Игра началась

Прыжок. Земля. Черт, снова на больную ногу.

Грязный бинт, обмотанный вокруг щиколотки, напитался теплой кровью, которая внесла в серые тона багровые оттенки. До Егора не долетал запах железа или что-то подобное, чем могла пахнуть жидкая субстанция. Зато он долетал до тварей, что скреблись по ту сторону забора из сетки рабицы. Они на него наваливались всем весом, широко открывали свои черные пасти и рычали, источая зловония разлагающихся тел. Но Егор и его, кажется, не чувствовал – привык, обоняние притупилось. Наверное, как и у всех живых существ в новом мире: кислым отдавало на фоне, но это так, мелочи, когда тебя каждую минуту пытаются сожрать зомби.

Несмотря на сомнительное качество забора, Егор не боялся мертвецов. Не боялись их и две десятилетние девочки, которые раскручивали скакалку, задавая темп.

Скакалка и классики считались во дворе преимущественно девчачьими развлечениями, но Егора мало волновали стереотипы – он любил прыгать. Наверное, поэтому его прозвали Кузнечиком в прошлой жизни. В той, что была до апокалипсиса.

Кузнечик взял паузу, шумно выдохнул и спрятал руки за спину, сцепляя пальцы, прежде, чем начать второй раунд. Главное, стараться не напрягать травмированную ногу. Иначе заживать будет долго, и Свиристель на вылазку не возьмет.

Свиристель не возьмет.

С в и р и с т е л ь.

Егор поднял голову и распахнул ресницы, взглядом встречаясь с пустыми глазницами. Зомби ликуют.

Становится не по себе, Кузнечик вспоминает, как его учили убегать от всех проблем – как нарастить панцирь и прятать в него голову:

«Когда чувствуешь, что земля из-под ног уходит и страшно невыносимо становится – играй. Не важно с кем. Придумай игру и веди. Тебе страшно? Давай сыграем в прятки. Ты прячешься, а я вожу. Или хочешь, я буду отважным рыцарем, а ты потерянным принцем? А папа... Папа будет злым драконом, поэтому не выходи, пока отважный рыцарь его не одолеет. Договор?», – в каждой непонятной ситуации всплывали эти слова матери. Ее невнятный образ. То, как она прикладывала указательный палец к своим губам в требовательном жесте быть тише, закрывала дверь и оставалась наедине с пьяным супругом.

Звонкий шлепок. Следом еще один. Егор задерживал дыхание, прижимая к груди плюшевого зайца, у которого было одно ухо и не было рта. Кузнечик видел противостояние добра и зла через маленькую щель. Его сознание рисовало средневековый замок, огнедышащего дракона и рыцаря-маму, которая замахивалась длинным клинком.

Егор набрал в легкие побольше воздуха, готовясь к самому высокому прыжку – к самому солнцу, что неряшливой кляксой пробивалось сквозь мутную и постаревшую пленку пасмурного неба. По глазам бьют лучи, воображение Кузнечика меняет их на вспышку любимого фотоаппарата. 

А что до зомби? Ступни встречаются с поверхностью, поднимая осевшую пыль, колени сгибаются – на земле его встречают люди.  Эстеты, миллионеры, писатели, музыканты и обыватели. Они пришли не за теплой плотью, их интересует пища иного рода – искусство.

В прошлой жизни Егор был фотографом. Мечтал организовать выставку, но не успел.

Не правильно. Нет больше прошлой и новой жизни, есть настоящая, утягивающая в калейдоскоп событий, как радостная девчушка в искусственных мехах, что за запястье хватает и ведет. Оборачивается и улыбается по пути, пока темная помада на ее губах трескается - удачный момент, который превращается в качественный кадр. Сначала Егор взглядом старается найти того, кто их словил в свой объектив, но быстро теряет интерес, завидев просторный белый зал. На стенах висят фотографии, и изредка качаются от легкого дуновения сквозняка.

Мертвецы не пытаются разодрать металлическую сетку - они аплодируют перформансу, когда харизматичная леди забегает на пьедестал, одним ловким движением скидывает с себя меха и наигранно накрывает рот ладонями. Бутафорская кровь растекается по обнаженным плечам ее статной фигуры. Кузнечик плавно обходит и вонзает в чужую кожу крюки, а на них уже грозди рябины и еловые ветви. Ассистент открывает клетку и выпускает певчих птиц, которые моментально окружают тело манекенщицы.

Зомби не клацают громко зубами – они восхищаются, критикуют и задают вопросы. Им действительно интересно! Егора переполняет гордость и безудержная радость. Вот оно – долгожданное признание, и ничто, казалось бы, способно было опустить фотографа с небес на землю.

Но кое-что все-таки могло. Умение находить тропу, которая из пункта «мечтатель» приводила в пункт «реальность».

Внутри все разбилось вдребезги на тысячу маленьких осколков. Их ликование, аплодисменты, заинтересованные взгляды – все фейк. Но разве зомби можно судить? Имеет на это право Егор, который сам не до конца был искренним?

Он соврал им. Соврал в перформансе и, что не утерял способность видеть прекрасное. На деле, его мир померк и лишился красок.

Плотные облака на небе, помятая трава, скакалка, девчушки, забор и зомби – все было в серых тонах. Словно Кузнечик попал в черно-белое кино, которое так не любил из-за отсутствия привычной для восприятия палитры. С таким раскладом, завораживающий кадр не выйдет.

Где же ты себя потерял?

Свиристель забрал с собой все цвета. Да он не Свиристель, а чертов Фазан! Пропажу Егор обнаружил не сразу. Сперва Свиристель ушел на вылазку и обещал вернуться в назначенный срок (он был настолько пунктуальным, что возвращался раньше обещанного времени), а прошло уже два дня и никого из той группы. Кузнечик допускал погрешность в несколько дней. Всякое бывает. Но прошло уже два, а Свиристель все не приходил.

Он не знал, как обозначить Свиристеля и их с ним взаимоотношения. Кем они приходились друг другу: друзья, братья, паразит и хозяин или товарищи по оружию? Не важно. Раздавать роли в новом мире – моветон.
Егор потерял многих с начала апокалипсиса, поэтому боялся. Боялся, что, если выделит Никите определенную роль в своей жизни, то потеряет и его. Потеряет ныне единственную опору, что еще пока помогала на земле твердо стоять. Поэтому Свиристель был просто Свиристелем, иногда Никитой, иногда «этот». А вместе с Егором они были тандемом выживальщиков, которые последние пару месяцев жили в поселении религиозных фанатиков.
Кузнечик помнил, что они с Никитой познакомились уже в новом мире — в мертвом, гниющем и невероятно опасном, где каждый прожитый день можно было обводить остатками карандаша на пожелтевшем календаре и кое-как подписывать: «произошло чудо».
Правда, обстоятельства их знакомства были странными, даже дурацкими. О таком внукам в будущем не расскажешь, и вообще, если бы не умение Никиты мастерски сглаживать углы, Кузнечика бы по сей день преследовал шлейф непонятной встречи.

«Хрущевка... баррикады... газ», — промямлит неуверенно Егор, если кто-то поинтересуется.

В безумном мире каждый сходил с ума по-своему: кто-то стремительно летел вниз, сбрасывая с лица маску моральных установок, кто-то медленно терял рассудок, всеми силами пытаясь убедить себя в нормальности.
Но несмотря на то, что мир превратился в цирк уродов, главными артистами все еще оставались люди. Те, что мыслить еще могли и оружие в руках держать.
Те, кто готовы были соседа за плесневый кусок хлеба убить. Тем, кому на костях и пепле новую Империю построить хотелось. И властвовать! Властвовать!
Жизненный цикл окончен, и из земли, что заброшенной могилой по факту является, цветок к солнцу тянется и распускается. Или сорняк?
На обломках старой системы зародится новая. Кузнечик и Свиристель наблюдали за ее зачатками и долго выбирали, с кем кров делить, пока не окрепнут для самостоятельного плавания в гуще разложившихся событий.
Полисмены не нравились еще в прошлой жизни, в этой с ними было все гораздо сложнее, поэтому вариант парни отбросили сразу. У бандитов существовали понятия – священный кодекс, которому необходимо было следовать. Если в своих силах Никита был уверен, то выдержка Егора была под жирным вопросом.

«Он еще не готов», — однажды уверял себя Свиристель, мысленно вычеркивая еще один вариант. Кузнечик подобно канатоходцу балансировал на грани, где по одну сторону бездна, утягивающая в новый мир, по другую – тонкий канат минувшего.

Каннибалы тоже не вызывали доверия. Свиристель еще пытался им оправдания найти, мол, выбора у них не было. Кузнечик же уходил в полное отрицание и отзывался о людоедах, как «ту мач». Одна только мысль о поедании мяса подобных себе вызывала тошноту. Да и, признаться честно, опасался, что сегодня они могут быть своими, а завтра попасть на разделочный стол мясника. Поэтому не пошли.

Религиозные фанатики подошли лучше всех. С виду дружелюбные, открытые. Улыбаются постоянно, но глаза пустые. Пока за рамки ничего выходящего не делают, их потерпеть можно. Однако, Егор не сомневался, что персоны общины попробуют что-то выкинуть из категории «Солнцестояния».

В мире Кузнечика, когда они с другим выживальщиком были вместе, не существовало никаких религиозных фанатиков, никаких людей. Только он, вторым номером устроившись на Kawasaki Никиты, и спутник неотъемлемый.
Безграничная трасса и могучие хвойные деревья по ее краям, образующие лесной массив. Изредка выползали из самой чащи мертвецы на рев мотора, но они не проблема — не догнали, не схватили.
Свиристелю и Кузнечику в попутчики достался только ветер. И отсутствие конечной точки на карте.

Егор любил вылазки, если на них был Никита. Впрочем, Никита был всегда. А вот Кузнечика в этот раз не взял.
Дебильная история приключилась перед этим на днях — с лестницы спускался и неудачно оступился. Кузнечик вниз покатился, как мячик, и в самом конце своего пути еще умудрился порезаться об осколки разбитого стекла.

***

— Сиди здесь, поправляйся. Я быстро управлюсь, и мы двинемся дальше в путь, а то община начинает и на меня дурно влиять. Эти хороводы, ежедневные молитвы, приторные улыбки и потертые буклеты – абсолютно все раздражает. Слышал, ты хотел в Карелии побывать?

Последний вечер у костра вдали от остальных. Егор еще тогда не знал, что пунктуальный Свиристель его обманет.
Ну, а пока, языки пламени завораживали своим танцем. Кузнечик зависал, фокусировал на них зрение и подносил к губам фильтр самокрутки, которую ему всучил Свиристель.
Зависимый Никита крутился как мог, экспериментируя и создавая, кажется, новую марку сигарет для нового мира. Кузнечик в принципе не курил и, если к этому прибавить нечто от Свиристеля, то получался убийственный эффект. Он горечью на кончике языка оставался, ядом по организму расходился — то расслаблял, то сводил мышцы; голову плотной завесой туман накрывал, мыслительные процессы замедлял, в животе будто кто-то дыру прожигал. Наверное, такой эффект от первой выкуренной сигареты в жизни.

А? Карелия?

— Да-а, а что хочешь ты?

— Я хочу ограбить банк.

Кузнечик завис, обдумывая сказанное. Не показалось же, нет? Бровь вопросительно выгнул и посмотрел на Свиристеля, словно на умалишенного.

— Нахрена тебе деньги? Они ценности более никакой в себе не несут. Забудь. Проехали.

Если безумие Никиты заключалось лишь в его абсурдных идеях, то Егор готов был потерпеть. Пока что. И все же ответ взглядом требовал ответ, будто от слов Свиристеля сейчас зависело их будущее.
Никита же в свою очередь рассмеялся, затыкаясь только для того, чтобы непонятным по своим свойствам дымом затянуться.

— Ха-ха, просто хочу этот закрыть, как его... Гельштат, во! В прошлой жизни не успел, но в этой обязательно вынесу кэш. Чтобы, как Бонни и Клайд, понимаешь?

Свиристель говорил с таким энтузиазмом, что хочешь не хочешь, а проникаться уверенными речами змея-искусителя начнешь. Возможно, так действовала на сознание ядреная смесь, которую намешал Свиристель и обозвал самокрутками. Отрава возвышала — Егор себя чувствовал сверхчеловеком, которому море по колено. 
Только вот тело в диссонансе с ощущениями было, но это мелочи.

— Тогда нам нужна Бонни, — Кузнечик протяжно хмыкнул, в мыслях своих зависая. И найдя в памяти свою роль, растянул губы в улыбке, — Рэймонд Гамильтон. Точно. Я буду им!

Свиристель звонко рассмеялся:

— Хорошо, а потом куда?

— На море. Зиму в Сибири не переживем.

С этим нельзя было не согласиться. Попробовать, конечно, можно было, но стоило ли так рисковать?

— В Сочи?

— В Абхазию.

Свиристель протяжно промычал, мол недурно.

***

День тянулся, словно издеваясь над Кузнечиком, но в итоге подошел к концу. Завтра должно быть лучше. Завтра прилетит Свиристель. Широко улыбаясь, он предложит поделить пополам спрятанное от сектанских глаз. Лапша быстрого приготовления, старые невкусные батончики, возможно, газировка. Никита делился всем: вещами, едой и пулями – это был своего рода ритуал. Мечты, как теплый свитер, они тоже носили на двоих.

Наверное, поэтому Егор ложился спать с чувством полного опустошения. Потерять всех в один момент – то еще испытание, но потерять того, кто пусть и иллюзорно, но заменял их – все равно, что лишиться конечности. Не самое приятное, особенно в апокалипсис, не так ли?

Кузнечик долго не мог уснуть, ворочаясь в постели. О нормальном сне уже давно можно было забыть. Когда под подушкой грелся кинжал, а под кроватью металлическая бита пылилась. Даже колючая проволока, брошенная посредине комнаты, не давала гарантий на выживание. Открыл глаза с утра – выиграл в лотерею.

Но сейчас проблема с тем, чтобы их закрыть.

Тусклые лиловые огоньки светили на последнем издыхании, освещая задумчивый лик Кузнечика. Гирлянды – его слабость; кто-то бы назвал это даже фетишем. Благо, что работает на батарейках. Раньше у Егора было причудливых огоньков на разный вкус и цвет, однако, сейчас приходилось довольствоваться малым. Как и музыкой, той, что на плеер старый закачена, которому много заряда не требовалось в отличие от смартфонов. Если гирлянда собственностью Егора была, то музыкальный раритет Свиристелю принадлежал, как и наушники, более похожие на змеиный клубок из-за своей запутанности. Признаться честно, Кузнечик разучился их распутывать.

В уши ударила знакомая песня группы t. A. T. u.

Еще бы. Егор по потоку своих воспоминаний перенеся в тот день; когда, спросив Свиристеля верит ли тот в Бога, получил в ответ: «Я люблю группу Тату», и дебильную улыбку. Никита всегда открыто съезжал с неудобных ему тем. Или притворялся дураком, потому что так было проще, наверное? Или в действительности был максимально странным.

В низкий потолок врезалась изящная струя дыма, а после растеклась по поверхности, как казалось, в замысловатые узоры. Самокрутку сохранил еще с прошлого раза и, видимо, не зря. Егор надеялся, что «яда» будет достаточно, чтобы его начало клонить в сон, параллельно припоминая и другие странности Никиты.

«Огоньки привычные гаснут и кончаются.
Только безразличные фонари качаются.
Мысли посторонние, лишние, не новые.
И потусторонние, заводные клоуны.»

В глаза ударяет свет неоновых вывесок. Некоторые из них трещат, оповещая о своем угасании. Кажется, все плохое позади. Егор не верит, но радость накрывает с головой, что он падает на колени и накрывает ладонями рот.

Это кошмар. Это был всего лишь кошмар.

Ни Свиристеля, ни зомби-апокалипсиса не существует – ни гребанных сектантов. Смех истерический по всему переулку проносится, пока Кузнечик бьет кулаком по асфальту, не чувствуя боли из-за переполняющей эйфории.

За спиной раздался шорох. С боку тоже. Кто-то наступил на пакет. Скорее всего, десятки глаз сейчас смотрят на Кузнечика, как на дурака.

Его потихоньку отпускает и накрывает непонимание: почему пустой переулок заполняют люди? Кто-то протягивает ему руку – костлявую, с висящими неаккуратно кусками плоти. Окончательно в чувства привело утробное рычание. Звуки доносились со всех сторон, но сливались в один единственный протяжный – мертвецы брали Кузнечика в плотное кольцо. Он медленно и нехотя поднимает светлую голову.

«Надо бежать, пока есть просвет между их телами. Я успею, если не буду тупить. Помнишь, как с пацанами в детстве на перегонки до гаражей?»

Мозг верный импульс посылал. Только до адресата не доходил – на щиколотки и запястья, будто тяжелые браслеты нацепили. Они к земле тянули и тянули!

Сейчас. Нет, не сейчас. Резко. Или попробовать незаметно? Зрачки бегали от одного разложившегося к другому, третьему и четвертому. Кузнечику жаль тех, кто еще недавно, как и он, дышал; лицо и свою историю имел, а теперь обречен по мертвой земле куклой бездушной бродить.

Однако, страх был сильнее жалости. Поэтому со словами «будь, что будет», Егор рванул вперед, буквально сбивая с ног преграду. Теперь главное не останавливаться.

«Небо уронит
Ночь на ладони.
Нас не догонят,
Нас не догонят.»

Мертвецы, как скримеры из шаблонных ужасов, выпрыгивали из каждого угла и оглушали криками, которые должны были созывать остальных на трапезу. И пытались неумело сбить Кузнечика с ног.

Неоновые вывески остались позади, кромешная темнота схватила в свои объятия, а Егор оказался в промышленной зоне. Из баррикад только контейнеры, до которых еще добраться надо. Кузнечик на ходу себя по одежде хлопает, в надежде найти подобие оружия. Нож-бабочка, вроде, лучше, чем ничего. Тем не менее, у Кузнечика от страха зубы стучат и ноги сводит – хоть бы не свалиться.

Он н и к о г д а не убивал их один.

Решающий удар всегда помогало наносить присутствие Свиристеля. Пока рядом была страховка, Егор выполнял виртуозные трюки с холодным оружием, но сейчас предпочитал маневрировать между контейнерами, нежели в бой вступать, из которого может выйти таким же проигравшим, как и оппоненты.

За спиной голос знакомый раздается, хоть Егор понять не может – кому он принадлежит?

«Поиграем? Раз-два-три, я иду тебя искать», – хриплый шепот эхом проносился по промзоне. Он принадлежал одному и одновременно всем. Кузнечик боялся, что сошел с ума, или зомби резко эволюционировали. Играть не хотелось, однако, прятаться пришлось. По пути чуть не споткнулся и не прочертил носом по асфальту. Что-то противно хрустнуло под подошвой кед, Егор поморщился и опустил глаза вниз. На земле лежала человеческая рука. Точнее, когда-то она была человеческой, а сейчас покрытая трупными пятнами, и что-то склизкое под ногой растекалось в лужу. Рука пальцами пыталась шевелить, да только Кузнечик ее хорошо своим весом придавил. Наверное, под контейнером зомби. Парень слегка наклонился, пытаясь заглянуть под контейнер – никого, будто конечность сама по себе существовала.

Такого просто не может быть. Однако, любопытство может стоить жизни, поэтому Егор выпрямился и лицом к лицу с ним встретитлся.

Дыхание задержал, пока и без того большие глаза округлялись, и казалось, что вот-вот выпадут из орбит.

Свиристель стоял слишком близко – настолько, что Егор мог разглядеть первые признаки разложения. Никита умер не так давно. Может, день-два назад. Его кожа не покрылась черными трещинами, а была похоже на фарфоровый сервиз в свете серебристой луны. Кузнечик смотрел на зомби с сожалением и уходил в отрицание, мотая головой. Егор так шокирован был, что лишь через пару минут заметил – держит оторванную конечность, а Свиристель без руки стоит.

Нервно сглатывает и аккуратно, без лишних движений, протягивает конечность хозяину. Однако, та ему неинтересна.

— Никит, ну ты чего, э? Прикалываешься, да? Прекращай давай, я домой хочу. И руку на место поставь, она меня пугает, ты же не конструктор-лего.

Всего один резкий рывок. Этого мертвецу достаточно, чтобы за волосы на затылке схватить и притянуть к себе. Долго добычу так не удержать, благо, инстинкты необъяснимые руководят. Зубы в кожу на шее вонзаются, челюсть смыкается, и сонная артерия разгрызается. Существо пытается утолить голод, но невозможно, в животе будто дыра.

Кузнечик вскочил с кровати и схватился в панике за горло – целое! Всего лишь сон.

Утро слишком ранее, но обратно Кузнечик не заснул – волнение мешало. Первым делом, он вышел и подошел к воротам, где всегда были постовые.

«Все еще не пришли», — Егор часто к ним подходил за последние дни, поэтому ответ был готов заранее.

За день он пойдет еще несколько раз и получит тоже самое.

Чтобы как-то себя отвлечь, Кузнечик достал оружие из их с Никитой личного хранилища и принялся перебирать, попутно кидая пистолет, леску и ножи в рюкзак.

«Сейчас я соберу и надумаю уйти. Сработает закон подлости. Свиристель вернется», — но это не помогло. Ночь наступила более беспокойная, чем до этого; Кузнечик глаза сомкнул на часа три от силы.

На этот раз в своем сне он оказался в душном Техасе. Поднимая сапогами дорожную пыль, он убегал от рейнджеров. Благо, в какой-то момент умудрился и оторваться, прячась за деревянную постройку. Послышался противный скрип досок; шершавая ладонь накрыла запястье, стиснула его так, что ногти впились в кожу.

Кузнечик был раздражен, поэтому ствол его кольта уперся в грудь шерифа. Поймали. Но убийство усугубит и без того дерьмовое положение, поэтому Егор думает сдаться, несмотря на то, что палец уже давит на курок. Тело шерифа медленно сползает на землю, по другую сторону Кузнечик видит Свиристеля с вытянутой рукой, в которой был револьвер.

— Ты стрелял или я?

Спросил Егор у напарника, словно это имело какое-то значение. Свиристель его не слышал, хоть и подбежал ближе, схватил за руку, которую несколько минут назад сжимал шериф, и задрал рукав рубашки. Кузнечик увидел алые полосы, словно его не человек, а зверь какой-то разодрал. Раны глубокие, но боли почему-то не чувствовал.

— Тебя цапнул зомби, — заключил Свиристель, сводя брови к переносице.

Этого просто не может быть.

***

Кузнечик стоял напротив забора на заднем дворе поселения — уже не из сетки, а бетонных панелей. Там обустроили кладбище, забор же служил мемориалом или братской могилой без тел. На нем писали имена тех, кто не возвращался. И не вернется уже никогда.

Сегодня на нем появилось имя Свиристеля и остальных из той группы. Егор сверлил взглядом кривые буквы, изучая те до малейшего миллиметра. В душе вакуум – ни горя, ни облегчения надпись на заборе не принесла. Эмоции будто покинули еще в последний день, но что-то обжигающее в груди было. Слабое пламя, которое без остатка сжигало способность что-либо чувствовать, будто старые фотографии.

Фотографии, сделанные на полароид.

Узнав про прошлое Егора, Свиристель к нему пристал: «Сфоткай- сфоткай! Чтобы красиво было!». А сам начинал кривляться. Это раздражало, в этом не было эстетики, и у Егора опускались руки. В уродливом мире ему не сделать красивый кадр, как бы не падал свет. И все же фотографировал, пока Никита его не повалил рядом с собой на пол и не отнял полароид.

– Ну-ка, дай я щелкну! Начало банды, которая надерет толпе зомби зад, и мы ее основатели, – одна рука упала на плечи Кузнечика, а вторую Свиристель вытянул в попытке получить что-то похожее на снимок. Чужое озорство, вызывало смех, который прокатывался по губам и оставался в сырых стенах общей комнаты. Егор вообще смотрел куда-то сторону, но выглядел естественно и весело. Разве это не тот самый идеальный кадр, за которым так упорно гнался фотограф?

Осознание пришло слишком поздно.

Хорошие фотографии летят на дно рюкзака.

Последняя попытка усидеть на одном месте. Кузнечик дает судьбе шанс, падая головой на мягкую подушку.

***

«Покажи, покажи, покажи», – за спиной стоит Свиристель и на ухо твердит одно и тоже. Они стоят на краю глубокой ямы, Кузнечик впереди. Он знает, что от него ждут прыжка. Ему страшно – всего один шаг в пустоту все решает. Белый саван в полете тело окутывает – ткань скользит по безмятежному лицу. Егор прикрывает глаза и более не может пошевелить руками.

Помимо Свиристеля над ямой стояли мертвецы – все они требовали зрелище, искусства.

Глухой удар о землю, в могилу летят хвойные ветки – от них исходит резкий запах. Следом, ярко-рыжие грозди ягод. Лишь после этого, выпускают птиц, которые синхронно стаей пикируют вниз. Острыми клювами они вонзаются в тело через ткань савана. Похоронное одеяние местами становится теплым и липким от выступивших на нем красных пятен.

Зомби наверху ликуют, берут по горсти земли в руки и кидают в яму.

Опять сон не дольше, чем на три часа. Глаза красные слипаются, но Егор не может и дальше изводить себя. Солнце только дало намек на свое появления, а Кузнечик уже шел по пустой улице поселения. Миновав постовых и забор из сетки рабицы, он открыл дверь Вольво. Осталось дело за малым – завести эту груду металла.

«Здесь ловить больше нечего», – Егор кидает тяжелый рюкзак на пустое пассажирское место, а сам садится на водительское.

Страшно выходить в мир без привычной подстраховки, но Кузнечик вытягивает этот билет в один конец, соединяя нужные провода.

Спустя две недели

Егор кинул тяжелый рюкзак на пассажирское место старенького Вольво. Сильные смуглые руки словили тяжесть и прижали ее к груди.

– Эй, ты не мог закинуть в багажник?! Ну крайний случай поставить назад, к другому рюкзаку, – возмущение Свиристеля так звонко разнеслось по салону, что Кузнечик поморщил нос от секундного импульса боли в голове. Да пофиг на боль! Если на зов этого шумного, выйдут любопытные люди, пока владельцы Вольво делают стоянку после очередного дела, Егор задушит собственными руками и его, и свидетелей.

– Слышь, это у тебя там гельштаты всякие не закрыты, а банк почему-то граблю я! Мог бы спасибо сказать, – Кузнечик плюхнулся на водительское место и развел руками, удивляясь в очередной раз беспечности и безответности своего напарника. Мог хотя бы машину завести! А если полиция? Погоня и... Срок? Нет. Кузнечику нельзя в тюрьму – он совершил преступлений на триста шестьдесят два года или на электрический стул. Или что здесь практикуют? Черт. Егор сначала потер ладонью лицо, потом хлопнул ею себя по щеке. Снова теряет связь с реальностью. Нельзя-нельзя.

– Мне, между прочим, голову чуть не прострелили. Дебильный рейнджер!

Удар на сей раз пришёлся по рулю – еще бы чуть-чуть, и попал по клаксону. Тогда бы свидетелей было не избежать Никита виновато опустил голову, избегая зрительного контакта. Если бы он только мог покинуть машину, то не за что бы не бросил Егора.

– Ты его хоть убил?

Вина, пожирающая изнутри, словно червь, никуда не исчезла. Свиристель корил себя тихо, прячась по углам собственного сознания, будто Кузнечик мог в чужие мысли проникать и читать их. Из-за амбиций Никиты, он потерял себя – погряз в грязи, стал непослушным и неудобным, научился твердо в руках держать оружие.

– Да. И сотрудников банка, не ссы, – сухо ответил Егор, сверля пустым взглядом то, что находилось по ту сторону лобового стекла. Никита ощущал раздражение товарища каждым сантиметром своего тела – оно прокатилось мелкими разрядами до самых кончиков пальцев.

Общаться с Кузнечиком, все равно, что кататься на американских горках – не знаешь, в какой момент дух захватит и захочется кричать. Также Свиристель не знал, когда Егор возьмет его под прицел, но варианта такого отнюдь не исключал.

– Братан, ты бредишь по ночам. Кричишь: «зомби-зомби!». Убегаешь от реальности, срываешься, ведешь себя импульсивно – дальше будет хуже, – Егор сперва фыркнул, затем рассмеялся – от души истерично. Он понимал, к чему ведет Никита, и противился.

– Нет, – Кузнечик отрицательно помотал головой, – Я не буду принимать антидепрессанты. Ты, блять, понятия не имеешь, чего они меня лишат!

Имел. Но вслух ничего не сказал. Приходилось глотать слова, многое не озвучивать, чтобы ненароком не угодить на минное поле.

Некогда перспективный фотограф перестал видеть краски мира. Все было, как в черно-белом кино. И виноват в этом Никита, тащивший Кузнечика за собой на дно двухметровой ямы.

Свиристель не раз пытался уйти, но его каждый раз останавливали и возвращали. Наверное, это правильно. Кузнечику ведь не выжить одному.

– Куда мы дальше?

Никита не акцентировал долго внимание на состоянии Егора – проще было попытаться отвлечь и заговорить зубы. Хотелось положить ладонь на плечо Кузнечика и сжать его, давая мнимую поддержку. Но н е л ь з я нарушать правила и г р ы.

Если Свиристель хоть пальцем дотронется, то на экране высветится «Game over», и круг новый начнется.

Кузнечик прикрыл глаза, откинулся назад, врезаясь затылком в подголовник, и попытался выровнять свое дыхание. Раз. Два. Три. Кажется, отпускало.

– В Абхазию, – ответил он уже спокойно, заводя в машину, – Не хочу встречать зиму в Сибири.

Мимолетный взгляд в зеркало бокового вида – какая-то парочка вышла на дорогу. Они шли и смеялись, мужчина обнимал за талию свою спутницу и прижимал к себе.

– Ты же не будешь их убивать? Они мирные, братан, и нас, кажется, не заметили.

Испуганными глазами Свиристель посмотрел на Кузнечика, который убирал абсолютно всех свидетелей на своем пути. Однако, Егор кратко мотнул головой и ударил по газам, набирая скорость.

Ровная трасса, вековые деревья по ее краям – Вольво мчит вперед, оставляя где-то далеко позади двух любопытных мертвецов, которые вышли на дорогу. На пустом пассажирском месте лежит рюкзак.

———————————————————————————
«Мы с Клайдом оба стреляли. Это мог быть один из нас. Или оба».

Рэймонд Гамильтон был членом печально известной Банды Барроу в начале 1930-х гг. Он получил тюремное заключение сроком на 362 года и был казнен на электрическом стуле, к которому спокойно подошел и сказал: «Ну, всем до свидания».