос звучит уверенно. — Пройдёшь пешком через сад кладбища... туда не заглядывает никто.
Солнце бьёт мне в лицо, когда я выхожу на крыльцо. Слабое, осеннее, но оно настоящее. Воздух чистый, холодный, проникающий в лёгкие, как свежий глоток свободы. Я жую батончик, машинально, но мои руки помнят каждую деталь винтовки, каждый изгиб прицела.
Дамиан смотрит на меня серьёзно:
— И запомни: если что-то пойдёт не так... я буду рядом. Даже если ты мне и не скажешь...
Я заканчиваю с батончиком и бросаю упаковку в карман куртки.
— Ты знаешь мои правила: никаких свидетелей. Никаких ошибок.
Его взгляд смягчается, и он кивает.
— Но спасибо... За то место. За ночь. За то, что ты был рядом, пока я ещё могла дышать, — произношу я, стараясь вложить в эти слова всю благодарность, которую чувствую.
Он молча кивнул, и дверца машины мягко закрылась. В этот момент время словно остановилось, словно природа сама затаила дыхание, зная, что начинается нечто особенное. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона, создавая атмосферу таинственности и ожидания.
Время для молитвы вот-вот начнётся, и у нас осталось всего шесть часов. Я запрыгнула в автомобиль, пристегнулась, и почувствовала, как все мышцы напрягаются в предвкушении долгого пути
Я откинулась на спинку сиденья, глаза наполовину закрыты, но не сон, не бодрствование... всего лишь краткий миг между жизнями. Дорога уходила вдаль, словно серая лента, извивающаяся среди лесов и пустых холмов. Вдали виднелись силуэты древних деревьев, их ветви тянулись к небу, как будто пытались коснуться облаков.
Наконец, Дамиан тихо включил радио. Старый джаз наполнил салон, его звуки, немного искажённые помехами, но всё ещё живые, как напоминание о том, что чувства ещё не покинули нас. Это была музыка души, мелодия, которая проникала глубоко внутрь, заставляя сердце биться сильнее.
— Он выбрал хорошее место для исчезновения, — сказал Дамиан, глядя на дорогу перед собой. — Церковь «Святого Молчания». Здесь никто не задаёт вопросов священнику, особенно когда он молится за «покойников», которых сам же и создал.
Я сжала челюсти, ощущая, как внутри поднимается волна эмоций.
— Завтра и его имя будет в списке...
Дамиан кивнул, и снова наступила тишина. В этой тишине можно было услышать, как шелестят листья деревьев и как бьётся сердце, готовое к новым испытаниям.
— Если я не вернусь... передай Лео спасибо. За всё, — наконец произнесла я.
Дамиан резко повернулся, его глаза сверкнули в полумраке.
— Ты вернёшься. Твой огонь теперь горит ярче его мрака. А если не вернёшься, я вытащу тебя из ада за шкирку. А то твой дядя меня тоже закопает, — ответил он уверенно, как будто знал, что так и будет.
И пока я снова смотрела в окно, где-то внутри меня вспыхнуло то, что невозможно погасить даже алтарным крестом.
До мессы оставалось три часа. А через час после неё Лаура Росси откроет свою последнюю правду. Дамиан остановился на том же месте, где и обещал. В машине я надела наушник для связи, натянул капюшон и, взяв сумку, вышла, готовая ко всему.
— Так, связь работает? Слышишь меня?
Дамиан кивает, и в наушнике раздаётся тишина, прерываемая его хрипловатым голосом, словно утренний шёпот ветра:
— Слышу тебя. Группа на периметре. Они тоже могут слышать.
Я делаю шаг назад, чувствуя, как воздух становится гуще, словно он пытается удержать мои слова.
— Хорошо. Если что-то произойдёт, я дам знать.
Дамиан смотрит на меня, его взгляд глубокий и проницательный, словно он видит меня насквозь.
— Будь осторожна, Алес. Я знаю... ты сильная. Но этот человек может быть ещё опаснее, чем кажется.
Я пробираюсь сквозь небольшой лесок, его тени играют на моих руках, как живые существа. Листья шепчут мне свои тайны, а птицы поют, словно стараясь отвлечь моё внимание. Выйдя к кладбищу рядом с церковью, я замечаю небольшое здание, около двух этажей, его стены выложены из серого камня, который кажется древним и загадочным. Это то, что мне нужно.
Я подхожу к задней стене здания и начинаю карабкаться по пожарной лестнице. Крыша находится в тени, и я двигаюсь бесшумно, как тень, скользящая по земле. Добравшись до крыши, я присаживаюсь и достаю бинокль. Он тяжёлый, но я держу его уверенно, словно он часть меня. Я направляю бинокль на окна здания и вижу внутри движение. Люди. Они не подозревают, что я здесь.
Я выбираю лучшее место для выстрела, мою цель видно отчётливо. Я делаю глубокий вдох, сосредотачиваясь на своих движениях, на каждом звуке вокруг. Это мой момент. Я знаю, что должна быть осторожна, но адреналин уже течёт по моим венам, придавая мне уверенность.
С крыши, словно парящей в облаках, я достаю свою верную подругу и занимаю позицию, затаив дыхание. Вдох... выдох... Сердце колотится, как будто пытаясь вырваться из груди. Вокруг меня царит безмолвие, нарушаемое лишь лёгким дуновением ветра. Внизу простирается город, окутанный вечерним светом, который нежно окутывает дома и улицы. Здания кажутся сказочными, их очертания мягко тают в сумерках, словно призраки прошлого.
И вот я наконец навожу прицел. Мужчина в одеянии святого отца стоит неподвижно, его глаза устремлены вдаль. Сердце сжимается. Он словно тень из моего детства, из тех времён, когда я была невинной и доверчивой. Кто знал, что он будет убит пулей той девочки, которую когда-то крестил в детстве, и которую сам же предал? Той девочки, из-за которой я стала той, кем стала. Сейчас я не та девочка — я взрослая женщина, готовая спустить курок.
Я вижу его седые волосы и морщины, но он почти не изменился. В его глазах я вижу отражение прошлого, тени воспоминаний и, возможно, прощение. Он как будто знает, что я здесь, и посмотрел в мою сторону улыбается мне прямо в прицел. Его улыбка — это отражение света, который когда-то был в моих глазах. На секунду я замираю, а палец машинально, словно против моей воли, нажимает на спусковой крючок. Полсекунды — и пуля пронзает воздух, направляясь к своей цели.
Выстрел разрывает тишину, и мир вокруг меня замирает. Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Сердце колотится так, словно хочет вырваться наружу. Я открываю глаза и вижу, как он медленно падает на землю. В этот момент я чувствую пустоту внутри себя, как будто часть меня умерла вместе с ним.
Но какой ценой...
Я закрываю глаза и пытаюсь сделать вдох, но воздух не проходит. Перед моими глазами белая пелена, скрывающая всё происходящее в здании. Опустив голову на винтовку, я чувствую, как слёзы стекают по моим щекам, оставляя влажные дорожки на коже.
17 октября, в 18:09, на крыше рядом с церковью «Молчание» умерла Лаура Росси, девочка, которую бросили, но которая вернулась, но теперь её зовут Алессия Лоренцо. Ей было всего 23 года, и она выжила. Её волосы, цвета тёмного каштана, растрепались от ветра, а глаза, наполненные болью и гневом, смотрели вдаль, словно искали что-то, чего уже не было.
Руки опускаются, но тело всё напряжено, как натянутая струна. Это было так быстро и так легко, что от этого я чувствую себя ещё хуже. Вот так, без боли, без страданий, он умер, и он знал, что это была я.
Тишина разрывает пространство, словно невидимые нити, которые держат мир в плену. Лишь ветер касается края крыши, оставляя на её поверхности лёгкие следы своих касаний. Пуля ушла. Голова — пуста. Сердце — нет.
Я лежу на холодном железе, щека прижата к прикладу. Слёзы, словно капли дождя, стекают по вискам, оставляя тёплые следы на коже. Но я не плачу громко. Я задыхаюсь тишиной внутри себя. Он улыбнулся. Он увидел меня. Знал с самого начала. И дал тебе право нажать на курок самой.
«Лаура Росси»... имя, которое я больше не произношу вслух... Девочка с обгоревшим платьем, и глазами, полными слёз, после того как священник произнёс: «Бог простит тебя за грехи отца...». А сам потом поджёг дом вместе с ним — чтобы скрыть своё лицо под маской милосердия...
И вот теперь...
Он мёртв.
Не от мести. Не от боли.
От руки той самой девочки, которую он считал давно исчезнувшей.
— Дамиан, — шепчу я в микрофон, и мой голос дрожит, словно струна арфы, натянутая до предела. Свет заката проникает сквозь окна церкви, окрашивая всё вокруг в тёплые, золотистые тона. В воздухе висит запах ладана и свечей, напоминая о тех, кто нашёл здесь покой.
На мгновение повисает тишина, а затем голос Дамиана, спокойный и уверенный, звучит в наушнике:
— Понял тебя. Уход чистый? Тебя никто не видел?
Я снова перевожу взгляд на прицел. В окне ничего не шевелится, только занавеска колышется над опустевшим алтарём, как призрак прошлого. На мгновение мне кажется, что я вижу фигуру в белом, но это лишь игра света и тени.
— Чисто...
Медленно встаю, каждое движение словно сквозь густой туман. Рюкзачок на спине тянет, словно груз вины, которую я не могу сбросить. Но я иду. Иду навстречу закату, который окрашивает горизонт в багряные цвета. Это мой последний день как Лауры. Завтра начнётся новая жизнь — первая ночь свободной Алессии Лоренцо.
— Алес... — снова шуршит наушник.
Голос Дамиана звучит мягче:
— Он знал? Что это была последняя исповедь?
Я делаю шаг прочь от крыши, не отрывая взгляда от горизонта, где облака собираются в причудливые формы.
— Я думаю, да...
И именно поэтому он улыбнулся. Улыбнулся, зная, что это конец одной жизни и начало другой.
17 октября, 18:09 — последний день Лауры.
А завтра... Завтра начнётся первая ночь свободной Алессии Лоренцо.
Тело как будто не моё, ватное. Спускаюсь с крыши на автомате, слыша отдалённые крики прихожан, которые ещё не знают, что произошло. Оборачиваюсь на церковь и перекрещиваюсь.
— Да простит меня господь, — тихо говорю я и направляюсь к машине, где меня ждёт Дамиан.
Сотни людей были убиты мной так же быстро, легко и незаметно, как и сегодня. Но сейчас я думаю, что этого достаточно. Хватит с меня.
Сажусь в машину, бросаю сумку на пол, как всегда небрежно, и смотрю на парня, сидящего рядом. Его лицо напряжено, словно маска, но он все же отвечает, и в его голосе проскальзывает тень тревоги, которую он тщетно пытается скрыть:
— Он точно мертв?
Дамиан сжимает руль так, что костяшки его пальцев белеют, но его движения остаются уверенными. Он уверенно нажимает на газ, и машина трогается с места. Ночной город проносится мимо, как размытое пятно, словно время ускорилось, а пространство сжалось. Воздух в салоне становится густым, наполняясь напряжением, которое кажется осязаемым.
Дамиан не отрывает взгляда от дороги, его губы плотно сжаты, на лбу проступает легкая испарина. Его молчание — как безмолвный крик, который говорит больше, чем любые слова. Только ровный гул колес по асфальту нарушает тишину, и этот механический ритм кажется последним ударом сердца в этой истории.
Секунды тянутся, как бесконечная вечность, и я не могу оторвать взгляда от его профиля. В его глазах мелькает что-то странное, неуловимое, но это заставляет мое сердце биться быстрее. В этом взгляде — смесь решимости и сомнения, страха и надежды.
— Я проверил, — наконец произносит он, и его голос звучит твердо. Но в этой твердости все еще слышится тень сомнения, которая не дает ему покоя.
«И это последняя ночь Гийома», — проносится в моей голове. Но я не произношу этого вслух, слова застревают в горле.
— Отлично, — хриплю я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Мои руки все еще немного дрожат, но я достаю из кармана металлическую бирку и сжимаю ее в руке.
Этот маленький кусочек металла, холодный на ощупь, кажется мне символом всего, что я пережила. Я смотрю на него, и мои пальцы сжимают его так крепко, что металл врезается в ладонь, оставляя след. Крови нет, но боль пульсирует, как раскаленное железо.
На бирке, написанной моей рукой, слова кажутся чужими, но в то же время единственно правильными. Они — мой приговор, мой выбор, моя судьба.
Темнота за стеклом машины живет своей жизнью, пульсируя, как живое существо. Она дышит со мной в унисон, и мне кажется, что я чувствую, как сама реальность меняется. Этот город, эти улицы, эти огни — все это больше не то, чем кажется.
Дамиан бросает на меня взгляд, и наши глаза на мгновение встречаются. Его взгляд — как луч света в темноте, но я знаю, что этот свет скоро погаснет.
— Это... для него? Для Лео? — его голос звучит с любопытством, но в нем все еще есть что-то, что выдает его тревогу.
Я не поворачиваю голову, не хочу, чтобы он увидел мои слезы. Голос идет из самой глубины моей души, из того места, где скрывается боль:
— Нет... Это для нее.
Для девочки, которая больше никогда не окажется у алтаря. Для девочки, которую он больше никогда не сможет сломать. Эта мысль приносит странное удовлетворение, и я чувствую, как что-то внутри меня меняется.
Машинный гул давит на уши, но я не обращаю на это внимания. Я шепчу, глядя в окно, словно обращаясь к кому-то невидимому:
«Она больше не одна... Я вернулась за тебя, Райя...»
И тогда, впервые за долгие годы, я позволяю себе просто быть слабой. Слезы текут по моим щекам, но на этот раз не от боли. Это слезы освобождения, слезы начала новой жизни, новой главы.
Что-то внутри меня разваливается на части, но одновременно начинается исцеление. Медленно, как рассвет после самой длинной ночи. Я чувствую, как свет проникает в мою душу, вытесняя тьму, которая так долго была со мной.
Дамиан выключает музыку, и мы едем сквозь ночь в молчании. Его взгляд прикован к дороге, но я знаю, что он чувствует то же, что и я. Мы оба изменились, и это изменение необратимо.
18 октября, 00:17. Первое утро свободного человека. Я жива. Остальное... теперь уже на мой выбор.
Когда мы снова въезжаем в город, солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в багряные и золотые оттенки. Я поворачиваюсь к Дамиану, сидящему за рулём, и произношу:
— Останови здесь. Я хочу пройтись. А ты доложи всё дяде и скажи, что он должен мне выплатить отпускные.
Дамиан резко тормозит у обочины. Машина замирает, словно птица, сложившая крылья. Я уже тянусь к дверце, но он внезапно произносит:
— Ты точно знаешь, куда идёшь?
Его голос звучит мягко, но в нём чувствуется лёгкая настороженность. Я поворачиваюсь к нему. Его лицо спокойное, уставшее, но с каким-то внутренним светом, которого я раньше не замечала. Лёгкая улыбка трогает его губы, и он добавляет:
— Впервые за 17 лет... Я просто иду. И не знаю, куда. И это прекрасно.
Его слова проникают в меня, словно нежный ветерок, приносящий аромат далёких стран. Они касаются моей души, вызывая странное чувство лёгкости и свободы. Дамиан смотрит на меня долго, его взгляд глубокий и задумчивый. В его глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, но что кажется важным. Затем он кивает:
— Отпускные передам слово в слово. А ещё скажу ему: «Она больше не вернётся, если только сама не захочет».
Дамиан произносит это спокойно, но в его голосе слышится твёрдость. Я открываю дверцу машины. Холодный городской воздух ударяет по лицу, свежий и бодрящий. Он пахнет дождём, асфальтом и чем-то неуловимо чужим. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как он проникает в лёгкие, очищая их от всего лишнего.
— Дамиан? — произношу я, оборачиваясь в последний раз.
Он поднимает бровь, его усмешка лёгкая, но в ней чувствуется что-то скрытое.
— Спасибо... За всё. За то, что был рядом... когда я ещё могла быть человеком.
Дамиан молчит, его молчание красноречивее любых слов. Затем он показывает мне средний палец, и в его глазах вспыхивает усмешка:
— А теперь иди уже... а то передумаю отпускать легенду живой...
Он говорит это с лёгкой иронией, но в его голосе нет насмешки. Это скорее нежное напутствие, и я понимаю чего ему стоит отпускать меня сейчас. Я выхожу из машины. Дверь захлопывается, оставляя меня наедине с городом и с собой. Машинная музыка затихает вдали, уступая место ночной тишине.
Я иду по ночному городу, завернувшись в капюшон своего пальто. Город дышит прохладой, и я чувствую, как он оживает с наступлением темноты. Огни фонарей отражаются в лужах, создавая причудливые узоры. Я иду, не зная, куда иду. Это чувство свободы, которое я никогда раньше не испытывала, опьяняет меня. Я словно птица, вырвавшаяся из клетки, наслаждающаяся каждым мгновением своего полёта.
Я подхожу к дому, который когда-то был моим убежищем. Поднимаюсь по ступенькам и открываю дверь. Внутри темно и тихо, как всегда. Я закрываю дверь за собой и падаю на пол, прислонившись к стене. Всё кончено. Всё, что было раньше, осталось позади.
Слова Дамиана звучат в моей голове, словно эхо:
«... Ты точно знаешь, куда идёшь?...»
Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях, и думаю о том, что теперь у меня есть выбор. Выбор, который я никогда раньше не делала. Что делать дальше? Какую дорогу выбрать? Я открываю сумку и достаю телефон. На экране несколько уведомлений,
Легкая улыбка скользит по моим губам, будто невидимая тень, когда я прокручиваю список на экране телефона. Темнота моего дома окутывает меня, как мягкий бархатный плащ, нарушая тишину лишь тусклым светом экрана. В этом безмолвном мире, где только я и мой телефон, я замечаю сообщение из банка. Пальцы замирают, а сердце начинает биться быстрее, словно пытаясь вырваться из груди и взлететь к небесам.
"Вам зачислено 300.000$" — звучат строки на экране, как гром среди ясного неба. Я не верю своим глазам, и на мгновение мне кажется, что это просто мираж, иллюзия, созданная тусклым светом экрана. Но нет, это реальность. Дядя не поскупился, как всегда, его щедрость безгранична. Я медленно поднимаюсь с пола, чувствуя, как напряжение покидает мое тело, словно вода, вытекающая из старого крана.
Комната погружена в полумрак, словно художник оставил на холсте лишь легкие штрихи света и тени. Я иду к маленькому тайнику, спрятанному в полу, как сокровище, скрытое от посторонних глаз. Винтовка, верный страж, всегда лежит под рукой, готовая к действию. Я беру ее в руки, ощущая прохладный металл и тяжесть металла. С легким щелчком я открываю тайник и аккуратно кладу оружие внутрь, словно передавая его в надежные руки.
— Тебе тоже пора отдохнуть, дорогая, — шепчу я, закрывая тайник и опуская ковер на место, словно пряча все следы своего присутствия. — Больше я тебя не побеспокою.
Я снимаю верхнюю одежду, и она падает на пол, как старая, изношенная маска. Ложусь на кровать, чувствуя, как одеяло нежно обнимает меня, словно мать, укрывающая своего ребенка. Усталость уходит, растворяется в этом мягком объятии, оставляя после себя лишь чувство покоя и умиротворения. Впервые за долгое время я не вижу кошмаров, не слышу шепота теней. Ночь обнимает меня своими мягкими руками, прячет от мира и дарит долгожданный покой, словно исцеляя все раны и шрамы прошлого.