ЛИСТКИ ПЕРВОГО ТАЛИСМАНА
Почему плакал цветок
III
Пока была совсем маленькой, меня кормили грудью соседки — то одна, то другая, то
третья,— и каждая из них, наверное, казалась мне матерью. Представляю, сколько горя
хлебнул в ту пору мой отец... Бабушка Аруджан говорила, что ни разу он не выспался
вволю, ни разу не выпил с охотой и глотка воды. По-моему, нет на свете мужчины
беспомощней, чем тот, что остался один с грудным ребенком на руках. Но и младенец
когда-нибудь да вырастет.
И я подросла, и я начала ходить. Больше всех возилась со мной бабушка Аруджан:
кормила, поила, одевала. А иной раз, задумавшись о чем-то, подолгу глядела на меня,
тяжело вздыхая.
Помню, как радовалась я, когда она сажала меня на колени и напевала песенку или
рассказывала забавную сказку. Знала она их очень много. А как была довольна бабушка
Аруджан, когда научила меня подметать в доме и с горем пополам мыть посуду! Все чаще
стала она брать меня с собой на речку за водой и, зачерпнув маленькое ведерко, доверяла донести до дому. Я так и кружилась целыми днями возле ее юбки, в надежде сделать еще какое-нибудь чудо и услышать доброе слово.
И однажды бабушка Аруджан сказала, улыбаясь:
— Дочка, ты стала совсем умница. Знаешь, как порадуется твой отец, если ты сама
приготовишь ему поесть.
— А как приготовить? — удивилась я.
— А вот пойдем, моя умница, к плите, и я покажу тебе, как жарить яичницу. Пора, пора
тебе научиться готовить отцу, нечего ему заниматься женскими делами.
Дома бабушка Аруджан вложила в мою руку одно яйцо:
— Ударь им о край миски, оно и разобьется.
Я поднесла яйцо к миске и еле прикоснулась им к краю, но яйцо осталось целехонько.
Тогда бабушка Аруджан своей шершавой рукой взяла мою руку и ударила о край миски. С
замиранием сердца смотрела я на треснувшее яйцо. Бабушка Аруджан ловким движением
согнула мой палец, он тотчас раздвинул скорлупу, и желтое яйцо плюхнулось в миску. Я
глядела на него во все глаза, а бабушка Аруджан смеялась, и глаза ее блестели, как у
наших молодых соседок. Так мы с ней отправили в миску несколько яиц. Затем она
терпеливо показала мне, как надо взболтать ложкой белок и желток. Руку мою она снова
держала в своей и так долго и быстро водила ею, что рука моя с непривычки онемела. Но
зато уж я поняла эту премудрость.
— А теперь брось на сковородку кусочек жира.
Снова с ее помощью я достала из кувшина ложку жира и бросила на сковородку. Жир
зашипел и растаял, что, помню, очень удивило меня. Бабушка смеялась.
— А теперь, дитя мое,— продолжала она наставлять меня уму-разуму,— вылей все из
миски в сковородку, только не торопись, смотри же не уроки миску.
— Сейчас, сейчас,— напугалась я и в точности исполнила совет бабушки Аруджан.
Минута — и яичница была готова. Показывая мне, как осторожно надо снимать
сковородку с огня, бабушка Аруджан ласково приговаривала;
— Вот и вся премудрость, моя умница. А подумай, как будет радоваться твой отец, когда
узнает, чьи это руки готовили ему!
Помню, как посветлело усталое и хмурое лицо отца, когда он узнал, кто приготовил ему
ужин, как любовно смотрели на меня в тот вечер его глаза, обычно суровые и погасшие...
Да что и говорить! А какой я сама была счастливой, когда поняла, что сделала полезное
дело, как взрослые. Видно, первое настоящее дело всегда памятно, может, оно и есть
начало самого счастья — приносить пользу и радость другому.
Так с помощью бабушки Аруджан я семи лет от роду стала учиться вести домашнее
хозяйство. Долго еще она помогала мне, держала мои руки в своей шершавой твердой
руке, много еще житейской премудрости втолковывала до тех пор, пока я смогла
самостоятельно приготовить и еду, и хлопотать по дому. Да, вот такие были мои первые
шаги по жизни.
Еще одно вспоминается. Соседи часто говорили отцу:
— Каплян, зачем ты так маешься? Не гневи аллаха, смирись с судьбой своей,
предрешенной всевышним, и женись.
На это отец больше отмалчивался или заводил другой разговор. Но однажды я услышала,
как он говорил друзьям:
— Я поклялся себе, что у моей дочки не будет мачехи, пока не найдется такая же добрая и
красивая, как ее покойная мать. Да не встретил я еще такую.
То, что вылетает из одного рта, подхватывают сто, говорят в народе. После этого случая
никто не решался заговаривать с отцом о женитьбе.
А я незаметно, с легкой руки бабушки Аруджан, приноровилась со всем управляться: и
очаг разожгу, и воду принесу, и сготовлю, и даже одежду отцу перештопаю — все
успевала — как-никак мне пошел четырнадцатый год. И хмурый мой отец все чаще стал
улыбаться, глядя на меня. И соседи радовались, замечая мое усердие. Каждый старался
сказать мне доброе слово.
— Как похожа она на красавицу Гащенагуа и лицом и характером. Да позволит ей аллах
прожить подольше, чем покойнице,— говорили одни.
— Подумайте, и дочурка Капляна стала взрослой!
Вот что правда, то правда: кто выживет, все равно вырастет. Какая умница! И Капляну
счастье — так ухаживает за отцом, что ему не хочешь, да позавидуешь!
Одна только бабушка Аруджан ничего похожего не говорила. Что ни день она находила
для меня все новые и новые дела. Иногда мне казалось, что нет больше на свете такого
дела, за которое бы мы не брались. Но бабушка не унималась, и я старалась не отставать
от нее. Мне было так хорошо возле нее, вечно хлопотливой, с худым, в морщинках,
лицом. Оно так и светилось материнским теплом.
— Жизнь, дочка, не имеет ни дна, ни крыши,— повторяла она частенько.— И раскусишь
ее, да никуда от нее не денешься. Твое счастье, если научишься понимать, что к чему.
Все, что бы ни сказала бабушка Аруджан, нравилось мне, а от женских вздохов и
жалостливых слов соседей мне становилось не по себе. Не любила я, когда меня жалели.
Час от часу мне все больше хотелось угодить бабушке Аруджан, сделать хоть что-нибудь
хорошее для нее: то, бывало, земляной пол у нее побрызгаю и подмету, то воды принесу.
Каждый мой шаг бабушка Аруджан примечала, и тут же приходила ей на память
очередная житейская мудрость, которая потом не раз вспоминалась мне.
Однажды ранним утром я пошла по воду. Солнце только готовилось перебросить свои
стрелы через темный хребет гор. Река Инджиг весело кипела. Никогда ни прежде, ни
после не видела я Инджиг такой красивой и полноводной, как в то весеннее утро. И
брызги, и волны, и камни реки — все это серебрилось и сверкало, как в сказках бабушки
Аруджан. Пахнувший с гор ветерок, будто ласковая рука, перебирал мои волосы, а
добродушный говор воды проникал в самую душу и одурманивал ее какой-то сладкой,
неясной тревогой. Вот бывает же такое! И тебя тянет бежать куда-то вслед за
неугомонной водой, и тебе хочется тотчас сделать что-то необычное, хорошее, чего,
может, ты и не сумеешь...
Я поставила ведра на траву, вспыхнувшую зеленым огнем под первыми лучами,
оглянулась по сторонам и тихонько запела. Просто так запела, без слов, раньше я никогда
не пела, а в этот рассветный час меня так и потянуло запеть, и я сама удивлялась, что у
меня неплохо получается. И напева-то сейчас я не помню, только знаю, был он очень
красивый. И чудилось мне тогда, что добрая река Инджиг радостно вторит ему. Молодая
моя пора, юность моя, да видела ли я тебя наяву? Только и подала ты свой голос, только и
поманила издалека...
Когда я спела свою песню, позади кто-то сказал;
— О, Гащенагуа... душа моя!
— АЙ — воскликнула я с испугом и оглянулась.
Рядом со мной стояла красивая высокая женщина в богатом шелковом платье.
— О горе мне, не во сне ли я вижу все это. Тоба, тоба! Откуда такая красавица, чья ты
дочь? — спрашивала она.
Испугавшись, что женщина назвала меня именем моей матери, я никак не могла прийти в
себя и продолжала оглядываться по сторонам. Недалеко от нас на дороге стояла двуколка,
запряженная волами. От сердца отлегло, и я во все глаза рассматривала незнакомую
женщину.
— Если я хоть что-нибудь помню, ты дочь бедной Гащенагуа,— снова сказала она, не
дождавшись моего ответа.
— Да,— отозвалась я наконец.
Женщина печально вздохнула, ее жаркие черные глаза глядели куда-то мимо меня.
— Бедная моя Гащенагуа, твоя дочь похожа на тебя как две капли воды. Я сразу же узнала
твой чудный голос, который не слышала столько лет,— снова заговорила она, так же не
глядя на меня, будто рядом с ней стояла моя мать.—Видишь, я здесь, я прибежала
послушать тебя и стояла рядом, пока ты пела... И лицо твое вижу, и свет твоих глаз —
всем, всем твоя дочь на тебя похожа.
Потрясенная этими словами, я не могла и пальцем шевельнуть, сердце мое замирало от
страха. Наконец женщина взглянула на меня.
— А тебя как зовут, моя красавица?
— Асият,— ответила я, рассматривая переливающееся на солнце шелковое платье, туго
стянутое в талии.
— Сам аллах послал тебя мне, дитя мое. Я так счастлива, будто увидела твою бедную
мать. Красавица Гащенагуа ведь выросла в моем доме... И я любила ее как родную дочь.
Да откуда тебе это знать? Она покинула этот мир, когда ты была малюткой,— говорила
она мне, но я видела, что мысли ее где-то далеко-далеко.
Взяв мою руку, она погладила ее своей нежной белой рукой с розовыми блестящими
ногтями, каких я ни у кого никогда не видела.
— Какие хрупкие у тебя пальчики, точь-в-точь как у твоей бедной матери... А как живет
твой отец Каплян? Здоров ли?
— Здоров,— ответила я робко.
— Да сохранит его здоровье аллах. Передай Капляну, что княгиня Тамбихан справлялась
о его здоровье и шлет свои добрые пожелания. И еще скажи, что я просила отпустить
тебя ко мне в гости. Я живу совсем близко, в ауле Джатахабле.
Прощаясь со мной, княгиня Тамбихан обняла меня еще раз, в глазах ее блестели слезы.
В тот же день, когда солнце палило с самой середины неба, я возилась во дворе с
хворостом, у ворот появилась дальняя наша соседка Джансарыя и окликнула меня.
Только я двинулась к ней, как тут же обогнала меня бабушка Аруджан.
— Ты чего стала у ворот, Джансарыя, заходи, будь гостьей. Говори, говори, с чем
пожаловала?
— По милости аллаха я и так у вас в гостях,— ответила Джансарыя, не трогаясь с места.
— Меня прислали к девочке с хорошей вестью, да не знаю уж как и начать.
— С хорошей вестью чего же тянуть? — как-то не добро усмехнулась бабушка Аруджан.
— Неважно, как начнешь, а важно, что скажешь, говори же, Джансарыя.
— Жалко, жалко, что нет его, он обрадовался бы моей доброй вести,— продолжала
тянуть Джансарыя.
Но бабушка Аруджан стояла на своем.
— Что же так? Нет Капляна, зато мы дома. Говори, Джансарыя. Асият не маленькая, по
милости аллаха, она умница, все сама поймет как надо.
Высокая, худая Джансарыя поправила свой платок, с недоверием посмотрела на бабушку
Аруджан и, вздохнув, сказала:
— Та женщина, Асият, с которой ты виделась утром на реке, уважаемая во всей округе
княгиня Тамбихан из рода Уардоковых, приглашает тебя в свой дом. Видишь, какое
счастье к тебе привалило. Собирайся, собирайся Это ради памяти твоей покойной матери
княгиня Тамбихан берет тебя к себе. Кто же не знает, что красавица Гащенагуа росла у
княгини? Знала бы ты, какой это чудесный дом! Кому еще так повезет, как тебе? Кому
привалит такое счастье? Сегодня княгиня Тамбихан гостит у князей Лаевых, а завтра
поедет домой и тебя заберет. Собирайся же, счастливица!..
Джансарыя так тараторила, что я не могла вставить н словечка, а только глядела, как
быстро прыгают ее тонкие губы. Бабушка Аруджан тоже молчала, давая Джансарые
выговориться, но видно было, что добрая весть Джансарыи ей не по душе. Она, будто от
какой-то нестерпимой боли, то закрывала глаза, то пытливо посматривала на меня. Когда
Джансарыя умолкла, бабушка Аруджан скрестила на груди свои высохшие руки и сказала
ей:
— Да продлит аллах твои дни, Джансарыя,- за то, что не поленилась прийти к нам с
другого края селения. На тебя не обижаются наши сердца, пусть и твое сердце на нас не
обидится. А что я тебе сейчас скажу, передай той, которая тебя прислала, да слово в
слово.
— А что, Аруджан? — волнуясь, спросила Джансарыя.— Клянусь, я передам все, что ты
велишь.
— Так вот,— медленно проговорила бабушка Аруджан,— передай княгине из рода
Уардоковых так: если Уардоков Токан — князь, то Данджяров Каплян сам царь, если
Уардокова Тамбихан — княгиня, то Данджярова Асият — сама царица, слышишь,
Джансарыя? Потому что и в княжеском роду встречаются псазыiii, потому что и среди
нас, безродных, немало людей со светлой головой и щедрым сердцем. А княгиня
Уардокова Тамбихан самая бессовестная из всех псазов, каких я повидала на своем веку.
Нет, не переступит нога дочери безродного Данджярова Капляна грязный порог вашей
княгини из знатного рода, и близко Асият не подойдет к ее воротам. Пока я жива, и
мизинца ноги Асият не увидит в своем дворе бессовестная княгиня, хоть бы и самого
Капляна на свете не было. Да, без матери моя Асият, сирота, никто родную мать не
заменит. Но только и сухой хатык ее отца-бедняка слаще медовой воды княгини
Тамбихан. Ступай, моя милая, и передай своей госпоже мои слова.
Бабушка Аруджан сказала все это медленно и тихо, и непонятно было, сердится она на
Джансарыю или нет. Умела бабушка Аруджан так вот обуздать свой гнев и удивить своей
премудростью, в этом и была ее сила.
Джансарыя, не вымолвив ни слова, отшатнулась и понеслась по дороге, поминутно
оглядываясь, будто за ней кто гнался. А бабушка Аруджан обняла меня за плечи и повела
в дом.
— Идем, дочка, я расскажу тебе, почему я так рассердилась.
Мы вошли в комнату и сели у очага. И бабушка, задумчиво глядя на тлеющие в очаге
кизяки, рассказала мне правду о том, как княгиня Тамбихан отравила мою мать.
Вот так это было, вот тогда я впервые узнала об этом, хотя поначалу забежала вперед. И
сердце мое в тот час вспыхнуло ненавистью, как огонь в очаге, который бабушка Аруджан
то и дело поправляла кочергой.
«Поднимайся сейчас же, чего ты сидишь! Беги к княгине Тамбихан, вырви ей волосы,
выколи глаза, плюнь в лицо! Почему сегодня на берегу ты не разбила ей голову
коромыслом, почему не размозжила ее камнями, как гадюку? Торопись, торопись, только
месть тебя успокоит!» — стучало у меня в висках.
А бабушка Аруджан ничего не замечала и не спеша продолжала свой рассказ.
И у меня не было сил подняться и побежать, как приказывало мне сердце, я жадно ждала
ее последнего слова.
— Горькая судьба была у твоей матери,— вздохнула бабушка Аруджан и замолкла.
— А отец знает, что княгиня Тамбихан отравила маму? — со страхом прошептала я,
словно боялась, что отец может нас услышать.
— Конечно, дочка, он знает, да только он сказал людям: «Что же мне кинжал поднимать
против женщины? На моей голове папаха, а она носит шаль».
— Ну, если отцу папаха мешает, мне мой платок не помеха,— решительно сказала я,
поднимаясь с места.— Я сама отомщу за свою мать.
— Постой,— схватила меня за руку бабушка Аруджан и заставила сесть.— Не торопись,
ведь мы не знаем, где тот цветок, с которого змея брала яд, надо все хорошо обдумать.
Если кровник спешит, кровь проливается дважды. Ты еще молода, мало что понимаешь,
послушайся меня!
— Хорошо, бабушка, хорошо,— согласилась я, надеясь на ее мудрый совет. Но бабушка
Аруджан так больше мне ничего и не сказала.
Весь остаток этого тяжкого дня я не могла найти себе места. Вернулся домой отец, он
сразу же заметил, что я не в себе.
— Что случилось, Асият, ты не заболела?
— Нет, ничего,— ответила я.
— Не хитри, все равно вижу тебя насквозь,— продолжал настаивать отец.— Ну,
выкладывай, что тебя за душу тянет.
Слезы заволокли мне глаза, побежали по щекам, и, уткнувшись лицом в плечо отцу, я
горько зарыдала.
Он долго успокаивал меня, как умел, а потом я рассказала ему все, что было у меня на
сердце. То ли потому, что я задела самое больное место, то ли оттого, что его боль стала
теперь и моей болью, отец сгорбился, опустил голову и ни разу не взглянул на меня. Мне
хотелось услышать от него хоть слово, но он молчал. Так молча мы и просидели до
темноты и, даже не поужинав, легли спать. Всю ночь мне мерещилась моя бедная мать,
так и стояла у меня перед глазами.
Утром я попросила отца:
— Дада, отпусти меня к княгине Тамбихан в служанки.
— Не пущу, дочка,— строго ответил отец.— Знаю, не удержишься, будешь мстить за
мать, за тем и просишься. А ведь ты у меня одна на всем свете. Не пущу. Бедняку пустое
дело считаться с князьями. Увидишь сама, аллах отомстит ей за нас, не торопится он, у
него аркан длинный!
А мы с тобой уйдем отсюда. Она ведь не уймется, эта змея, не отстанет от тебя.
В то утро и бабушка Аруджан точь-в-точь повторила слова отца. Не знаю уж, сговорились
они меж собой или бабушка сама так же думала, но вскоре мы с отцом перебрались в аул
Бибаркт. Свой домишко отец продал, а в новом селении мы купили на эти деньги такой
же ветхий дом. Так из-за княгини Тамбихан пришлось нам с отцом оставить родное
гнездо. Мы покидали селение с такой тягостью, будто стены нашего старого дома лежали
у нас на плечах.