ГОРСТЬ ЗЕМЛИ (история талисманов)
Когда гудок парохода, недавно еще такой пронзительный и близкий, прозвучал совсемглухо, он посадил меня за столик и заставил поесть.
- А теперь, Толистан, и мы с тобой тронемся в путь,- сказал он, улыбаясь.
- Нет, никуда не пойду, буду ждать Ахмеда,- я снова заплакал.
Но мужчина сделал вид, будто не слышит моих дерзких слов.
- Пошли, пошли, я тебя посажу на коня.
Как он мог догадаться, что я очень любил лошадей? В детстве не было у меня радостнейтех минут, когда Ахмед поднимал меня и сажал на загривок коня. Я воображал себясильнее всех взрослых, сильнее самого Ахмеда, и душа моя замирала от восторга. Кактолько я услышал эти волшебные слова: «посажу на коня», сказанные незнакомцем, онсразу же перестал быть мне чужим, и я доверчиво улыбнулся ему. Не помню, сколько мыс ним скакали! Помню только, что на пути нашем возникали то острые скалы, тосверкающие ледники, то кипящие бурные реки. На опасных кручах мой спутник крепкодо боли прижимал меня к себе. Всю дорогу он рассказывал мне всякие истории про горыи речки, которые встречались нам, и объяснял, почему одна так называется, а другаяиначе.
- А теперь,- сказал он, когда мы отдыхали на большой поляне, полыхающей маками,-мы с тобой, мой мальчик, вступили на землю ашвуа. Здесь мы скажем псимлах[3] итронемся дальше.
- А что это, дядя, «ашвуа?» - спросил я.
- Ашвуа - это абазины. Мы в Турции их так называем. Твоя мама родилась на этойземле.
- И я увижу маму? - закричал я радостно.
Но он ничего не ответил мне, показал на какую-то гору впереди и сказал, что там живуторлы.До сих пор мне ясно видится тот двор на краю селения, куда мы с ним въехали, темаленькие ветхие домишки под соломенной крышей...Встретили нас двое - старик и старуха; не спрашивая ни о чем, старик расседлал инапоил нашего коня, а старушка усадила нас за стол и накормила. Потом мой спутникдолго говорил им что-то обо мне, чего я так и не понял тогда. А они внимательнослушали его, время от времени поглядывая в мою сторону, и вздыхали.
- Бедненький ты мой, сирота,- прошептала наконец старушка и провела рукой по моимволосам.
Тут я впервые услышал это тоскливое слово «сирота». Я еще не знал, что оно значит, нопо тому, как она его произнесла, понял, что нет в этом слове ни тепла, ни надежды, нисвета. Да, вот так - и ребенок понимает по звукам, по голосу, что значит какое-нибудьновое слово. Хорошее, счастливое слово ведь никогда не скажут с печальным вздохом. Аесли тебе дают в руки всего лишь один хатык , гладят по головке и, вздохнув, говорятслово «сирота», какая может быть радость в твоей жизни? Конечно, в то время я былслишком мал, чтобы понимать это так, как сейчас, но все это я чувствовал, и сердце моесжималось от тоски и обиды.
- Пока мы живы, этот мальчик не будет сиротой,- сердито сказал старик, сажая меня ксебе на колени. - Забудь это страшное слово «сирота», никогда он не должен егослышать. Укладывай-ка лучше спать нашего мальчика.
Утром я сразу заметил - нашего коня нет во дворе. Тот, кто привез меня сюда, уехалнавсегда. Так я остался у стариков.С этими добрыми людьми я и правда не был сиротой. Таким душевным теплом и заботойокружили они меня, что вскоре я звал старушку Сатанию мамой, а Бубакира простодадой[4]. И мне стало казаться, будто я и раньше жил у них, в маленьком домике подсоломенной крышей. И ни разу не слышал я слово «сирота».
Я перезнакомился со всеми детьми этого небольшого аула, стал своим, подрастал вместес ними и вместе с ними пошел в школу. Учился я хорошо, лучше многих моихсверстников. Так все и шло бы, если бы не один случай.
Однажды... Один случай... Случайно... Наверное, в жизнь каждого человека врываютсяэти слова. Бывает, и судьба человека зависит от этих мгновений, все перевернут они в егодуше.Так вот, как часто бывает, а течение нескольких минут один незначительный случайперевернул все в моей душе, перепутал все и в моей жизни, даже сердце мое, кажетсямне, забилось по-другому, и я сразу повзрослел.
В то время я учился в пятом классе. К нам в школу пришли врачи делать прививку отоспы. Они вызывали нас по очереди. Когда я вошел в кабинет, врач отвернул ворот моейрубашки, как это он делал со всеми, и вдруг увидел тонкий шнурок на моей шее.
- Что это такое? - сурово спросил он и вытащил наружу три кожаных талисмана,висевших на шнурке под рубашкой.
- Это мои дуа, талисманы,- ответил я и почувствовал, как заполыхало огнем мое лицо.
- Сними-ка,- приказал мне стоявший рядом с врачом наш учитель арифметикиМхаматмирза[5].
Я послушно поднял руки и хотел снять талисманы, но тут будто наяву услышал почтизабытый мной дорогой голос Нафисы: «Береги, Ахмед, талисманы мальчика, без нихневозможно выполнить анамат». И мне ясно представилось ее лицо, ее прощальныйвзгляд, оплакивающий разлуку, и будто почувствовал горячую слезу Нафисы на своейщеке. «Береги, Ахмед, талисманы мальчика, без них невозможно выполнить анамат»,-эти слова бились в моем сознании, в моем сердце, вытесняя все остальное. «Почемудобрая Нафиса так говорила? Почему?» - безмолвно кричала моя душа, глаза застилалислезы, и я, оттолкнув учителя Мхаматмирзу, бросился на улицу.
Я бежал не разбирая дороги, а за мной по пятам гнались ребята из нашего класса. Черезнекоторое время я почувствовал, что топот поутих, но кто-то один настойчиво догонялменя. Оглянувшись, я успел разглядеть Хаджибекира, заводилу и отчаянного драчуна.Правда, в последнее время Хаджибекир остепенился, вступил в комсомол и теперь,видно, решил показать ребятам, что и на новом поприще он не имеет соперников.Конечно, он решил отобрать у меня мои талисманы. Из последних сил я рванул к оврагу,но Хаджибекир все-таки нагнал меня прямо у спуска. Своей длинной, сильной рукой онвцепился было в мое плечо, но я успел резко присесть, и Хаджибекир кубарем слетелвниз.Я мгновенно вскочил и побежал домой.
Ни на другой день, ни на следующий я не пошел в школу, решил, что вообще не пойдутуда. Хаджибекир каждый раз после занятий появлялся у нас и спрашивал моих стариков:
- Где же Толистан? Чего он прячется? Пусть явится в школу вместе со своими дуа, пустьпосмотрит нам в глаза и скажет, почему это он под пионерским галстуком носитталисманы?
- Нет его дома, уходи отсюда,- твердили каждый раз мои старики.
Так прошла неделя. И вдруг к нам в дверь постучался наш старый учитель родного языка,мой тезка Толистан.
- Можно войти? - спросил он за дверью, и, узнав его голос, я не посмел спрятаться отучителя, как от Хаджибекира. Учителя Толистана я любил.
- А-а, беглец ты этакий, тебя ли я вижу? - весело спросил учитель и улыбнулся мне.-Ну-ка, подойди ко мне поближе, не бойся, не бойся, я не собираюсь тебя бранить. Ты уменя всегда был самым прилежным учеником и, надеюсь, впредь тоже не подведешьменя.
Давно поседевший, но еще стройный и подтянутый, учитель Толистан никогда неповышал голоса, разговаривая с нами, детьми. Его темные, чуть насмешливые глазасветились какой-то особенной, всегда удивлявшей меня улыбкой - и доброй и властнойодновременно.
- Ну-ка, покажи мне, тезка, свои талисманы, из-за которых ты бросил школу. Мнеговорят, что они большие, почти как наши тетради, а я не верю, не бывает таких дуа,-сказал учитель Толистан, садясь на табуретку.
- Их нет у меня,- отважился соврать я.
- Ложь можно найти и сидя дома, зачем мне надо было для этого к тебе приходить? -рассмеялся он и посмотрел на меня своим особенным, проникающим в душу взглядом.
-Говорят, что кто-то искал след, хотя и видел голову. Но разве я похож на того глупца?Надо ли мне спрашивать, где эти дуа, если я вижу шнурок на твоей шее?
Сгорая от стыда,я-быстро вытащил свои талисманы, и они повисли поверх моей рубашки.
- Тоба, тоба![6] Никогда, никогда в жизни не видел я таких больших дуа!-воскликнулучитель Толистан с непритворным удивлением.- Откуда они у тебя, сынок?
- Не знаю,- пожал я плечами,- они всегда были у меня.
Он довольно долго рассматривал потертые кожаные прямоугольники, похожие наконверты. Потрогал пальцами крепкие нити, которыми они были защиты, и наконецподнялся с табуретки.
- Сынок, я кое-что понимаю в талисманах, но таких я нигде не встречал. Если тыдоверяешь мне, дай свои дуа. Только до вечера. Клянусь, я никому их не покажу ивозвращу сегодня же вечером.
После этих слов - «если ты мне доверяешь» - мог ли я отказать учителю Толистану?
Довольный, учитель Толистан положил их в свой портфель, улыбаясь, потрепал меня поволосам и ушел. И сразу же мне снова послышался голос Нафисы: «Береги, Ахмед,талисманы мальчика, без них невозможно выполнить анамат...» Мне показалось вдруг,что у меня отняли какую-то часть моего тела. Наверное, такое чувство может испытыватьчеловек, потерявший руку или ногу. Да, да, такое чувство испытывал и я, не ощущаяпривычной тяжести моих талисманов. И какая-то страшная пустота охватила меня...
Для того, кто ждет, минута становится часом, а час днем, говорят в народе. Этот деньпоказался мне месяцем. Я маялся, слонялся по двору и по дому, не мог найти себе места,а под вечер у наших ворот появилась какая-то маленькая девчушка. Она окликнула меня исказала:
- Учитель Толистан велел позвать тебя.
Оставив девочку у ворот, я опрометью бросился к дому, где жил учитель Толистан. Онждал меня во дворе и был, как мне показалось, чем-то взволнован.
- Молодец, что быстро пришел, сынок,- сказал он и повел меня в дом.
Когда мы вошли в комнату, он сел на диван и, пренебрегая обычаем, посадил меня,мальчишку, рядом с собой.
- Значит, ты, сынок, говоришь, что ничего не знаешь об этих дуа? - задумчиво спросилон и обнял меня за плечи.
- Не знаю,- еле слышно отозвался я, пытаясь понять, чем вызвано волнение учителяТолистана, всегда такого спокойного.
- И никто никогда ничего не говорил о них?
- Не говорил.
И снова послышался мне голос Нафисы... Я рассказал о ней учителю Толистану иповторил слова, сказанные Нафисой Ахмеду.
Учитель Толистан отстранил меня, поднялся с дивана, медленно прошелся по комнате. Неотрывая глаз я смотрел на него. Взгляд его был задумчивым, ушедшим в какие-тогрустные воспоминания.
- Нафиса, Нафиса, на тебя можно было положиться в любом деле,- наконец тихо,почти шепотом произнес учитель Толистан, и мне показалось, что в эту минуту он виделперед собой добрую Нафису.
- А что, ты тоже знаешь Нафису? - удивился я.
Учитель Толистан долго ничего не отвечал. Он вдруг стал серьезным, даже слегкапомрачнел, и при этом по лицу его прошла тень какого-то сильного душевного волнения.Лицо его побледнело, сделалось бесконечно усталым, как после тяжелой работы. Я дажеперепугался, глядя на него. Мне показалось, что в этом его долгом молчании, в этойтяжелой, предостерегающей тишине комнаты таится что-то такое, от чего я вот-вот могуоглохнуть и ослепнуть. И, как бы оберегая меня от безотчетного страха, учитель Толистанположил свою широкую ладонь мне на плечо, повел к тахте, усадил, сам сел рядом исказал:
- Нет, сынок, я Нафису никогда не видел. Я узнал о ней из этих вот листиков. Ихнаписала твоя мать, Толистан... - Он бережно прикрыл ладонью один из моихталисманов, лежащих на столике перед тахтой.- Я знал твою мать, сынок. Вот в этой жекомнате, где ты сидишь, я учил ее грамоте. Это было давно, еще в тысяча девять сотпятнадцатом году.
Эти слова учителя Толистана действительно оглушили меня. Я не мог вымолвить нислова, хотя в голове моей пронесся вихрь невыразимых словами чувств и вопросов. Аучитель, словно понимая мое состояние, продолжал:
- Давно это было, сынок, давно. Тогда не было на нашей земле ни Советской, власти, ниэтой школы, где вы теперь учитесь. Вместо школы медресе у нас было. Там однихмальчиков учили, да и то только арабскому языку и молитвам. А девочки вообще рослинеучами. И я тайком научил твою мать и двух ее подруг читать и писать. Знаешь ли ты,кто они, эти ее подруги? - Он улыбнулся, но взгляд его в эти мгновения снова был не сомной, а где-то далеко-далеко.- Ты знаешь их, сынок. Это учительница нашей школыНурхан и комсомольский секретарь Тима.
«Нурхан?..Тима?.. Неужели они видели моюмать?Сидели с ней рядом на этой вот самой потертой тахте?» - мысленно спрашивал я себя ине мог этому поверить и вообще не мог представить себе каких-то трех девочек, окоторых сказал учитель Толистан. Ну, Тиму, Нурхан я знал, конечно, часто видел, уважали побаивался,- обычное дело, я мальчишка - они взрослые.
А моя мать, какая же она? Какая? Наверное, я с такой мольбой посмотрел на учителяТолистана, что ему было совсем не трудно понять меня.
- Она была красавица, твоя мать, Толистан. Но не красота ее красила. Если бы ты могпредставить, какая она была трудолюбивая и любознательная. Бывало, сядет на эту воттахту, долго смотрит на меня, думая о чем-то... Потом решится, спросит... Каждый деньхотелось ей знать что-нибудь новое, хотелось научиться полезному, хоте лось сделатьлюдям доброе. Я это всегда видел, поэтому и любил ее, как родную... Сколько тебе летсейчас? - спросил он неожиданно.
- Двенадцать,- ответил я еле слышно.
- Да-а,- протянул он задумчиво,- значит, тринадцать лет прошло с тех пор, какпокинул родное гнездо твой дед Каплян... Поддался уговорам князя. И сам погиб,бедняга, и дочь свою Асият обрек на такие страдания...
При слове «страдания» и похолодел и вскочил, закрыв лицо руками. Боялся слез. Я понял,оно относилось к моей матери, которую я не знал, не видел никогда, но любил... Выпонимаете, наверное, как может любить мать детское сердце... Мне хотелось бежать,искать, найти ее, защитить, избавить от страданий. «Кто этот дед Каплян? Почему онпогиб? На какие страдания он обрек мою мать, Асият?»
А учитель Толистан, обнимая меня, сказал:
- Пусть тебе всегда сопутствует удача, сынок, за то, что ты сберег эти дуа. Если простосказать тебе, какая тайна открылась мне, ты, наверное, не поверишь. Поэтому лучше япрочту тебе все это, а ты выслушай внимательно, сердцем слушай, а не только ушами.
Учитель Толистан зажег керосиновую лампу, положил перед собой все три моихталисмана, достал из одноготоненькие листы, исписанные мелким почерком, и началчитать. Учитель Толистан читал, а я слушал,- то вспыхивая от гнева, то леденея отужаса. Каждое слово обжигало меня, каждое слово ранило мое сердце. Потом в жизнибыло у меня много разного - война с фашистами, ранения, плен, побег из плена... Новсе равно то потрясение, какое я испытал в тот вечер, в ту ночь, было тяжелее. Мы оба несомкнули глаз до рассвета. Учитель Толистан читал и читал, а я слушал... К рассвету,закончив чтение, он бережно сложил листки в кожаные чехлы, старательно зашил ихнитками и сказал мне:
- Я вот что думаю, сынок... ты должен был носить эти дуа на шее до тех пор, пока незнал их тайны. Теперь ты ее знаешь. Забирай свои дуа, спрячь куда-нибудь, но при себе недержи. Нельзя тебе с ними появляться в школе, а ты обязан учиться, понимаешь? Теперьвся тяжесть талисманов ляжет тебе на душу, но ничего, ты должен справиться, ведь тымужчина... - учитель Толистан улыбнулся и подмигнул мне.- Сегодня иди отдохни, азавтра с утра я жду тебя в школе.
В школу я так и не попал - после той ночи заболел и пролежал целый месяц. Сколько япередумал, сколько перестрадал, лежа в постели!Мои старики - Сатания и Бубакир - ухаживали за мной день и ночь, учитель Толистанежедневно после школьных уроков заглядывал к нам, подолгу сидел у моей постели,беседуя со стариками. Часто они вспоминали моего деда Капляна и маму Асият... Закрывглаза, я ловил и повторял про себя каждое слово, сказанное о моей матери. Мнепоказалось, что с закрытыми глазами все слышится лучше. А по ночам, когда я оставалсянаедине со своими мучительными думами, меня охватывало и точило, не давая ниминуты покоя, одно-единственное желание: как мне найти свою мать? «Надо бежать,бежать отсюда, перейти горы, переплыть море...» - убеждал я себя, и голова моя шлакругом. Я представлял себе, как утром я встану, тайком от всех, уйду из селения. Но,просыпаясь, я видел неизменно сидящего возле меня Бубакира, добрая Сатания кормиламеня, а потом приходил учитель Толистан... И все начиналось сначала, и мнеприходилось откладывать свой побег до следующего утра. День ото дня болезньотступала, сон стал крепче, и я, не отказываясь от мысли искать мать, все-таки понял, чтосначала мне нужно выздороветь, набраться сил. То ли учитель Толистан догадался о моихдушевных муках, то ли я проговорился в бреду, но только однажды, погладив меня поголове, он сказал:
- Вот что, тезка, ты и думать забудь о своей затее.
Я постарался сделать удивленное лицо, но он и бровью не повел.
- Вижу, вижу по твоим глазам, что собрался ты в далекую дорогу, меня не проведешь.Но пойми ты, неразумная голова, нельзя этого делать, да и бессмысленно. По падешь вмилицию в первом же большом городе. И зачем тебе бежать? Куда? - он немногопомолчал, будто выслушивая мой ответ, хотя я не проронил ни слова, и снова сказал: -Ну, вот видишь, ты и сам не знаешь, куда именно. И потом, знай: если ты убежишьотсюда, ты очень огорчишь свою мать, а о нас уж я и не говорю... Твоя мать хотела,чтобы ты жил здесь, на ее родине, на ее земле. И ты должен исполнить ее волю. Вспомни,ведь другие люди, ее друзья, исполнили все, о чем она их просила. Значит, и мы должныпоступить так же. Твоя мать, Асият,- сильная, умная. Она найдет тебя сама... А ты,Толистан, просто обязан продолжать ученье, к которому так стремилась наша Асият...
Он был во всем прав, мой учитель. Это я тоже понял, правда, не сразу, но все-таки понял,и понемногу боль моя по матери улеглась. Она не прошла, но стала постоянной,привычной, сжилась со мной.
Вскоре учитель Толистан пришел к нам с двумя молодыми женщинами. Конечно же, этобыли учительница Нурхан и наш комсомольский секретарь Тима. Они притащили мневсякой всячины - и конфеты, и пряники, и футбольный мяч, и книжки, и новенькийкостюм. Насколько я знал, очень строгая в школе, Нурхан подошла к моей постели,прижалась щекой к моей щеке. Целуя меня, сдержанная, строгая учительница Нурханплакала.А Тима, наша веселая, неугомонная Тима, приподняла меня за плечи, долговсматривалась в мое лицо.
- Бедная Асият, как же мы не могли догадаться, что это твой сын? Прости нас... -прошептала она.
Мне кажется, что никто, кроме меня, не услышал этих ее слов. Потом Тима тожепоцеловала меня и бережно уложила на подушку.
В дверь постучали, и в комнате появился долговязый Хаджибекир, а за ним ребята,которые гнались за мной, когда я убегал с талисманами. Хаджибекир виновато взглянулна меня и несмело улыбнулся. Явно смущены были и остальные ребята.
- Рассаживайтесь, рассаживайтесь, друзья,- сказал им учитель Толистан и подошел комне.
- Дай-ка, тезка, те самые дуа, за которые наш Хаджибекир хотел наподдать тебе.Я послушно вытащил из-под подушки мои талисманы и отдал учителю. Он распорол навсех трех нитки, поочередно вынул из каждого пожелтевшие листки, с великойосторожностью протянул их Нурхан.
- Душа моя, Нурхан, пожалуйста, прочти нам все это вслух. Тут сердце, тут судьбанашей дорогой Асият, тут судьба и других наших соплеменников на чужбине.
Побледневшая Нурхан села за стол, взяла первый листок, пробежала глазами и прижалаего к лицу. Нурхан долго-долго молчала, а все, кто был в комнате, ждали. Я тоже ждал,лежал не шелохнувшись, закрыв глаза. А когда в тишине зазвучал низкий, иногдасрывающийся от волнения голос Нурхан, мне почудилось, что это со мной говорит моя мать.