ГОРСТЬ ЗЕМЛИ
Верно говорят люди: растешь без отца — ты один раз сирота, растешь без матери —сирота десять раз. А ребенок без отца и без матери похож на одинокую тучку: ветержизни швыряет его в разные стороны, гонит куда попало. Хорошо еще, если повезет иприбьешься к добрым людям — тогда хоть твое беззащитное сердце не ожесточится, незаледенеет от равнодушия и холода горькой судьбы. Окажешься рядом с женщиной, укоторой отзывчивая душа и мягкие, нежные, как щелк, руки — она заменит тебе мать,накормит, обогреет и приласкает. Окажешься рядом с мужчиной, сердобольным имудрым,— он научит тебя терпеливо и гордо преодолевать все невзгоды... Мне повезло.Встретились на мое счастье такие вот добрые люди, и сиротское детство мое прошловозле них. Да, да, не удивляйтесь! Кто-кто, а я-то уж знаю, что это такое — колючкисиротства, не раз походил по ним босиком, не раз засыпал с этим леденящим душусиротством за пазухой, украдкой размазывая по щекам тяжелые едкие слезы. И все жевидите — вырос. И вырос только по доброте людей, у которых был крепкий крар, что унас, абазинцев, означает святую верность человека человеку.
То, что происходит с нами в детстве, особенно хорошо помнится. А это случилось тогда,когда мне было лет шесть. Жил я тогда у самых близких мне людей — Нафисы и Ахмеда,которых я справедливо считал родными. Все-все я помню и вижу, как сейчас. Былпоздний вечер. Хотелось спать. Добрая Нафиса стелила мне постель. Вдруг в комнатувошел Ахмед. Всегда спокойный, неторопливый и рассудительный, он был в тот вечерхмурый, чернее тучи. Ахмед не улыбнулся мне, как обычно, и быстро подошел к Нафисеи вполголоса спросил:
— Мальчика собрала? Пароход отчаливает через четыре часа.
— Но ведь ты же говорил, Ахмед, что пароход пойдет только завтра,— растерянноответила Нафиса.
— Я тут ни при чем, Нафиса. Не знаю, почему все изменилось. Собирайтесь.
Нафиса с тревогой посмотрела на меня и с какой-то непривычной твердостью сказала:
— Хорошо, Ахмед, сейчас соберемся. Но запомни, что я тебе скажу. До этой минуты за мальчика мы отвечали вдвоем, мальчик был наш общий с тобой анамат(1) .А сейчас анамат переходит только в твои руки, ты один отвечаешь за него.
Нафиса обняла меня, прижала к своей теплой груди.
— Аллах твой попутчик, Ахмед, и где б ты ни был, пусть сердце аллаха будет и твоим сердцем. Ты не забыл, о чем просила нас Асият? Береги, Ахмед, талисманы мальчика, без них невозможно исполнить анамат.
— Ни о чем не беспокойся, Нафиса, ни о чем не беспокойся,— повторял Ахмед, пока Нафиса одевала меня.
— Да пошлет аллах вам легкую дорогу, Ахмед. Не знаю, как дождусь я твоего возвращения,— в глазах Нафисы заблестели слезы.
Никогда раньше я не видел, чтобы Нафиса плакала.
— Ничего, ничего, Нафиса,— успокаивал ее Ахмед. —
Но ты ведь понимаешь, я не вернусь, пока не выполню анамат, так и передай друзьям. Бзила[2]...
— Бзила, Ахмед, бзила. Да сохранит вас аллах!
— Пошли, маленький Толистан, пошли,— ласково сказал мне Ахмед и взял меня за руку.
Я поднял глаза и посмотрел на Нафису. Она сжала своими теплыми руками мою голову,наклонилась и посмотрела на меня... Нет, я не могу передать словами, какой это былвзгляд, хотя помню его всю жизнь. Одними глазами так не смотрят. Наверное, Нафисаглядела на меня своим сердцем — добрым и нежным, оплакивающим нашу разлуку.Когда она разжала свои руки, щеку мою обожгла ее слеза. Иногда мне кажется, что этамолчаливая, горячая слеза до сих пор не высохла на моей щеке.
Нафиса проводила нас до ворот. Ахмед взял меня на руки и быстро зашагал куда-то.Видимо, я уснул и проснулся только утром. По-прежнему у Ахмеда на руках.Оглядевшись, я догадался, что мы сидим в какой-то огромной бочке. Мне стало страшно,я заплакал.
— Тише, тише, мой маленький Толистан,— умоляюще прошептал Ахмед.
— Скоро мывыйдем отсюда, поспи еще.
Но разве мог я успокоиться? Тесно, темно, так боюсь, что обхватил шею Ахмеда обеимируками. Он достал из кармана какой-то коричневый шарик и сунул мне в руки.
— Попробуй, Толистан, эту конфетку
После этого я ничего не помню. Очнулся уже вкакой-то комнате. Ахмед сидел с двумя незнакомыми мужчинами за низким столиком,который у нас называется айшва. Все трое ели, запивая еду из стаканов с чернойжидкостью, и приглушенно переговаривались. Я поднялся, подошел к Ахмеду и обхватилруками его колени — снизу вверх посмотрел на него. Он долго гладил меня по волосам,продолжал что-то рассказывать собеседникам. Потом посадил меня к себе на колени ипоцеловал.
— Ты хорошо поспал, Толистан, а теперь поешь так же хорошо. Давай, давай, будьнастоящим мужчиной.В этот момент душа моя заныла от какого-то неясного, недоброго предчувствия. Мне вдруг показалось, что Ахмед обязательно оставит меня здесь, в этой чужой комнате, счужими людьми. Я с силой отшвырнул конфеты, которые он заботливо положил передомной, обхватил его за шею и закричал, рыдая:
— Не оставляй меня, Ахмед, не оставляй! Поедем обратно к Нафисе.
Ахмед не рассердился. Он снова крепко прижал меня к себе.
— Не плачь, мой мальчик, не плачь. Будь мужчиной. Лучше послушай, что я тебе скажу.Вот этот дядя отвезет тебя к твоей маме, слышишь? — сказал Ахмед и показал настоящего рядом с ним высокого незнакомца. А тот, улыбнувшись, протянул ко мне руки.Ахмед высоко поднял меня и передал ему:
— Анамат, анамат,— торжественно, словно он клялся кому-то, отозвался незнакомец иприжал меня к своей широкой груди.
Я с ужасом и отчаянием смотрел на Ахмеда. Глаза его повлажнели. Тогда я впервыеувидел, как может плакать мужчина — без единого звука.
И тут я услышал пронзительный долгий гудок парохода. Ахмед мгновенно сорвался сместа и, даже не взглянув на меня, выбежал за дверь. Сердце мое сжалось до боли. Япопытался вывернуться из рук мужчины, чтобы побежать вслед за Ахмедом. Но все былонапрасно. Высокий незнакомец еще крепче прижал меня к себе и стал носить по комнате.